Два Паисия

В эту весну, тёплую да раннюю с серебристыми звонкими ручейками, рано оттаявшим снегом и прилетевшими грачами да стрижами, да другими теплолюбивыми птахами, исполнилось Паисию двенадцать лет. Друзья Андрея Алексеевича, приглашённые по такому случаю, восхищались красотою Паисия, поздравляли его, дарили привезённые подарки. И только лишь сам боярин Коноплянников был чем-то опечален. Хотели его товарищи спросить о том, да не стали в такой день его ещё более огорчать. Друг его, Дмитрий Дорогин, думал, что в день сыновьих именин Коноплянников печалится о покойной жене своей. И хоть Андрей Алексеевич любил, конечно, встречи с друзьями, да только именно сегодня отчего-то хотел он, чтоб побыстрее все они разъехались. Хотелось ему в тишине побыть да подумать, сам не зная о чём даже: то ли о будущем, то ли о прошлом, то ли обо всём вместе. Вечером уж сын весёлый да радостный, обратил внимание на грустного да опечаленного отца. -Отец, чего случилось? Отчего грустишь? -спросил Паисий, скидывая кафтан да оставаясь в простой рубахе цвета белого с вышивкою речным жемчугом. -Паисий, дорогой мой сын! Тебе вон уж двенадцать годков исполнилось. Так быстро время летит. Дети вырастают, родители стареют... - грустно молвил Андрей Алексеевич, обнимая сына и крепко-крепко прижимая к себе. -Ну я ж с тобою! Жаль с нами матери нет. -Да. Она б была счастлива, ежели б увидела такого красавца-сына. -заулыбался Коноплянников-старший. -Ты устал, отец? Может быть тебе пойти отдохнуть? За весь день сегодня ты утомился. С моими именинами да гостями совсем умаялся-умотался. А я сам дам распоряжения челяди. Я ж уж взрослый! -гордо заявил Паисий, поглаживая отца по тёмно-русым с небольшой проседью волосам. Андрей Алексеевич и вправду устал. Да только спать ему не хотелось. Решил подождать, когда сын направится почивать*. Но Паисий, похоже, сегодня вовсе не собирался ложиться рано спать. Посему пришлось Андрею Алексеевичу и впрямь отправиться в свою горницу. Сон не шёл. Боярин Коноплянников поворачивался то на бок, то на спину, то лежал зажмурив глаза. Но всё то - не помогало. Не смог более так лежать боярин, и посему, накинув халат шёлковый зелёный, золотою нитью шитый, вышел из своей горницы. Паисий уже дал распоряжения челяди да холопам, чтоб со стола убрали, да кафтан его новый, сегодня лишь раз одёванный, почистили. Впервые важно по-взрослому, как полноправный хозяин. Холопьё полыбились, да приказ выполнили, понимая, что хозяйский сын взрослеет, и пора уж его слушаться тоже. К тому же, зная суровый нрав боярина Коноплянникова, они не сомневались, что и Паисий будет таким же. Андрей Алексеевич остановился было в дверях, наблюдая за улыбающимся, всё ещё сидящем за пустым столом сыном. Тому попросту спать вообще сегодня не хотелось. "Какой ты у меня уже взрослый... и красивый!" -подумал Коноплянников и улыбнулся. Андрей смотрел на шёлковые чёрные волосы сына, спускающиеся до плеч небольшими волнами, на пышные тёмные ресницы, на тонкие руки, на белую кожу на личике с небольшим румянцем. Боярин тяжело вздохнул и ещё раз оглядел сына. -Отец, а ты чегой-то не спишь? -спросил Паисий, заметив Андрея Алексеевича. -Чего-то не хочется... -пробубнил Коноплянников. -Так проходи! Чего в дверях-то стоять?! -Нет, уж и тебе бы пора спатеньки. Давай скорее... -Отец, я уже... -И чего? Взрослый! Я знаю. Да только спать-то надобно и детям, и взрослым. -перебил его отец. -Ты у меня такой хороший! Самый лучший отец! -разулыбался Паисий и обнял родителя. Андрей Алексеевич закрыл глаза и тоже обнял сына. "Скорее бы он уж спать что ль пошёл да перестал бы тут свои нежности собачьи разводить!" -гневно подумал боярин, стараясь сохранять спокойствие. И всё ж Паисий послушался отца и направился почивать. Андрей схватил китайскую тарелку из форфора, дорогую, купленную на базаре да разбил об пол. "Чего мне делать-то? Что?" -вопрошал боярин Коноплянников, схватившись за голову, и будто б пытаясь вырвать волосы. Вновь сон не шёл. Андрей Алексеевич ворочался и не мог найти положения удобного. Вроде уж глаза закрываются от усталости, а представляется ему сын его Паисий: тонкий стан его, волосы шелковистые, кожа бархатная. Вспомнил он, как обнял его мальчонка, да всего лишь из благодарности. "Вот ежели б по