Вор сердца моего

Степану Михайловичу надобно было придти рано к царю, прямо опосля заутрени.* Вечером Азанчин места себе не находил, извёлся весь, опасаясь, что государь передумает отпускать Гурия. Да и вообще, переживал боярин за состояние парнишки, ибо сейчас он всё ещё в заключении. Как он там? Кормят ли да поят? Не бьют ли? Сердце сжималось у Степана Михайловича, когда представлял всё ж избитого да замученого татя базарного, а точнее-то сына опального боярина Шалина. Под утро всё ж Азанчин заснул. Да только сон-то его был зело страшный. Снилось боярину, будто бьют черноокого парнишку ногами да плетьми. Уворачивается он, как может, да безполезно. Потом уж, когда уходят бородатые мучители, сворачивается худенький юноша, словно кутёнок* маленький да лежит в луже крови. Степан Михайлович проснулся весь в поту да первым делом перекрестился, отгоняя сон нехороший. Али морок то был? "Всё хорошо! Сегодня Гурия отпустят уже. Ничего с ним там страшного не сделалось, в тюрьме-то, ежели только не кормили." -повторял вслух боярин Азанчин да позвал стремянного* , велел готовить коня к поездке. Сам же одел тёмный бархатный кафтан, чтоб царю яркими одеждами лишний раз очи не мозолить да не гневить его. И без того-то государь иногда ведёт себя словно бесноватый. Сидя уже суток этак двое в темнице, Гурий зело хотел есть да полностью продрог. Холод да сырость, плесенью пахнущая, заставляла паренька, сьёжившись, полусидеть-полулежать в уголке. В прошлую ночь мальчишка не спал вовсе, а в сию не выдержал да задремал. Шалин проснулся от толчка в спину. -Эй, вставай, кутёныш! -молвил мужик с полуседою густою бородою хриплым, зело неприятным голосом. -Чего надобно? -спросонья ответил Гурий. -А ты как думаеш?! -рявкнул бородач, и двое остальных, таковых же растрёпаных да немытых сидельцев заржали, словно кони. -Не разумею. -тихо сказал мальчишка, будто даже шопотом. -А вот сейчас поймёшь! -седобородый схватил Гурия за шкирку да поставил на ноги. Юноша весь сжался, вовсе не зная, чего ему и делать-то, ибо в одиночку-то ему с ними не справиться. "Хорошенький!" -сказал второй бугай с рыжею бородою да редкими, такового же цвета, волосами. Шалин хотел было вжатся в угол, да только рыжий встал перед ним. Парнишка остался стоять меж двумя тюремщиками не шелохнувшись, молча роняя слёзы горькие, адамантами катящиеся из чёрных очей. -Ты чегой то ревёшь, словно девица красная? -седой засмеялся. -А он и есть девица! -ответствовал рыжий, и все они вновь заржали, скалясь желтыми зубами. Седобородый схватил парнишку за волосы да толкнул со всей силы, что тот аж упал на колени да ткнулся лицом в грязный пол. "А ну, подними голову!" -рявкнул разбойник, вновь схватив Гурия за волосы да попутно стягивая свои драные да грязные холщовые штаны цвета серого, будто два года не стиранные. Мужик ткнул парнишку в свой немытый уд* лицом. "Открой ротик!" -мягко молвил разбойник, езидно ухмыляясь. Гурий стиснул зубы да неистово замотал головою. "А ну, открывай, я сказал!" -заорал седой, а рыжий взял Шалина за волосы да потянул назад. "Больно!" -вскрикнул мальчишка, а седобородый схватил его за челюсть. "Вот и хорошо! Не ломайся! Хуже будет!" -молвил обидчик, тыкая своим удом в лицо парня. Юноша покорно взял сей уд в рот, опасаясь, что его будут сильно бить. "Умница!" -"похвалил" мальчишку насильник да погладил его по волосам чёрным шёлковым. Рыжий недоумённо глядел на седого, а затем подойдя к Гурию, стащил с него штаны. Мальчишка и хотел бы хоть чего-то сказать али крикнуть, да не мог, и посему только лишь замычал. Рыжеволосый разбойник, хлопнув по нагому заду юноши, снял свои порты до колен да грубо овладел Шалиным. Паренёк вскрикнул от пронзившей его боли, а поскольку его рот был занят, он только заскулил, словно собака, кою пнули сапогом под рёбра, а из очей чёрных полились слёзы, и не только от боли, а ещё и от того, что уже давился немытым удом седого, да и от унижения заодно. Третий сиделец со своего места не встал, да и вовсе сидел не шелохнувшись, как бы наблюдая за сим