Вор сердца моего

Ещё день Азанчин с Гурием отдыхали, а уж затем направились в вотчину Шалиных, коя сейчас никем не управлялась, терем пустовал, а крестьяне жили сами по себе без хозяйской приглядки. Правда, за то время, что вотчина пребывала без боярской семьи, за теремом приглядывала вся та же челядь, что и при опальном боярине Максиме Шалине. Уж больно жалко им было глядеть, как разрушается такая красота. И поэтому мужики чинили, подкрашивали, убирали плесень со стен в самом тереме, а баба мыли полы, чистили ковры да скатерти, протирали пыль. Посему, когда боярин Азанчин с Гурием приехали в вотчину Шалиных - дома была весьма чисто да вполне можно проживать. Азанчин разыскал тех, кто ухаживал за вотчиною да отдал приказ готовить яства. Степан Михайлович, к тому ж, разъяснил им, что отныне Гурий Максимович Шалин здесь полноправный хозяин, вотчину ему царь возвратил, и посему они будут обязаны подчиняться новому барину, слушать его приказы да называть юношу по имени да по отчеству, ибо он сын боярина Максима Алексеевича Шалина. Народ даже был рад тому, что здесь отныне появится барин, а вотчина да терем не опустеют, и в скором времени всё и в самом доме, и в округе преобразиться. Когда обед был уж готов, и Степан Михайлович с Гурием поели, решили они пойти прогуляться да осмотреть окрестности заодно. -Ты помнишь свою вотчину родную? Узнаёшь? -спросил боярин Азанчин. -Плохо помню. Смутно совсем. -ответствовал Шалин да поёжился. -Замёрз чего ль? -улыбнулся Степан Михайлович да накинул свою шубу на плечи юноши. -Не надобно. Давай уж лучше возвратимся в хоромы, там уже натоплено. -Гурий хотел было отдать шубу обратно боярину, да только тот отмахнулся. На землю уже опускался холодный туман, и посему и вправду надобно было возвращаться, ибо сталось сыро да зябко, да потемнело совсем на улице. В сию ночь Гурий уже спал получше, хотя и просыпался ближе к утру ото сна неприятного, в коем вновь был рыжий да седой. Следующую седмицу боярин Азанчин провёл в вотчине Шалина, помогая ему управляться с челядью да крестьянами, да поучая уму-разуму. За то время Гурий съездил к пошивщице да заказал себе одёжу по чину теперешнему - сапоги, кафтан, охабень* да шубу. Хоть и зело хотел Степан Михайлович обнять крепко да поцеловать горячо Гурия в уста сахарные, а быть может, и не только сие, да не решался. А ежели Шалин отвергнет за поведение таковое, а затем и вовсе общаться перестанет?! Боярин был влюблён, да только, всё ж, боялся проявлять свои чувства. Во-первых, изначально Гурий воспринял поцелуй тот, коим Степан Михайлович просто хотел его заткнуть, нехорошо, даже злобно, обозвал его содомитом. А во-вторых, всё ж, опосля заключения Гурий как бы немного изменился - часто пребывал в раздумьях, был угрюм. Боярин Азанчин по его походке, по поведению, когда встречал паренька из тюрьмы, предположил было, что могло приключиться там с юношею, да спросить тоже не решался. Посему, пока что оставалось Степану просто помогать юному наследнику Шалиных обустраиваться в вотчине возвращённой да учиться быть хозяином земли достойным да барином для народа местного. Сам Гурий тоже зело хотел, чтоб Азанчин проявил чувства, ежели у него таковые имелись к юноше, да обнял бы, приласкал, приголубил. Нет! Он не забыл своих мучителей седого да рыжего, да, всё ж, простого нежного поцелуя от человека, в коего был теперича уж точно влюблён, желал сильно. Быть может, большего и нет пока что, ибо воспоминания об надругательстве ещё зело яркие да отчётливые... Но Степан Михайлович с лобызаниями к юному Шалину