Это был не я...

      − Ты готов меня выслушать? — осторожно напомнил о своём присутствии парень.       Я едва заметно кивнул.       Моррисон недовольно покачал головой, но всё же заговорил:       − Всё это началось ещё тогда, когда мы с Нэей были детьми. От некоторых подробностей я тебя избавлю, но скажу лишь, что родителей мы не знали, росли в монастыре и, честно говоря, были не на самом лучшем счету.       − Такое себе начало… − проронил я.       − Дальше будет веселее, − ухмыльнулся Моррисон. — Хотя о детстве я не могу рассказать много интересного. Прихожане относились к нам с явным подозрением да и вообще не испытывали добрых чувств, так как имя у меня состоит не из трёх букв, как у нормальных людей принято, а если и сократить его, то «Мор» навевает не слишком приятные ассоциации.       − Бред…       − Может быть… Но, как видишь, меня уже начали считать воплощением чего-то нехорошего. Я научился молча сносить все их колкости и грубые упрёки — но они добрались до Нэи, и вот ей было нелегко. Хотя она меньше всего заслуживала этого. С ней так обращались просто из-за того, что она была одной крови с «изгоем»… − Парень наклонил голову и начал растирать пальцами виски. — Да, сейчас всё прошедшее кажется таким… незначительным, глупым… нелепым… Но тогда это было настоящим испытанием. А вот монастырская братия на нас не обращала внимания. Всё было сурово. Никакой поддержки ждать не приходилось. Монахам нужно было самим как-то выживать и поддерживать монастырь, который построили так давно, что никто и не смог бы вспомнить, зачем он вообще здесь нужен — а тут ещё такие толпы никому ненужных детей всех возрастов содержать надо. Так что ничего, кроме холодного и вынужденного равнодушия, там получить было нельзя. И мы с Нэей стали друг для друга всем. Всегда были рядом, не разлучались ни днём, ни ночью. Но знаешь… − Моррисон произнёс это таким голосом, как будто мы с ним знакомы тысячу лет… будто он не боится рассказать мне то, что знают не все… не боится открыться… не боится быть собой…       − Эй, Драко! — Парень осторожно потряс меня за плечо. — Ты в порядке?       − Да, да, всё нормально. — Я осторожно взял ладонь Моррисона и убрал с плеча. — Спасибо… Нэе, наверное, очень повезло с таким братом, как ты…       Моррисон лишь слегка улыбнулся.       − Мы с ней до сих пор не знаем, кто из нас младше. Но роль старшего лежала на моих плечах… По крайней мере, мне так всегда казалось… − Внезапно его лицо стало серьёзным. — Не знаю, когда я это понял, но мы с ней — не знавшие о себе ничего, даже дней рождения — были там самыми счастливыми. У нас не было никого, кроме друг друга. И я старался заменить Нэе всех… А другие… − Лицо Моррисона побелело. — Я многое видел, но ничто так сильно не врезалось в мою память. Дети… Остальные дети из монастыря… Наши ровесники. Старшие. Младшие. Я понимал тяжёлый от усталости взгляд монахов — но чтобы дети смотрели так… Я знаю о судьбе многих: почти все остались в том монастыре. Идти было некуда. Да и возвращаться, по сути, тоже… Через всю свою жизнь они прошли с этим взглядом. Я видел, как они умирали − и это был один из тех немногих моментов, когда они были по-настоящему счастливы…       − А что же стало с тобой и Нэей?       Странно, но я начинал чувствовать какое-то расположение к Моррисону.       − С нами за то время успело произойти много чего. Но вся наша жизнь — здесь. — Закатав длинный рукав, Моррисон показал мне левую руку. От предплечья до запястья на ней были защёлкнуты четыре браслета: бронзовый, серебряный, золотой и чёрный. — Это началось тогда, когда нам было по три года. Одно из самых ярких воспоминаний детства. Серые стены монастыря, серые одеяния детей, построенных в две шеренги друг напротив друга, серые ризы монахов, серое небо — и весьма необычная троица, облачённая в голубые плащи: молодая беловолосая женщина, которая окидывала внимательным взглядом каждого ребёнка, и пожилая пара, которая следовала за ней. Старушка держала поднос с бронзовыми браслетами, а старик надевал их на руку тем, на кого было указано. Никто особо не объяснял нам, кто они такие и что здесь делают, поэтому многие чувствовали волнение и страх, попадая под взгляд этой дамы. Но совсем терялись те, кому доставались браслеты. Никогда не забуду, какими испуганными глазами на меня смотрела Нэя с другого конца шеренги: на её предплечье странный старик только что защёлкнул этот непонятный бронзовый обруч. Через несколько минут точно такой же появился и у меня…       − А для чего были нужны эти браслеты?       − Никто не говорил. Уверен, что все те, кому они достались, так и не узнали их предназначения. Браслеты приказали не снимать. На этом странная троица простилась с нами и исчезла на долгих три года…       − Так они потом снова приходили к вам?       − Да. И не раз. Во время их второго визита нам с Нэей было по шесть лет. Собрали только тех, у кого был бронзовый браслет. Та женщина — в этот раз она была куда более приветлива с нами и попросила звать её госпожой де Стэн — снова ходила и заглядывала в глаза каждому из нас. Почти всем в тот день были выданы серебряные браслеты — отсеялось человек десять. Потом эта троица так же молча ушла. Госпожа де Стэн лишь сказала, что к её следующему приходу кое-что должно измениться…       — И как?       Моррисон прикрыл глаза и словно усмехнулся своим мыслям.       — Начнём хотя бы с того, что в следующий раз они пришли через шесть лет. С прихожанами мало что изменилось, разве что донимать стали чаще. А вот монахи уже начинали потихоньку вовлекать нас в монастырскую жизнь. Если я ничего не путаю, мне было одиннадцать лет, когда настоятель начал брать меня на ночные чтения. Огромный круглый зал без окон был словно опутан сетью верёвок, висящих под разными углами. На эти верёвки цепляли подсвечники. И вечером, сразу после захода солнца, мы собирались в этом зале. Двери крепко-накрепко запирались, и первые несколько минут, пока настоятель читал молитву, приходилось стоять в темноте. А потом начиналось волшебство… Аль собирал нас всех вокруг себя, рассказывал легенды и предания — и перед нами будто пролетала вся жизнь мира, что начиналась в глубоком прошлом и кончалась где-то там, в далёком будущем, рождая начало новой жизни… В храме было очень тесно, поэтому мы старались сесть как можно плотнее. Кто-то прижимался к стенке и притягивал к себе соседа, кто-то приобнимал сидящего рядом, кто-то усаживал кого-то на коленях. А настоятель говорил о великих правителях, воюющих за Надежду; о девушках-звёздах, освещающих путь, по которому можно вернуться; об удивительных людях, своей силой пробуждающих в других то, что разбивает оковы страха; о крепких союзах, что помогли и помогут удержать не одно поколение; о гениях, которые смогут взять под власть все стихии, научатся летать, найдут секрет долголетия, сломают границы времени… И мы слушали его, как заворожённые, а вокруг становилось всё светлее и светлее. Казалось, что какая-то великая сила рождается среди нас и освещает зал… Но это были всего-навсего два послушника. которые забирались всё выше и выше и зажигали висящие свечи, свет которых летел вверх, достигал купола храма — и открывал нам прекрасную картину ночи. В бескрайней…       — Подожди… а как это?       — Стоило бы догадаться, что секрет в особом механизме! Один из послушников нажимал на потаённый рычаг — и середина крыши раздвигалась. — Моррисон покачал головой и нарочито-строгим голосом произнёс: — Стыдно, молодой человек… Но ладно, о чём это я… Да. В бескрайней чаше неба сияли звёзды, и Луна, как царица на балу, величественно глядела на нас, озаряя мерцающим блеском причудливые громады далёких облаков. Как золотой свет стремился навстречу серебряному, растворялся в нём и растворял его, так и мы спешили покинуть ставшие узкими и душными стены храма, выбраться наверх, на крышу, сквозь раздвинутый свод, и стоять там, вдыхая свежий ночной воздух и любуясь небесами… Это были ночи Свободы: все тяготы и беды будто оставались далеко внизу, в пыли каменного