действом срамным да противным будто б с недовольством. Когда седобородый закончил своё непристойное зело занятие, Гурий закашлялся, стараясь ртом хватать воздух да дышать как можно глубже. Слёзы да слюни текли на пол, лицо юноши сталось красным, словно мак степной, а взгляд бешеным. Он пытался отдышатся, да получалось сие с трудом. Рыжий тоже закончил срамное деяние, шлёпгул Шалина по заду да, нацепив штаны, сел к стенке, расссматривая полунагого измученного Гурия да мерзко ухмыляясь. -А ты чего, Ерёма, сидишь?! Твоя очередь! Хороший парнишка, ладный! -рыжий засмеялся, али скорее заржал, да посмотрел на третьего приятеля. -Не хочу! Я только с девками. -Еремей поправил русые волосы да отвернулся. -Зря! Как хочеш... -седой потянулся да лёг на грязный тюфяк, служащей ему местом спальным. Гурий, роняя горькие слёзы, молча оделся да отполз в свой угол. Отвернувшись, юноша закрылся тряпкою прямо с головою, да только лишь изредка всхлипывал. Через некоторое время, когда удоволенные седой да рыжий заснули, Еремей набрал ковшик воды из ведра, что стоял в углу да подошёл к лежащему Гурию. "Попей!" -сказал русобородый, да ответа не получил, ибо парень даже не шелохнулся. "Попей!" -ещё раз молвил Ерёма. Шалин действительно зело хотел пить, ибо во рту было премерзко, словно толпа котов ходила. Он взял да выпил всё до дна, почувствовав небольшое облегчение в горле и, печально глянув в глаза русоволосому разбойнику, вновь отвернулся. Царь был зело не в настроение, да всё ж, Азанчина принял. Указ, чтоб сына боярина Шалина, ныне казнёного, отпустили он подписал, да послал вместе с рындою*, что недалече находился. Со Степаном Михайловичем долго говорить не стал. Правда, напомнил, что ежели его новый подопечный чего нехорошего содеет, то боярин головою своею отвечает. Отдал государь также приказ о возращении вотчины Шалиных Гурию Максимовичу. Написан был и приказ о снятии опалы родовой с семьи Шалиных. А сие означало, что Гурий Максимович может занимать должности при дворе царском аль в войсках. Также царь Евстафий изъявил желание через месяц видеть юного Шалина у себя. Он хотел посмотреть, что за паренёк, каков он нравом, каковые умения да знания у него имеются, окромя как красть калиты на базаре. Желал государь убедится, что в отца не пошёл он, и не зря его отпускает. Кстати, на внешность юноши Евстафий тоже зело хотел поглядеть. В отца ли он пошёл?Так же хорош наружностью?! Азанчину же повелел государь обучать мальчишку по возможности. Степан Михайлович пообещал выполнить все приказы, ещё раз поблагодарил за милость царскую да пошёл скорее забирать Гурия из темницы. Гурий лежал почти не шевелясь, отвернувшись от своих мучителей, когда дверь отворилась, и надзиратель крикнул хриплым голосом: -Шалин Гурий, на выход! И побыстрее! -Кто? -переспросил паренёк, привстав да приподняв голову. -Я? -Ну а кто ж ещё! -рявкнул охранник. "Ну хоть перед смертушкою удовольствие успел получить!" -заржал седой, аж захрюкав. Мальчишка глянул на него хмуро да злобно, да вышел прочь, съёжившись будто б от холода. Впрочем, там и так было зело не тепло. Надзиратель вывел Гурия на улицу, где его уже ожидал боярин Азанчин. -Гурий! -крикнул Степан Михайлович да замахал рукою. Юноша удивился было, завидев боярина. Уж кого он тут не ожидал увидеть, так это Азанчина. Не понимал Шалин зачем Степан Михайлович явился. Чего ему до татя базарного? Какое дело? Конечно, по сравнению с другими, боярин был хорошим человеком, добрым. Не стал мальчонку под суд отдавать, а просто подержал у себя дома взаперти в наказание и даже не выпорол и не побил, как обещался. Да только теперича-то зачем ему за ним, воришкою, приходить? Да и вовсе - как он узнал, что Гурий здесь? Сие озадачило парнишку. И всё ж, он помахал в ответ. Охранник поглядел сначала на Шалина, затем на боярина, плюнул да, развернувшись, ушёл. Юноша подошёл к Степану Михайловичу да, опустив голову, молча встал, правда, тихо поздоровавшись. -Я за тобою! -сказал Азанчин, накидывая на худенькие мальчишеские плечи свою шубу. -Зачем? -спокойно