не лез, а сам Гурий первым предпринять чего-либо боялся и посему не решался. Когда уж челядь новая была набрана, а старые прислужники распущены по их же просьбе, с теремом да крестьянами да иным имуществом разобрались, кафтаны с сапогами да шубою Гурию на первое время пошили, Степан Михайлович предложил освоить езду конную. Гурий умел ездить верхом, да, всё ж, для сына боярского его умений было вовсе недостаточно. Мальчишка с радостью превеликой принял предложение боярина Азанчина совершать прогулки конные каждый день, а по возможности и на дальние расстояния. Азанчин для дальних поездок предложил Шалину своего коня - объезженного до спокойного. Парнишка согласился. Да только чего-то не так получилось. Только лишь Шалин сел в седло, как лошадь сразу ж встала на дыбы. Юноша, испугавшись, выпустил из рук поводья да начал падать. Правда, рядом находился Степан Михайлович. Он-то Шалина и поймал, ежели можно так сказать. -Ты чегой-то? -начал было бранить коня боярин. -Так ведь чужой я ему, Степан Михайлович! Он к тебе привык. -молвил черноокий парнишка, всё ещё держась за шею Азанчина, отчего смутился зело да поблагодарил Степана, невнятно чего-то промямлив. Боярин Азанчин отодвинул прядь чёрных да мягких, словно шёлк, волос с лица юноши да, чуть полюбовавшись им, молча накрыл своими устами уста Гурия. Шалин вздрогнул, но не оттолкнул Степана Михайловича, а скорее даже наоборот, прижался к нему да ответил на поцелуй нежный, держась за плечи мужчины. И чем страстнее да жарче было сие лобзание, тем больше парнишка чувствовал какое-то возбуждение, что разливалось по всему телу. Рука боярина скользнула под рубаху, проводя по голой спине юноши. Гурий сразу ж отодвинулся, несмотря даже на все ощущения приятные. -Давай поедем домой... Я как-то утомился... -вымолвил парнишка черноокий. -Хорошо. Поедем. К тому ж, стало холодать... -ответствовал Азанчин да, подсадив Шалина на коня, они двинулись неторопливо в сторону терема. Уж дома они отогрелись, отведали немного разных яств за вечернею трапезою, да каждый из них направился было по своим горницам. Хоть и желал, конечно, Степан Михайлович ещё раз поцеловать юношу на ночь, да не стал сего делать. Помолившись, Гурий ещё проворчился какое-то время, вспоминая поцелуй дневной на прогулке конной. Ему зело хотелось повторить сие - почувствовать вкус уст боярина да тепло его крепкиех рук. Но не мог же он сам пойти в горницу Азанчина! Сие непристойное! Да и каков предлог можно найти, ежели он и вовсе теперь у себя дома, а даже не в вотчине Степана Михайловича. К боярину Азанчину тоже сон не шёл. Проворочавшись ещё какое-то время, Степан Михайлович всё ж решился дойти до Гурия, чтоб поцеловать его на ночь да пожелать хороших снов. Азанчин вошёл к юноше без стука, но, подойдя ближе, тихо спросил: -Гурий, ты не спишь? -Нет. -тихо ответил мальчишка, повернувшись лицом к боярину. -Вот и у меня безсонница какая-то... -молвил Степан. -Всё ли у тебя хорошо? -Всё хорошо! -утвердительно сказал Гурий да указал на край постели, приглашая Азанчина сесть. Азанчин сел подле Шалина да улыбнулся, чуть приобняв паренька. Юноша тоже обнял боярина за плечи, прижавшись к нему. -Ты мне дорог! - молвил Степан Михайлович, накрывая своими устами уста Шалина. Гурий ничего даже не смог вымолвить, а лишь ответил на поцелуй нежный. Азанчин понимал, конечно, что у него жена да дочери дома, да только ничего не мог с собою поделать, ибо влюбился в татя базарного, а точнее уж сына боярина Шалина, словно молодец холостой, а не среднего возраста государев муж. Степан