Вор сердца моего

Евстафий зело недовольным ходил все три последние седмицы. Сие Гурию казалось непонятным, ибо ничего такого уж из ряда вон выходящего не происходило, и жизнь при дворе царском текла своим чередом. -Вот скажи, мне, Гурий Максимович, посещаешь ли ты храм? -спросил царь. -Конечно, государь! Посещаю каждое воскресение. -Ездишь ли на богомолье в монастырь? -Не довелось пока что! -ответствовал юноша, помогая Евстафию надеть кафтан бархату тёмно-синего, коей он одевал по обыкновению в пост. -Отчего ж так? Аль некогда? Любовь всё время отнимает? -ехидно спросил царь, приглаживая бороду каштановую. Тут же Шалин смутился, замолчал да отвёл очи свои чёрные, дабы не взглянул в них Евстафий. "И откудово ему об том знать? Аль челядь всё растрепала, а там и до остальных слухи дошли?" -размышлял Гурий. -Дел много при дворе. -сухо ответил Шалин да, опосля того, как помог государю облачится в шубу, поклонился да скорее вышел. Неприятное, щемящее чувство страха резко поселилось в душе юного Гурия. Несмотря на то, что всё было в целом хорошо, чего-то теперь не давало ему покоя. Обязанности свои он выполнял достойно. С Азанчиным у него тоже всё было хорошо да ладно. В вотчине всё шло своим чередом. Так чего же так пугало Шалина?! Предвестием чего служила сия горечь в душе?! Два месяца пролетели быстро. Евстафий собирался было на богомолье по монастырям, и Шалин мог отдохнуть от пристального за собою наблюдения со стороны государя да его ближайшего боярина Долина да Косина. Да только поездке его случится не дано было. Басурмане напали вновь внезапно. Ничего не предвещало беды, тем более, что хан был ещё хвор, а сын его слишком молод. Так ещё и латынцы* с запада подступают и уже находятся на рубеже. Степан Михайлович должен был вновь уезжать. И хоть он и пытался утешить Гурия, да только в сей раз ощущение беды не покидало юношу. Оно было столь сильным, что он разрыдался на плече у Азанчина. -Не печалься! Я скоро возвращусь! В прошлый раз возвратился же с победою. -пытался было успокоить Шалина Степан Михайлович, да выходило плохо, ибо и сам он чуял чего-то нехорошее, да пугать юношу не хотел. -А ежели там тебя убьют? Я с тобою поеду! Отпрошусь у государя! -плакал Шалин. -Куда ж ты... Ты ж даже оружие как следует в руках держать не умеешь. Тебя самого защищать надобно. -молвил в ответ боярин Азанчин, поглаживая Гурия по голове да нежно целуя в уста. -Я научусь! -обиженно молвил парнишка. -Некогда. Война идёт. Хан с войском своим многочисленным идёт на наши земли. -спокойно ответил Азанчин, прижимая Гурия к себе. -А ежели суждено погибнуть мне, то молись за душу мою грешную да не забывай всего, чего меж нами было. И не оставайся в одиночестве. Женись! У боярина должны быть наследники. И вновь юноша зарыдал, цепляясь холодными перстами за одеяния Степана Михайловича, будто стараясь удержать его от поездки. Шалин попрощался с Азанчиным, обещая ему молиться да просить милости Божьей. Да только к обязанностям своим надобно было возвратиться, несмотря на то, что чувствовал он себя прескверно. Седмицу юноша не появлялся при дворе царском, хотя и понимал, что таковым своим отсутствием прогневит государя. И всё ж, сразу опосля отъезда Степана Михайловича к службе при царе Гурий просто не мог возвратиться. Кислое лицо ещё более разозлило бы Евстафия, а слёзы и вовсе показывать было нельзя. Младший брат царя Евстафия Галактион должен был выступить в союз брачный со знатною боярышнею. И посему случаю был сделан пир. В Москве. И хотя Галактион жил в Суздале, да, всё ж, празднество решили устроить в столице. Так решил государь, а брат ему перечить не стал. Не тот нрав. С детства он был с нравом зело слабым, и посему слушался во всём поначалу отца, затем старшего брата, своего мнения не имел. Невесту тоже ему подыскал Евстафий самостоятельно, не учитывая его мнения. Естественно, что Гурий тоже должен был явиться на торжество, ибо он один из ближних бояр, а значит, не последний человек в государстве. Пир был зело пышным. Собралась вся родня