пола, таяли всё быстрее с каждой зажжённой свечой… Это были ночи Радости: никогда ещё лица монахов и послушников не бывали так светлы и улыбчивы, а слова и смех — искренни… Это были ночи Преображений: монахи сбрасывали тяжёлые чёрные одеяния, а вместе с ними — маски равнодушия; из их взглядов исчезала тяжесть… Они словно вспоминали о нас − маленьких душах, с которыми их свела злая прихоть судьбы, протягивали нам руки, хвалили за примерное поведение, за знание молитв, за усидчивость, за терпение, за старания, показывали созвездия, рассказывали легенды… А мы — дети — чувствовали, что мы и правда дети, что у нас есть право верить в чудеса и даже есть эти самые чудеса… Что мы не одни в этом мире… Что у нас есть… дом… есть люди, которые поддержат, порадуются или разделят печаль… Которые будут с нами откровенны… И как не хотелось возвращаться вниз! Но Аль всё равно давал команду и, поддерживаемый двумя помощниками, первый начинал спускаться по старой деревянной лестнице. Внизу настоятель благословлял нас, и все расходились по своим койкам…       Моррисон замолк. Что-то недоброе промелькнуло в его взгляде… Словно последние секунды, отведённые на безмятежный полёт в небесных высях, кончились, и настало время падать назад − в суровую, безжалостную реальность.       − И − всё? — Нескрываемая жалость прозвучала в моём голосе. А о чём жалеть? О том, что закончилась сказка? Так только дети делают. Хотя в чём-то они правы… Куда ни кинь взгляд — везде сплошные падения, а выси так недосягаемы, что перестаешь и верить, что они существуют… Тут в пору рыдать, а не сожалеть…       − Как тебе ответить… Утром на чтения собирались девушки. Они в храм заходили через крышу, слушали рассказы монахинь о Любви, что сильнее Смерти и даже Вечности, о силе, которой нет равных — Вере, об удивительной дружбе людей и птиц, о чудесах, которые способны сотворить Поддержка и Доверие… По мере чтения свечи гасли, потом открывались двери, и первые лучи рассвета проникали в храм. Ты можешь попросить Нэю рассказать об этом. После чтений монахини и послушницы точно так же расходились, но стоило всему монастырю собраться за трапезой — всё исчезало в один миг. Мы снова были чужими друг другу, снова безразличие пронизывало воздух и отравляло каждого! Но это никогда не вызывало удивления… Зато за его пределами страсти накалялись. Через год снова появилась знакомая нам троица и велела собрать всех, у кого был серебряный браслет. В этот раз суд госпожи де Стэн был скор и краток: золотые браслеты получили только мы с Нэей. Нам приказали ждать ещё три года, а если никто так и не появится — снять с себя все три браслета и забыть о них навсегда. Сам прогноз звучал совсем не обнадёживающе, так ещё многие окончательно перестали нас замечать. Боялись, что ли? Повторюсь: для нас это было совсем не ново. Но, на несчастье, нас с Нэей взял в помощники монастырский лекарь. Мы помогали ему собирать травы для настоек, а после должны были относить лекарства в город. И вот тут в наш адрес полетело в два раза больше колкостей: нам предстояло пройти чуть ли не весь город, чтобы сдать корзинку со склянками аптекарю.       − Чем же вы на этот раз им не угодили?       − Ха! Всем вокруг постоянно казалось, что мы с Нэей наварили всяких ядов и хотим их отравить. — Моррисон усмехнулся. — В гробу я их видел! Но людям же надо кого-то ненавидеть и обвинять во всех бедах. Так что потом по городу поползли слухи, что мы кого-то отправили на тот свет нашим варевом, что неурожай на полях случился из-за нас, шатавшихся там по ночам и поливавших землю какой-то гадостью, что от наших рук в городе появились полчища комаров… Меня, откровенно говоря, забавляли эти раскрасневшиеся рожи, которые кричали мне вслед, что я убийца, демон, проклятое отродье и прочее. Какой-то скудный у них был запас… Но за то, что они сделали с Нэей, я был готов убить каждого самолично…       Я в страхе посмотрел на Моррисона. Его лицо вмиг вытянулось, подбородок стал острым, глаза почернели, и будто бы