О касательных и окружностях

В воскресенье вечером Гилберт идёт в клуб с совершенно отчётливой мыслью, что ему нужен хороший трах. Он цедит за стойкой остатки Лонг-Айленда, когда симпатичный рослый турок угощяет его коктейлем. Губы сами собой разъезжаются в ухмылке. Кажется, план на сегодня будет выполнен. Или даже перевыполнен. Но когда тот принимается бесцеремонно лапать за задницу оставляя засосы на шее, сжимает яйца в кулаке, неожиданно накатывает отвращение к происходящему. И к самому себе. Иван к нему так никогда не прикасался. Даже в тот первый раз, когда подцепил его в этом самом клубе. Носился с ним, как с чёртовой хрустальной вазой. Отвёз к себе, вытрахал из него всю душу, оставил отоспаться, а на утро вбил свой номер в его телефон и оплатил такси. И сейчас Гилберт хотел перебить это мудаком, собирающимся нагнуть его в кабинке туалета. Тупость полная. — Я передумал, — говорит Гилберт со вздохом. — Хреновая идея была. — Ну нет, дорогой: тронул — ходи. На это получается только фыркнуть. — Предпочитаю другие виды спорта, — Гилберт смотрит на турка с усмешкой. — Чтобы меньше шевелить мозгами, и больше — кулаками. Когда он пытается открыть дверь кабинки, его дёргают за шиворот, как котёнка. — Тогда можешь сжать кулак на моё члене, пока будешь сосать, сладкий, — с угрозой отвечают из-за спины. Очень большая ошибка. Гилберт двигает с силой локтем по печени совершенно на автомате. Придурок, не способный принять «нет», со стоном сгибается вдвое, стекает по стенке вниз. — К сожалению, дорога в профессиональный спорт для меня закрыта, — делится Гилберт и награждает своего неудавшегося любовника совершенно пустым взглядом. — Я, знаешь, с трудом останавливаюсь, даже когда оппонент лежит. Вот такие дела. Гилберт уходит из клуба совершенно разбитый, внутри клокочет злость. Это не первый раз, когда его пытаются заставить продолжить силой, продавить. Всё дело во внешности. Он выглядит слишком уязвимо из-за альбинизма, его принимают за дичь, которую будет легко загнать. Только, по факту, он уязвим только когда дело касается солнца, на мудаков это не распространяется, хоть тем и нравится обманываться на этот счёт. Иван, вот, не обманулся, сразу почувствовал. Наверное, от того, что сам такой же. Его тоже можно было принять за дичь: слишком мягкий, пытающийся обойти острые углы, сгладить ситуацию там, где это возможно. И сейчас Иван совершенно точно убивает людей на другом континете. Гилберт заходится в нервном хохоте. Мягкий мишка, с которым он трахался всё свободное время, явно хренов Чак Норрис на максималках. На нём не было шрамов помимо того, что остался от аппендицита, а значит он очень хорош в своём деле. И вернётся домой живым.

* * *

Ноги сами приводят Гилберта в знакомые дворы. Он как раз принимается вытаптывать садик у подъезда, когда двери открываются и к нему выходит тётя Маша. — Тоже бессоница мучает? — интересуется она и Гилберт неловко улыбается. — Можно взять ключи? Мне ненадолго. — Забыл что-то? — Да, забыл. Голову он там, блядь, забыл. Она достаёт из передника связку ключей и отделяет один, чтобы отдать ему. Так Гилберт снова оказывается в квартире Ивана. Силы остаются только на то, чтобы рухнуть на кровать. Подушка оказывается пыльная и Гилберт громко чихает, а потом забывается крепким сном. Впервые за долгое время ему ничего не снится.

* * *

Утром Гилберт просыпается укрытый пледом. Взгляд привычно упирается в выцветшие цветочки на обоях. Сначала думает об Иване, но Ивана быть здесь не может. Наверное, тётя Маша обеспокоилась его долгим отсутствием и явилась проверить, не вынес ли он полквартиры. Во всяком случае, он на её месте подумал бы именно так. Он заходит к ней, чтобы вернуть ключи, и тётя Маша усаживает его завтракать. Гилберт соглашается, всё равно на две пары уже опоздал. Пока доедет, надо будет домой возвращаться. Она опять заводит разговор о детях, что Ивану пора найти себе жену, обрести семейное счастье, и Гилберт взвивается, не успев себя остановить. — Может, ему для семейного счастья жена не нужна. Тётя Маша награждает его внимательным взглядом из-под очков. — Ему — не нужна, — произносит она наконец. — А тебе? Кажется, зря он обвинял её в глухоте и слепоте. Она получше некоторых видит и слышит. Гилберт упирается лбом о сложенные на столе руки, закрывает глаза. — Не знаю. Ему только двадцать два, он не думал об этом всерьёз, не было нужды. Отец женился на матери разменяв третий десяток. Да и среди родственников поздние браки были нормой и потому никто с этим не наседал. Да и не припекало настолько, чтобы думать об этом всерьёз. Это разные вещи: трахаться время от времени с мужчинами, ради разнообразия, и жить вместе, с перспективой сдохнуть в один день. Гилберт никогда даже не рассматривал вариант, что может на полном серьёзе замутить с мужчиной. Когда думал о будущем, больше в шутливой форме, конечно, то представлял себя крутым дедулей, разъезжающим на харлее, которым будут хвастать внуки. Что как бы предполагало, что он вернётся домой и заделает какой-нибудь фройляйн пару детишек. Может, даже той самой, что живёт напротив, и с которой он лишился девственности. И он будет включать ворчливого деда, гнать на пропащее поколение. Что вот они с бабулей, хранили себя друг для друга и до сих пор вместе, а эти ебутся-ебутся и ничерта не понятно. Русские спецназовцы в эти планы не вписывались от слова совсем. Да и семьёй он не мог их представить. Что это за хрень вообще получится? У них же ничего общего помимо ебли не было.