царская, бояре знатные зело и худородные тоже, митрополит, епископы, воины, в предыдущих сражениях отличившиеся, да послы некоторых государств, с коими Русь вела торговлю. Яства разнообразные только подавать успевали. Мёд, вина, взвары да сбитни текли рекою. Скоморохи с лицами белёными, гусляры седобородые да юные домрачеи развлекали народ песнями, плясками да сказаниями различными. Гурий, что был в кафтане цвета винного да таковых же сапогах чувствовал себя здесь лишним, да только уйти он не мог, боясь гнева Евстафия. К отсутствию на пирах гостей государь относился не только как к личному оскорблению, но и неуважению да непочитанию его чина царского. Посему Шалин старался изображать веселье да радость, да выходило плохо, ибо по лицу было видно его тревогу. Все думы юноши были об боярина Азанчине да предчувствии какой-то беды. Царь Евстафий же тоже особо яствами да питиём не увлекался поглядывая на своего юного постельничьего да ухмылялся. "Красив Шалин! Красивее, чем его отец! Не даром Азанчин на него позарился. Ежели б я знал, что из него такая краса вырастет, то не на улицу прогнал бы тогда, а Косиным на воспитание б отдал. Всё ж, сродственники шалинские. Максиму-то Косин брат двоюродный как-никак." -сидел в раздумьях государь, наблюдая за Шалиным, что и вовсе почти не ел и не пил. Не удержавшись, Евстафий наклонился к Гурию, благо, что боярина Пестова, что сидел подле царя, на месте не было, ибо он вышел подышать воздухом свежим, спросил: -Чего печальный такой? Вон каковой пир сегодня пышный! А яства-то... яства самые лучшие, меда самые сладкие, вина и вовсе иностранные. Мальвазия* с самой Сицилии привезена. -Благодарю, государь, да только я много не ем и не пью. Не привык. Мне уже достаточно... -тихо молвил юноша, стараясь не выдать волнения. -Ну как знаешь! -отмахнулся от него царь. Пир продалжался до ночи, и посему Евстафий решил было покинуть его раньше, приказав Гурию пойти с ним. Шалин последовал за царём, как бы ему не было сейчас плохо. Когда они вошли в опочивальню царскую, Евстафий сразу ж захлопнул дверь, отчего юноша зело напрягся. -Я позову Дмитрия, одного из спальников. -молвил парнишка, стараясь не показывать своей тревоги. -Не надобно. Я их всех отпустил. Сегодня ты со мною останешься... -ехидно произнёс Евстафий, оглядывая напуганного Шалина. -Но... я постельничий, а не... -Гурий попытался было возразить, но царь схватил его за руку да прижал к стене. -Сие приказ! Али все Шалины таковые?! Царь им не указ? Чего, как отец твой захотел голову сложить, а? -злобно сказал Евстафий, глядя в очи чёрные Гурия да продолжил. -Весь в отца! Тать да предатель. -Я... Я ничего не крал. Я никого не предавал. -юноша понял, что ему не освободится и посему только лишь робко оправдывался. -Твой отец обокрал меня и казну. Вместе с твоею матерью. Твой отец предал меня. Он выбрал твою мать. Эту чернявую худородную девку. А твой дядя с моею сродницею* помогли ему обокрасть меня да унизить пред всем двором. А ты... Ты красив! Очень! Сгодишься... -Я не стану! Я не... -Гурий постарался освободиться, да только разозлённый Евстафий со всей силы швырнул его на постель свою. -А с Азанчиным Степаном Михайловичем, значит, можно? Аль сие другое? И не грех вовсе?! -взбесившись, Евстафий ударил Гурия по лицу, отчего у того потекла из носа кровь. -Я его люблю. -Боже! Ты посмотри на него! Любит он! -сьязвил царь да, усмехнувшись, добавил. -Ну ничего, и меня полюбишь. Стерпится - слюбится! -Отпусти меня! -закричал Шалин, отбиваясь, но силы, всё ж, не равны, Евстафий сильнее да крепче. -Твой отец Максим... Ты на него так не похож! Он высокий, статный, русый, кудрявый. Ты же в мать. Но ты даже красивше. Твои чёрные очи, чёрные волосы, тонкий стан... сводят с ума! Я любил его, любил Максима, а он... -Евстафий накрыл уста жёстким поцелуем уста Гуриям, отчего парнишке даже дышать стало нечем. -Пу..