другому на меня посмотрел Паисий... Ни как на отца... Ежели б... А, ладно! Надо б спать." -мучился размышлениями боярин Коноплянников, стараясь всячески представить что-нибудь совсем уж неприятное да некрасивое, чтоб уснуть быстрее. И опять не получалось. "А чего сейчас вот прям мой Паисий делает? Об чём думает? Али спит крепко, как кутёнок*, только родившийся?" -всё ещё думал Андрей Алексеевич. Не мог заснуть Коноплянников ещё и потому, что в последнюю седмицу ему стали сниться сны срамные, от коих он просыпался с жаром во всём теле. Паисий уснул сразу же, как только улёгся в постель, а щека коснулась подушки. За день именинник умаялся. Не знал ещё мальчик о думах ночных отца своего. Оно и к лучшему, что пока не знал. Утром Коноплянников-старший решил было в храм сходить, помолиться, да заодно подумать, что ему делать-то теперь. Дома бывать меньше? Так, а чем же тогда заниматься-то? Войны пока что нет, родственники живут не так уж и далеко, ежели к ним в гости напроситься. Можно, конечно, на богомолье по монастырям отправиться, да только сие не более, чем месяца на два, а что потом... Когда Андрей Алексеевич вошёл в храм, там только что закончилась заутреня*. Посему ещё горели ярко свечи и пахло ладаном. Поп тоже ещё был на месте, никуда не ушёл. -Здравия тебе, отец Формозий! -молвил боярин, поглядывая искоса на иконы, с коих суровым взглядом, как ему казалось, на него смотрели Исус Христос да лики святых. -И тебе здоровья, Андрей Алексеевич! Чегой-то ты не к заутрене пришёл, а позжее? Али случилось чего? -спросил Формозий, поглаживая седую бороду. -Можно и так сказать... -тяжело вздохнул Коноплянников. -Пойдём-ка в ризницу, квасу выпьем. Ты мне всё и расскажешь, поведаешь свои печали. -предложил было батюшка. -Да чего тут рассказывать-то... -промямлил Андрей, следуя за Формозием, что был выше боярина почти-что на полголовы. Священник налил кваса себе и боярину Андрею да сел рядышком на лавку. -Чего случилось-то, Андрей Алексеевич? А? -вновь спросил Формозий, подозрительно глядя на пришедшего. -Ой... -воскликнул боярин Коноплянников. -И говорить-то не хочется! Срам, да и только! -Так на то и поп, чтоб исповедоваться, душу свою очистить, да потом пойти молиться. Бог людей-то прощает, ежели от чистого сердца те раскаиваются в содеянных грехах. -сказал седой священник да отхлебнул кваса. -Да не исповедоваться я пришёл к тебе, отец Формозий, а совета спросить. -Спрашивай! Я ж тебя ещё отроком помню. -Сын у меня есть... Один я его воспитываю. Вдовец я. -начал было Андрей. -Знаю я. Хочешь жениться? -спросил Формозий. -Нет! Сыну моему двенадцать сейчас уж годков. -тихо проговорил боярин. -И чего? Взрослый уж он. Не отрок* малолетний. Должен же понимать, что тяжело отцу одному. -громко сказал священник. -Думаешь, Андрей, твой сын мачеху не примет? -Да, нет... Я и сам-то... не хочу. -Чего? Не хочешь? -округлил очи серые поп. -Женится-то. -А чего ж тогда мучает тебя, боярин? -Формозий уже как-то недоверчиво посмотрел на Коноплянникова, будто б подохревая в преступлении тяжком каком. -Я влюбился! -Так и женись! -молвил спокойно поп. -Али она замужем? Аль на выданье? -Нет. -опустил голову Андрей Алексеевич. -Ну а чего ж тогда ты маешься-то? -Не она, а он. -Мужчина? -остолбенел батюшка, да добавил, но не слишком уж сурово. -Сие грех содомский, Андрей. Ты же знаешь... -Да не мужчина даже, но... парень. -Так хоть и юноша, да всё ж мужеского полу. -грустно ответил Формозий. -Только, то полбеды, что парень-то...-продолжил Коноплянников, из под опущенных ресниц поглядывая на священника. -Чего ж ещё хуже-то? А? -охнул поп, крестясь. -Сын он мой родной! Паисий! -наконец-то смог вымолвить Андрей, глядя на ошарашенного Формозия, который заохал, запричитал да начал креститься неистово. Немного успокоясь, священник сел, да уставившись куда-то в угол, долго сидел молча. Он думал что тут ответить, подбирал слова. -Знаешь, Андрей Алексеевич, что страшный это грех? Знаешь, конечно, не хуже меня! Выход у тебя только один - молиться да бороться со страстью да похотью. -Формозий говорил тихо, чтоб никто более не услышал. -А ежели уехать куда, хоть бы и временно? -спросил Коноплянников. -Ну, на время ты уедешь... Так вернуться надобно будет. От сына своего не убежишь, а уж от себя-то и