О касательных и окружностях

У Ивана на теле много растительности, но она мягкая, и завивается колечками. Гилберту нравится её касаться. У него самого волосы жёсткие, а в паху, от давнего знакомства с бритвой, короткие волоски и вовсе ощущаются как наждачка. В пятницу они валяются весь день в кровати. Не трахаются, а больше ласкаются. Гилберт позволяет, хотя считает это лишним. А потом Иван целует его в лоб, как ребёнка, ей-богу. Кто так делает-то? — Переезжай ко мне. В шею приходится парочка лёгких поцелуев. Гилберту щекотно. — Я и так здесь почти поселился. — Насовсем. Гилберт деревенеет в объятиях, а потом яростно из них выдирается. Как дикий кот. — Ну конечно! Всё шло слишком хорошо, чтобы не случиться дерьму типа этого. Этот мудак взял и втрескался в него. Ему не нужно это всё: отношения, ответственность. Он не хочет знать чем Иван живёт и о чём думает, достаточно того, что он отлично трахается и не лезет в душу. В голову приходит диалог, состоявшийся пару дней назад, когда он тусил с парой приятелей. Он тогда сказал: «Мы не живём вместе. Это просто совмещение приятного с полезным. Время, которое я тратил бы на дорогу можно потратить на секс. И всё». Иван позволяет уйти, остановить не пытается. Только смотрит печально на то, как он собирает вещи.

* * *

Любимая чашка давно поселилась у Ивана на кухне, новая зубная щётка непривычно ложится в руку, и Гилберт раздражённо ведёт плечом. Как он умудрился не заметить, что всё идёт по пизде? Врочем, впереди два выходных дня, будет время прочистить мозги. Несколько раз звонит Иван, но Гилберт не берёт трубку. Думает даже поставить на беззвучный, если телефон зазвонит снова, но Иван, словно чувствуя, прекращает попытки связаться. Пролетают выходные незаметно. Гилберт цедит пиво и чертит от руки все выходные, работы навалом, так что углубляться в дела сердечные времени нет, нужно закончить проект. А в понедельник он впервые за долгое время опаздывает на пары. Заводить будильник не приходилось пару лет как, биологические часы никогда не подводили. Да и обычно, в будние дни, его будил запах кофе, иногда на столе даже ждал завтрак. А когда он выползал из кровати, Иван возвращался досыпать. Идти на пары совершенно не хочется и Гилберт звонит старосте, чтобы наврать с три короба, а после получить пожелания поправляться. У него всего несколько пропусков, и он, в отличие от большинства идиотов, совершенно точно не перестанет понимать материал из-за парочки отсутствий. Впрочем, четыре стены навевают скуку и приводят к излишним рефлексиям, так что уже на следующий день Гилберт появляется на парах. Там хотя бы можно развлечься за чужой счёт.

* * *

Одногруппник задаёт настолько идиотский вопрос, что даже Гилберту становится за него стыдно, а ведь такой повод позубоскалить. Препод наверняка с каждым днём всё больше теряет веру в наличие у большинства из них интеллекта. Гилберт его понимает, сам он, если хоть кто-то из этих дебилов устроится по профилю, никогда не войдёт ни в одно спроектированное ими здание. Так, на всякий случай. С другой стороны, с такими коллегами, он никогда не останется без работы. — Это не моя дисциплина, но я ощущаю крайнюю нужду сообщить вам, что касательная и функция могут встретиться столько раз, сколько вам позволит фантазия. А вот касательная и окружность встречаются лишь однажды. Это становится довольно прозрачно, если вслушаться в само понятие окружность. Гилберт восхищается этим человеком: разъяснять программу средней школы в вышке и ничем не показать, что считаешь студента, решившего пошутить на тему математической драмы, ментально одарённым. — И раз уж мы заговорили о прозрачности, я позволю себе забежать несколько вперёд и задам вопрос: что следует сделать, чтобы получить из стекла зеркало? — Добавить серебра, — тянет Гилберт вяло. — Прекрасно. Спасибо, Гилберт. Оставшуюся пару Гилберт прослушивает, всё ещё думает о касательных. Он ведь тоже касательная, не стремящаяся пересечься с кем-либо дважды. А Иван, видимо, окружность: его график не предполагает триумфального возвращения. Или хотя бы тупой смс’ки спустя две недели со скупым «забери своё барахло». Гилберт много чего мог бы ему сказать. Например, что Иван мудак и испортил хорошую еблю своей влюблённостью. И спросил бы почему стоял столбом и молча отпустил, пока он шмотки собирал, раз такой дохрена влюблённый.