спросил Гурий. -Ты поедешь со мною! Я искал тебя, узнавал где ты находишься и чего с тобою случилося... Мне поведали, что тебя за татьбу забрали да наказать хотят... Я упросил царя Евстафия того не делать, ибо ты не виновен в своём нынешнем положении. Он согласился. Правда, у него условие было одно... Но об том позжее! Идём, а то замёрзнешь ведь! -ответствовал Степан Михайлович, глядя на съёжившегося под его шубою Гурия. -Зачем я тебе нужен? Других дел нету чего ль, как помогать татю? -со злобою в голосе спросил мальчишка, и прозрачные солёные капли потекли по щекам. -Ты не тать! Ты - сын боярина Шалина, пущай и орального! -ответствовал спокойно Азанчин. -Только потому? -нахмурился Гурий да поплёлся к коню боярина, прихрамывая. -Не только. Я просто... Ты неплохой человек и не должён страдать за грехи отца своего непутёвого. Степан Михайлович посмотрел на солёные дорожки от слёз на лице юноши, на походку хромающую да понял, что с ним чего-то приключилося. Да спрашивать, всё ж, не стал, ибо не хотел сейчас тревожить парнишку. Вот отмоется, успокоится - тогда и поспрашать надобно. Но не сейчас! А ежели захочет, то сам по дороге расскажет. Они подошли к коню. Степан Михайлович помог влезть Шалину на лошадь, посадив его скорее, как девицу в странах западных, сам же сел в седло. Следом поскакал на своей сивой кобыле и стремянный боярина. До вотчины Азанчина они добрались быстро. Степан Михайлович приказал челяди натопить баню, найти чистую одёжу для Гурия да готовить яства к вечерней трапезе. Стремянный боярина помог Гурию вымыться да отдал одёжу, коя нашлась у боярина по размеру. За ужином Азанчин рассказал Шалину об своей поездке к царю для того, чтоб его, Гурия, помиловали. Поведал Степан Михайлович и об том, что упросил государя возвратить юноше вотчину да снять опалу с Шалина-младшего, ибо даже в Писании Святом* сказано, что сын за отца ответа не держит. Правда, пришлось поведать и про требование Евстафия. Сказал царь, что ежели Гурий по стопам отца пойдёт, во мздоимство да казнокрадство ударится - им обоим, и самому юному Шалину, и боярину Азанчину головы не сносить, ибо Степан Михайлович поручился за мальчишку. -Так отчего ж тогда поручился, ежели сам сомневаешься в моей честности?! Я ж тать базарный. А вдруг и там, при дворе царском, красть буду, как отец мой покойный? -с вызовом каким-то молвил Гурий, глядя своими чёрными очами в очи боярина. -Я счёл, что ты честный, не обманешь ни меня, ни государя. Я верю тебе! -ответствовал Степан Михайлович да предложил Шалину идти спать, ибо видно было по всему облику юноши, что он устал да, видимо, не выспался. -Благодарю за доверие. -тихо молвил Гурий. -Я постараюсь! Шалин опустил голову, закрывая волосами цвета воронова крыла лицо да тихонько заплакал. -Да ты чего? Я не из гордыни своей сие сделал, а ради тебя! -Азанчин погладил мальчишку по голове. -Там, в заключении, тебя били? -Нет. -вздохнул юноша черноокий. -А чего хромаешь тогда? -Упал. -обманул боярина Гурий, не желая рассказывать об унижении своём. Поавда, Степан Михайлович и так догадывался. Посидев ещё немного, Азанчин проводил Гурия в горницу, что была выделена для него, та самая, в коей он сидел в наказание за кражу калиты*. А боярин Азанчин направился к себе, помолился да лёг в постель. Степан Михайлович уснул достаточно быстро, ибо Шалин уже в безопасности, у него дома, а значит и безпокоиться не об чем пока что. А вот юноша долго не спал, то вспоминая об унижениях в темнице, то об поцелуях Азанчина в прошлую их встречу, ежели можно так сказать, то о поступке благородном, что совершил Степан Михайлович по отношению к нему, к Гурию. И зачем знатному человеку надобно поручаться за малознакомого парнишку, да ещё сына опального боярина?! Нежто доброта душевная али справедливость в боярине Азанчине взыграла? Али... чего-то иное?! Нет! Об таковом и думать не стоит. И всё ж, Гурий думал об том самом, ибо и он с какою-то радостью да трепетом вспоминал то лобзание, когда Степан Михайлович не знал, как юношу заставить замолчать.