Михайлович стащил рубаху с паренька да принялся покрывать поцелуями жаркими шею Гурия. Юноша чуть постанывал, прикрыв очи чёрные да теребил русые волосы боярина своими тонкими перстами. -Сладкий мой, медовый мой... -шептал на ухо пареньку Азанчин, лаская тело молодое, скользя рукою по нежной коже бархатной. -Мой спаситель, я... -Шалин прижался крепче к боярину да прикрыл очи. Сердце Гурия билось бешено, а по телу разливалось ощущение чего-то нового, доселе ему неизвестного, неиспытанного, но такого приятного. Ему хотелось отдаться Степану Михайловичу полностью, да только чего-то, всё ж, останавливало его. И посему, когда уж скинувший с себя одеяния свои, боярин Азанчин попытался снять с юноши штаны, Шалин высвободился из объятий да чуть отстранился. -Ты чего? Чего случилось? -спросил Азанчин, поглаживая мальчишку по плечу обнажённому. -Я... -неуверенно молвил Гурий. -Пока не готов к тому... к продолжению. -Тебе неприятно быть со мною? -осторожно спросил Степан Михайлович. -С тобою? Приятно! Очень приятно, да только... -Только чего? Чего с тобою? Тебя кто-то обидел? Юноша промолчал. -Там, в темнице? Али ранее? Скажи уже, не молчи! -молвил боярин Азанчин, сурово взглянув на паренька. Гурий вновь умолк да отвернулся, а из очей чёрных слёзы потекли горькие. Степан Михайлович повернул голову Шалина на себя, чуть придерживая за гладкий пока что подбородок. -Ты чего? Ты чего ревёшь? Ну успокойся! -боярин прижал мальчонку к себе, да только тот разрыдался пуще прежнего. Гурий рыдал навзрыд и не мог остановиться. Азанчин гладил его по голове, по плечу, стараясь утешить. Спрашивать он более ничего не стал, боясь ещё пуще навредить. Наконец, Гурий сам заговорил, вытирая слёзы ладонью. -Там... В темнице... их... было трое! Разбойников. -запинаясь молвил Шалин, а затем вновь заплакал. -Двое из них... один рыжий... они... -Ну, успокойся! Всё хорошо! Ты теперича со мною рядом! -Степан Михайлович прижал паренька к себе да поцеловал в лоб. -Они меня оскорбляли. Они... -юноша шмыгал носом. -смеялись надо мною, а затем... -Они надругались над тобою? -осторожно, почти шёпотом, спросил Азанчин. -Оба! -Гурий ещё пуще прежнего расплакался, уже даже не вытирая слёзы. -А третий... не стал. Он... даже напоил меня водою, да только дружков своих, всё ж, не остановил. -Успокойся, мой хороший! Успокойся перестань плакать, чудо черноокое моё! -боярин вновь пытался уговорить Гурия прекратить рыдания, целуя в мокрую, солёную от слёз горьких, щёку. Паренёк ещё долго всхливывал да сидел, отвернувшись от Степана Михайловича. Азанчин осторожно повернул лицо Гурия на себя, убрал прядь волос цвета воронова крыла, коя прилипла ко лбу да нежно поцеловал мальчонку в уста. Шалин не противился. Скорее, наоборот, ответил на сей поцелуй. Гурий крепче, даже крепче, чем ранее, прижался к Азанчину, обвив его шею руками. Они целовались долго, пока уж дыхание не перехватило да воздуха стало не хватать. -Ты мне нужен! Я не оставлю тебя. -отдышавшись, прошептал Степан Михайлович, лаская тело юноши руками крепкими, кои не одну саблю держали да не одну голову вражескую срубили. -Ты мне тоже нужен! Очень! -ответствовал Гурий, принимая ласки доселе незнакомые, откидывая голову да подставляя шею под поцелуи жаркие. Крепкие руки Азанчина продолжили ласкать тело молодое парнишки, поглаживая живот, спину да бёдра, нежно проводя по коже бархатистой цвета молочного. Юноша полюбил трогать волосы русые боярина, и посему, когда Степан Михайлович поцеловал было Гурия под подбородком, затем шею, спускаясь всё ниже - к груди, животу, он