шти. -оттолкнул от себя насильника Шалин. -Будешь моим! -царь схватил юношу за волосы да вновь впился в его уста, попутно стягивая с него одеяния дорогие. Шалин плакал да умолял, но на государя сей плач имел иное воздействие. Он ещё более распалял в себе злость да похоть. Через какое-то время борьбы, Гурий устал и более не смог сопротивляться, отчего был раздет донага да взят силою. Только лишь слёзы прозрачные, словно роса, стекали из очей чёрных по щекам бледным. -Ежели он виновен пред тобою, отчего ж мне мстишь? -тихо, со стоном от боли сильной спросил Гурий, стараясь мысленно хотя б отстраниться от происходящего с ним. -Ты - сын разлучницы и предателя! -Евстафий схватил его за волосы шелковистые, овладевая им ещё грубее да жёстче, стараясь как можно больше причинить страданий юноше. Шалин вновь застонал от боли, но ничего более не сказал, разумея, что только больше злит государя своими вопросами. -Хорошо скулишь! Больно тебе? Вот и мне было больно! Душа болела! Тело-то пройдёт, синяки сойдут, а вот душа... -Евстафий закончил своё срамное совиное да жестокое деяние да повалился на постель рядом с несчастным Гурием, стараясь отдышаться. Гурий же уткнулся в подушку да замолчал. -Не забудь, завтра пир продолжится, ты должен быть там. А сейчас спи. -Здесь? -хлюпая носом, спросил юноша, разглядывая синяки на руках да бёдрах, кровоподтёки да царапины, оставленные обидчиком. -Да. Дмитрия-то я отпустил. -сонно молвил царь. -Да и тебе стоит отдохнуть. Выпей вина - легче станет, боль пройдёт немного. Когда Евстафий заснул, Шалин ещё долго осматривал тело своё, силясь не зарыдать от унижения, боли да бессилия. И всё ж, отдыхать надобно, посему Гурий выпил вина, что стояло на столе в недопитой чаше да уснул почти сразу. И хотелось ему убить Евстафия, ибо нож государев лежал на видном месте - всего-то взять да и всадить в сердце спящего, да только юноша разумел, что тогда его казнят и Азанчина тоже, когда с войны возвратится, ибо именно Степан Михайлович просил у государя вернуть юному Шалину вотчину да возможность быть при дворе царском. Ежели б, знал парнишка, чем сие закончится, не согласился бы ни на чин постельничьего, ни на вотчину. Ничего не надобно, ежели б знал. Уж лучше остался татем базарным. На следующий день Гурию были принесены новые чистые новые дорогие одеяния. И откудово только взялись?! Юноша вымылся в царской бане, куда его отвели, переоделся да вновь явился на пир, стараясь не выдавать своей печали да боли. Тело болело. Очень. Да только душа ещё более. Написать Азанчину? А чего он напишет-то?! Что над ним надругался царь? Быть может, Степан Михайлович не поверит вовсе, а быть может и бросите его, посчитав сие за предательство. Вот возвратится боярин с войны, тогда Гурий и расскажет всё, как на духу и поведает печали свои да горести, а сейчас стоило потерпеть, хоть юноша и чувствовал себя зело одиноким да униженным. Кто-то дёрнул Гурия за рукав, вырвав его из мыслей, что роились в голове с самого пробуждения. Шалин обернулся. То был Пестов. -Чего такой хмурый, словно басурмане родную вотчину спалили? -спросил Пестов, улыбаясь. -Справляешься с обязанностями? -Справляюсь, Макарий Иванович. -молвил в ответ юноша да отвернулся. -Неприветлив ты сегодня. -Чего-то захворал я. -ответствовал Шалин да хотел было уходить от назойливого собеседника, как тот потащил его к лестнице. -Ты кудай-то, Макарий Иванович, меня ведёшь? -Слушай, молодец, чего-то ты мне не договариваешь. -уже на лестнице сказал Пестов, всматриваясь в парнишку. -Ты весь какой-то понурый, растрёпаный, ходишь еле-еле. -Захворал я. -вновь солгал Гурий. -Вижу, что обманываешь меня. Не хочешь говорить? Ну как знаешь... -Всё у меня хорошо. Просто захворал чуть. Надобно обратно идти, а то государь гневаться станет. -молвил Шалин, но голос его предательски дрожал. И в сей день Гурий мало пил да ел, глядя по сторонам, стараясь не встречаться взглядом с Евстафием. Вечером все разъехались, и посему Гурий не находил себе места. А вдруг вновь царь его к себе позовёт в опочивальню и вновь всё повториться. И он позвал! Да только поздняя весть об окончании войны спасла юношу от очередной пытки ночной. Война окончена! Победа!