подавно. Молись! Более ничего тебе не могу посоветовать. Ежели только в монастырь уйти. -Не по мне монашество. Чернец* из меня не получится. -ответил боярин, будто б даже с каким-то сожалением. Священник вздохнул, с тоскою посмотрел на Андрея, да велел идти домой ему, ведь и у него другие дела тоже найдутся. Другие прихожане сего храма уже тоже дожидались Формозия. Когда Паисий проснулся, был уже день. "Отчего отец меня не разбудил?" -размышлял мальчишка, глядя в окно на небо пасмурное да дождливое. Одевшись, парнишка прогулялся по саду, что рядом с их теремом, а отец так и не появился. Только уж после полудня, когда все уж встали со сна дневного*, приехал и Андрей Алексеевич. Он был недоволен да крайне раздражён. Паисий удивлённо смотрел на отца, хлопая пышными чёрными ресницами. -Чего с тобою, отец? -спросил мальчик, обнимая его за плечи. -Уйди! Чего надобно? -заорал боярин да оттолкнул сына с такою силою, что тот ударился об стену . Мальчик заплакал, присев на корточки. Из носа потекла тонкая струйка красной, словно яхонт* али лал* на солнце, крови. Андрей Алексеевич подскочил к сыну да своим рукавом принялся вытирать кровь с лица. "Тише, тише, сейчас холодное чего-нибудь сыщу. Прости меня, дурня! Паисий, ты сильно ушибся?" -спросил боярин Коноплянников, да не дожидаясь ответа, побежал за мокрой холодной тряпицей. Прибежав обратно зело быстро, Андрей приложил холодную ткань к носу да лицу мальчика. -Как ты? -спросил боярин, поднимая сына на ноги. -Ничего! Всё хорошо! Уже... -грустно ответил Паисий -Чего случилось, отец? Чем же я тебя так прогневил-то? -Ничем! Не ты. Прости... -ответил Коноплянников, тихонько ведя мальчишку в горницу. Уже в горнице боярин усадил сына на постель да снял с него окровавленый кафтан да рубаху, что вымокла от тряпицы, к носу приложенной. Кровь уже не шла, и посему он отбросил её в угол. Глядя на полуобнажённого Паисия, его кожу цвета молочного, нежную да бархатистую, Андрей Алексеевич почувствовал жар во всём теле. Он прямо сейчас желал поцеловать сына в уста его алые, мягкие, повалить на постель да ласкать всего его, нежить в объятиях своих крепких. Еле сдержался Коноплянников, чтоб не совершить того. Чтоб не сотворить непоправимое. Но то сейчас, когда ещё сыну только двенадцать. А вот когда ему исполнится пятнадцать-шестнадцать годков, и он полностью из отрока в юношу прекрасного превратится?! Что ж тогда-то? Андрей не знал. Он даже понадеялся было, что парнишка посмотрит на него по-другому, не по сыновьи вовсе. Вот тогда то... Андрей Алексеевич очнулся от дум своих непотребных, помог мальчику улечься. Синяков на лице вроде б не было. -Отец, за что? -спросил ещё раз Паисий, всё это время молчавший. -Совсем твой отец спокойствие душевное потерял. -уклончиво молвил Коноплянников да погладил сына по голове. -Ты не виноват. Прости. Полежи пока что, пущай голова пройдёт. Зайду через час-другой, проведаю. -Хорошо. Ты ведь меня любишь? -тихо спросил отрок, боясь услышать отрицательный ответ. -Люблю! Больше всего на свете! -сказал отец, поцеловал сына в лоб да быстрее пошёл прочь, от греха подальше. Ещё два раза боярин проведывал своего Паисия, и убедившись, что всё не столь плохо, и с головою всё в порядке, более постарался с ним не видеться. Хотя б сегодня. Всю седмицу Андрей Алексеевич видел своего сына только за обедом да ужином. Он всячески старался избегать общения с предметом страсти своей греховной. По ночам боярин молился усердно, неистово. А как только в постель укладывался, вновь снились ему сны срамные. Вновь в сих снах он овладевал Паисием. Мальчик видел, что отец избегает общения с ним, и обижался на него, да только поделать ничего не мог. Вскоре боярин Коноплянников уехал на войну, возглавив одну из частей войска царского. Прощаться с сыном ему было и тяжело и легко одновремено. Он был вроде б и рад, что хоть какое-то время не будет с ним рядом находиться. С другой же стороны, он боялся погибнуть, так и не увидев Паисия, так и не рассказав о чувствах своих, так и не научив его хотя б управлению вотчиной. Правда, обещал писать письма, да почаще. Мальчонка тоже с грустью прощался с отцом да боялся его более никогда не увидеть. Перед отъездом он даже расплакался, крепко обняв Андрея Алексеевича, любимого своего отца.