* * *

Гилберт начинает вскипать, когда даже после очереди ботинком в дверь Иван не открывает. Взрослый мужик строит из себя обиженку. Пиздец как по-взрослому. Уже думает развернуться, когда выходит соседка. Мария Фёдоровна, если Гилберт правильно помнит, божий одуванчик, да и наверняка с хреновым слухом, раз за шум претензий ни разу не предъявляла. А стоило бы. Гилберт бы на на них с Иваном давно накатал жалобу. — За вещами небось? И хорошо, а то Ванюша вернётся не скоро. В прошлый раз семь месяцев слышно не было. Ему бы жену, детей завести, а он всё летает, говорит «некогда, тёть Маш». Такой хороший мальчик, а жизнь до сих пор не устроил. Беда это, когда дома никто не ждёт. Когда ждут — легче возвращаться. Мой муж покойный тоже десантником был, да вот… Дальше Гилберт ничего уже и не слышит. — Когда уехал? — Две недели уже как. Вызвали раньше времени, небось, серьёзное что приключилось. Она достаёт из кармана халата брелок с одиноким ключом. — Ты как вещи заберёшь, в дверь мне позвони, хорошо? А я тогда уж и цветы полью. Первым делом Гилберт задёргивает шторы и привычный полумрак тут же окутывает помещение. Залитая светом квартира казалась огромной, совсем незнакомой, а теперь стала совсем как три недели назад. В коридоре Иван обтёр им все стены, когда впервые привёл к себе. Они шли в потёмках, на ощупь, но до кровати добрались только после полуночи. Иван брал его в тот первый раз прижав к прохладной стене, а после — перегнув через подлокотник кресла. Вытрахал все мысли из головы. Гилберт уснул тогда, как только голова коснулась подушки, чего с ним не случалось долгое время. А на кухне Гилберт обжёг руку об не успевшую остыть плиту, когда Иван усадил его на кухонную тумбу и с излишним интузиазмом принялся исследовать на вкус новую зубную пасту. После дул на ладонь и шептал какие-то глупости извиняющимся тоном. А в ванной были стиральная машина, с которой Гилберт навернулся, и душевая кабина. Впрочем, о душевой кабине думать не хотелось. Гилберт находит себя перед сервантом, набитым старым хрусталём, хотя собирался забрать свою щётку и полотенце. Рука сама тянется к фотоальбомам, письмам и куче всякой мелочи, место которой на свалке. Письма Гилберт не трогает, даже не смотрит кто их писал, а вот альбомы берёт с собой. Почему-то, раньше никогда не было интересно, что там может быть, а сейчас невыносимо захотелось посмотреть. Некоторые снимки не прекреплены, сыпятся на пол и Гилберт подбирает их. Черно-белые. На всех изображены три ребёнка: мальчик, и две девочки. Где помладше, где постарше, но это они; круглые щёчки у мальчика и девочки, что повыше, задорные улыбки. У той что совсем кроха, хмурый взгляд из-под бровей, смотрящийся на детском лице комично. Гилберт переворачивает снимок. Витьеватым подчерком подпись «Оля, Ваня и Натуся, 1987г». Его ещё даже в планах не было. В альбомах много пустых гнёзд, кто-то половину фотографий забрал, так что довольно скоро черно-белые снимки сменяются цветными. Иван от фотографии к фотографии меняется всё сильнее: исчезает детская округлость лица, и вытягивается он так, что в пору головой люстры сшибать, только взгляд все тот же — солнечный. Чем старше Иван на фотографиях, тем их меньше. Только семь фотографий, где он в форме. Явная армейская выправка, сжатые челюсти, нечитаемый взгляд. К тому времени он прекратил вытягиваться вверх, но стал шире в плечах. Это не сильно бросается в глаза на фоне сослуживцев, но рядом с миниатюрной платиновой блондинкой Иван кажется просто огромным. Гилберт фыркает. — Ну и доска: ни сисек, ни жопы. Смотреть второй альбом не хочется, впечатлений и так хватает, так что Гилберт возвращает их на место. А потом бредёт к своей комнате. «Просто комнате» — раздраженно поправляет он себя. У него тут из своего только зубная щётка, да пара ватманов, а он себе уже комнату присвоил в чужой квартире. Скатывает на автомате неоконченные чертежи в рулон, хватает пачку нераспечатаных простых карандашей и метровую линейку. Вот и всё, можно отчаливать. В голове совершенно пусто, и только чудом Гилберт вспоминает, что ключи следует отдать соседке, а дома раздраженно щёлкает языком: полотенце и зубная щётка так и остались у Ивана в ванной. Уже лёжа в кровати, прокручивает в голове произошедшее. Сирия. Ивана наверняка направили в Сирию. Желудок неприятно скручивает от волнения и Гилберт набирает знакомый номер. Гудки не идут. Да какая к чёрту разница куда его отправили? Он в любом случае уже там, да и не поехать не смог бы. Наверняка ведь это считалось бы чем-то вроде дезертирства, или типа того. Заснуть не получается.