Два Паисия

Сидя рядом со спящим дитём своим, Андрей Алексеевич Коноплянников, боярин рязанский, молодость свою вспоминал. И как с жёнушкой своею Ксенией познакомился на крестинах дочери царя Евмения, и как кидал он цветы ей через забор, и как лазал в сад на свидание вечером поздним. И просила уж Ксения девок своих сенных не выдавать её. Девки-то не выдали. Только вот однажды, в тёплый майский вечер, в сад рядом с теремом вышла прогуляться и мать Ксении. Ой, и что было-то! Сбежались все жители терема. А отец Ксюши и вовсе в халате домашнем прибежал. И ругали их, и бранили и срамили. А что уж толку-то теперь! Только жениться! И рад был такому исходу событий молодой боярин Коноплянников. Да только видно было, что тёща будущая его возненавидела. Уж и с какой злобою она на него взирала! Понятно, конечно, завидовала она дочери, что та по любви замуж идёт, а не по принуждению, как она сама. Сыграли свадьбу они на Купалу*, да стали жить счастливо в любви да понимании. А через год родился у них сын, коего нарекли Паисием. Да только не суждено было Ксении долго сына своего воспитывать. Заболела она через пять лет да умерла. Горевал, тосковал Андрей Алексеевич, да надобно жить дальше ради сына своего единственного Паисия, да ради Отчизны своей, Руси Святой. Пожалел царь вдовца-боярина, да за службу верную наградил его землёю под Москвой. Так чтоб сын с отцом в Москве проживал, а не в Рязани один-одинёшенек, словно сиротинушка. А рязанскую вотчину* Коноплянников оставил на брата своего младшего. Паисий-то был мальчиком бойким да неусидчивым. Спокойствия в нём мало было. Мучился Андрей Алексеевич от того, да иногда наказывал сына плетью по голой заднице. Потом жалел горько о содеянном. Маленький Паисий после наказания целый день рыдал да прятался от родителя сурового. Только вечером-то всё равно сына звал к себе да жалел. Сладостей разных принесёил, по голове гладил да сказки баял*. Успокаивался тогда Паисий, да радовался, а на следующий день снова чего-нибудь да отчудит. Бывало, правда, что отец внимания на обращал на поведение плохое сыновье. Погрозит пальцем да дела свои боярские делать уезжает. Часто Паисий домой зверушек притаскивал разных. Андрей Алексеевич животину-то сию не больно жаловал, и как только сынишка спать ложился, обратно на улицу возращал. Ежели мальчик по утру спрашивал об котах да собаках, говорил ему отец, что сбежали к своей семье, что детки и жёны их дома ждут. Лишь только собаку Ладу не смог выгнать. Сынишка положил её подле постели своей. С тех пор так и стала она жить в доме Коноплянниковых. Однажды Андрей Алексеевич хотел обстричь отросшие волосы сыновьи, да не дался Паисий, закричал, что так хочет ходить, да и вообще отрастить ещё длиннее да пойти ушкуйником* на море. А боярином толстым да неразворотливым быть не хочет. Как не убеждал его Андрей, что не все бояре пузатые некрасивые дядьки, да всё безтолку. "Знаю только одного хорошего боярина! Тебя, отец! Да только я хочу свободным быть. На море хочу! Ну а ежели ушкуйником не получится, уйду по полям по степям кочевать, как вон скифы* древние. Мы ведь от них произошли, батюшка? Они предки наши?" -молвил Паисий, мечтательно глядя в открытое окно своими серыми очами с длинными пышными ресничками. Кивнул отец в ответ, да пояснил, что уж теперь не то время, чтоб кочевать али ушкуйничать. "Вырастешь, поймёшь!" -Андрей Алексеевич потрепал сына по тёмной головке да вздохнул тяжело. С каждым днём ему всё тяжелее справляться с сыном. Мальчик растёт, взрослеет. Часто плохо ведёт себя. Бывает, что задаёт вопросы, на кои и ответить-то не знаешь как. А как-то раз и вовсе спросил отца, отчего он не женится. -Ты ведь не хочешь же, Паисий, чтоб у тебя мачеха была? -спросил Андрей. -Не хочу, конечно! Да только, как же тебе нехорошо одному да без бабы жить? -молвил сын, хитро взирая на боярина Коноплянникова из под длинных ресниц. -Так а что мне они... И вообще, откудово ты похабщины да срамоты такой понабрался? -нахмурился Андрей Алексеевич, тоскливо взглянув на Паисия. -Слуги говорят. Миколка сказал, что от того, что жены у тебя нет, ты на него заглядываешься. -простодушно молвил сын. Разозлился Коноплянников да виду не показал. Перед сыном оправдываться не стал. Да и не зачем. И вообще посчитал, что маленький ещё Паисий, чтоб всё понять. А Миколу, конюха молодого в сей же вечер плетью не слабо отходил, чтоб более языком своим поганым везде не лязгал. А ежели, кто из челяди* ещё чего такого скажет Паисию, так и вовсе всех вышвырнет, как котят вшивых. И всё же позже, ещё не раз сын спрашивал о том.