теребил их в руках, перебирая пряди меж перстами своими тонкими да постанывая от удовольствия поучаемого: -Степан... Михайлович, я хочу быть твоим... Полностью. -тяжело дыша, вымолвил Шалин. Боярин вновь поцеловал Гурия в уста медовые, а затем уж и скинул с себя портки, кои оставались на нём. Помог он раздеться и полюбовнику молодому. Руки Азанчина вновь заскользили по коже бархатистой Шалина, отчего Гурий дышал тяжело да часто, кусая уста чуть ли не до крови да готов уж был кончить и безо всякого продолжения. Но Степан Михайлович резко перевернул юношу на живот, ещё раз провел ладонью по ногам да пояснице, да молвил: -Подожди! Гурий расстроенно вздохнул было, прикрыв очи чёрные, да остался лежать, как есть, дожидаясь любовника. Азанчин направился к сундуку, взял баночку с маслом конопляным, смазал уд свой немалый им да овладел разнеженным Гурием. Тот захныкал от боли. Прозрачные, словно адаманты, слёзы побежали из очей чёрных по заплаканному лицу. -Расслабься! -зашептал на ухо боярин Азанчин, чуть прикусывая мочку, отчего у парнишки пошла приятная дрожь по всему телу... Юноша от шёпота такового да поцелуев шеи да плеч ещё более разомлел, и боль, кою боярин причинил ему сейчас, начала уходить. Не совсем, да всё ж гораздо легче сталось. -Чудо моё черноокое, сладкий мой... -не переставал нашёптывать Азанчин на ухо Шалину. -Степан Михайлович... Мой хороший... -молвил Гурий в ответ, вновь забываясь и называя любимого своего по имени-отчеству. Как только Шалин ещё чуть расслабился, Азанчин начал двигаться. Поначалу Гурию было зело непривычно да неприятно, но с каждым толчком ему становилось всё приятнее, и юноша более не стесняясь, стал постанывать от новых ощущений дивных. Несмотря на небольшую боль, коя ещё не прошла, удовольствие было сильнее. Шалин от того искусал все уста свои сахарные, а затем парнишку накрыла волна сильнейшего наслаждения, доселе неизведанного. Дрожь пошла по телу молодому, а стоны перешли чуть ли не в крик. Опосля него и Степан Михайлович закончил деяние своё да повалился рядом, тяжело дыша от удовольствия полученного. Они лежали обнявшись да прикрыв глаза. -Мне так хорошо с тобою, Степан Михайлович! -тихо молвил Гурий, теснее прижавшись к боярину. -И мне с тобою, черноокое моё чудо! -улыбнулся Азанчин, нежно потрепав парнишку за нос. -Тогда, в тот день, когда ты меня за руку поймал на татьбе да дома уж... поцеловал случайно... Так вот, опосля того я хотел, чтоб сие повторилось... И не раз. -смущённо молвил юноша, проводя рукою по груди бояринна. -И я с тех пор хотел целовать тебя, прижимать к себе, любить нежно, быть с тобою рядом. Посему я и пошёл на базар искать тебя. -Как ты меня, татя да бродягу, нашёл-то? Ты об том мне не сказывал. -Я ж тебе говаривал, да ты, наверное, не услышал. -весело ответствовал Степан Михайлович. -Спрашивал об тебе у купцов на базаре, вот мне и молвили, что тебя, мой черноокий, забрали в темницу за татьбу*. Гурий улыбнулся, поцеловал боярина в щёку, да они почти сразу ж заснули. Всю последующую седмицу Шалин с Азанчиным гуляли, играли в тавлеи*, слушали гусляров да домрачеев*, да любились каждую ночь, окромя разве что среды да пятницы*. И несмотря даже на то, что дома были жена да дочери, влюблённый Степан Азанчин так и проживал в вотчине Шалиных, навещая их в день воскресный, опосля посещения заутреней* в храме с Гурием. Гурий был счастлив зело, да только не забывал и о делах насущных, ибо теперича он ведь не тать базарный всё ж, а законный наследник бояр Шалиных, хозяин вотчины, хоть ещё и совсем молодой.