лезвия кинжалов сверкнули в них…       − Она и так не любила там появляться. Особенно без меня. Она не шла — бежала по улицам, закрыв лицо капюшоном, чтоб не видеть никого. Вбежав в аптеку, чуть ли не швыряла корзину и бросалась прочь из помещения. Но однажды она вернулась позже, чем должна была. Всё её лицо было залито кровью: кто-то из этих тварей кинул в неё булыжник. Судя по тому, что она едва доплелась до монастыря, ей никто не помог. Правда, монахи тут же бросились на помощь. Гор, наш лекарь, сам обрабатывал раны. На следующее утро настоятель лично отправился в город и, поговаривают, навел немало шума. И это даже помогло: ко мне никто не смел подойти, когда я шёл по улицам. Иногда мне даже казалось, что некоторые… раскаиваются. — Моррисон сморщился. — Но всё это опостыло настолько, что сама Нэя меня иногда просила: «Давай убежим…» Но я поклялся терпеть до последнего. У нас было три браслета. Ждали мы три года. Это были единственные три года в моей жизни, когда мне действительно пригодились молитвы. Я просил небеса, чтоб за нами вернулись. Единственный раз я просил, чтоб о нас вспомнили. Это была не просто потребность во внимании — это был вопрос жизни и смерти. Если через три года за нами никто не вернётся — мы действительно убежим. Я постоянно твердил точную дату… Я считал дни и часы… На молебнах я просил не благоволения небес, а появления этой троицы. И мои молитвы были услышаны.       − Они вернулись?! — радостно воскликнул я.       − Они вернулись, − мягко, словно вздохнув от облегчения, повторил Моррисон. — Они вернулись за нами. Тотчас же мы должны были покинуть монастырь. Нам дали пару минут, чтобы собрать вещи…       − А что же вы?       − А у нас ничего не было. Мы лишь попрощались со всеми, получили благословение настоятеля — и навсегда исчезли из тех мест! Весь город смотрел вслед удаляющейся карете госпожи де Стэн. Уверен, никто тогда не думал, что встретит нас ещё раз! Ну, Нэю действительно увидели не все. А вот меня… не знаю, может кто-то и вспомнить смог… Но это было позже. А тогда мы сидели в карете, крепко сцепив руки, и гадали: сон или всё же явь. Помню, госпожа де Стэн, улыбаясь, глядела на нас, и её глаза словно смеялись нашим сомнениям. Поездка не была ни долгой, ни короткой, но местность за окнами кареты менялась несколько раз. За всю дорогу мы не проронили ни слова: лишь госпожа де Стэн спрашивала, не голодны ли мы с Нэей и не холодно ли нам, да её помощник-старик, которого она звала Часодеем, покрикивал на лошадей.       − И долго вы молчали?       − Знаешь, − рассмеялся Моррисон, − первое, что мы с Нэей сделали на новом месте — это расплакались. Когда нас проводили в наши комнаты и оставили одних, давая возможность осмотреться и приготовиться к ужину, мы долго сидели на кроватях и смотрели друг на друга. Ну ты только представь: просторная, светлая, только наша комната, кровати с нормальными подушками и одеялами, а не ветошью и соломой, шкафы с удобной одеждой, а не надоевшими колючими ризами — мы о таком даже и мечтать не могли! Ведь что мы знали все те пятнадцать лет?.. Нэя не выдержала первой: слегка уткнулась в моё плечо, что-то нашёптывала — а потом как кинулась на шею, как разревелась! Ну, и я следом за ней… Старик Часодей, заглянувший к нам, наверное, не ожидал такого… Много слов ему пришлось сказать, чтоб успокоить нас. Помню, он даже напевал нам какую-то песенку: что-то про тёмный лабиринт, где живёт тень, но если пройти через него — можно выйти к свету, в сад, где цветёт сирень…       − И здесь сирень, − улыбнулся я, вспоминая свою веточку. — Что же было с вами потом?       − Следующие три года госпожа де Стэн обучала нас важным вещам. Ну, как важным… я до сих пор не понимаю, зачем мне навыки целителя. Что в монастыре не понимал, что там. Лекарь же явно из меня никакой!       − Как и из меня.       − Я всегда знал, что у нас с тобой много общего, − рассмеялся Моррисон. — Даже несмотря на то, что меня с натяжкой можно назвать человеком… Но мы опять отвлеклись. Эти три года были последними для нас с Нэей: дальше начиналось совсем другое. И чтобы проверить, насколько мы готовы к нему, надо было пройти последнее испытание. Суть его проста: перейти пустыню.       − Знаешь, не так это и просто.       − А что сложного? Всеми нужными навыками мы обладали, припасами были снабжены хорошо. Только вот с каплями можно было ошибиться… Госпожа де Стэн выдала нам большую бутыль и наказала каждый вечер пить по семь капель — ни больше, ни меньше, а то умрёшь. Но допить надо полностью. Вот с таким нехитрым багажом мы и должны были отправиться на испытание.       − А кто победил? — спросил я, стараясь заглянуть отвернувшемуся Моррисону в глаза.       Парень лишь молча отвёл взгляд. Лицо его едва заметно побелело и вытянулось.       − Никто, − наконец выдавил он.       − Разве так бывает?       − Бывает. — Парень нервно хохотнул. − Хотя сначала я добровольно согласился принять поражение. Глупейший сюжет: вышел ночью развеяться, услышал разговор — и узнал все секреты! В бутыли с самого начала была лишняя капля. Госпожа де Стэн хотела, чтоб мы сами решили, кто чьим олицетворением станет. Кто будет Началом, которое все будут любить и боготворить, которое будет желанным гостем в каждом доме; а кто Концом, который будут ненавидеть, которого будут бояться, ибо он лишает жизни всё живое!.. Я не стал говорить об этом Нэе. Свою судьбу она примет покорно. А меня одолевали сомнения: я всю жизнь терпел оскорбления, всю жизнь был изгоем — не заслужил ли я любви и признания? Много дней этот вопрос не давал мне покоя. А мы всё шли через пустыню и считали семь капель, которые, поблескивая, падали из горлышка бутыли в пиалы. Но где-то среди них болталась восьмая — роковая восьмая капля… Моя восьмая капля.       − Но как же ты… − Кровь застыла в жилах от одной только мысли, кто пришёл меня успокоить. Мертвец… Совсем на меня не похожий, но чётко повторяющий в важных деталях. Думающий мои мысли. Говорящий мои слова. Предрекающий мою судьбу… Внезапный холод пробрал меня до костей. — Кто ты?! Кто ты такой?!       Парень лениво повернул голову и открыл глаза. Серые, холодные… Как будто вырезанные из мрамора — холодного, неживого камня. Могильного камня… От них самих словно веяло холодом…       Я в страхе отвёл взгляд. Словно ища спасения, посмотрел на окно. Оно было распахнуто настежь, и ветер мощными потоками проникал в комнату, колыхал шторы, сдувал со стола бумаги. Я чувствовал его ледяные прикосновения на лбу. Но Моррисон оставался неколебим.       − Меня звала эта дорога, − полушёпотом проговорил парень. — Ночью, в пустыне, я видел человека. Он звал на помощь. Я побежал за ним, но он скрылся под толщей песка. Я начал рыть — и разрыл чью-то могилу… Ночь была тому свидетельницей. И подавала мне знак: я должен. Я должен принять то, что заложено во мне. Мне пророчили этот путь. Я подтвердил его своим поступком. Мне им и идти… Это был последний день. Нэя, как обычно, отсчитывала капли. Как только во вторую пиалу упала восьмая, я накрыл её ладонью. Она должна стать моей. Нэя долго не соглашалась со мной. Умоляла, плакала, кричала, бросалась на шею, старалась выхватить из моих рук пиалу… Долго отказывалась пить свои семь капель — чуть ли не силой заставлять пришлось… Так она лишь подтвердила моё решение… Осталось только реализовать его… Нэя снова прижалась ко мне, схватив за руки: не хотела отпускать. Глупая… мы ведь параллельными путями идём — и мой сворачивает к ней… Она кричала, что это конец, что я умру сразу же, как выпью все капли… А зачем тянуть? Всё и так было решено… Поначалу я даже и не понял, что произошло. Та же пустыня, то же небо. Тот же голос сестры, который, как молния, ворвался в сознание и тут же исчез… Я парил в воздухе… Земля отдалялась, а звёзды становились всё ближе и ближе. Ночь стекала по моим венам, заполняла всего меня. А подо мной плыли леса, горы, города, декады, жизни, столетия… Я видел всех — меня же не видел никто. Меня боялись, меня ненавидели: считали, что я убиваю, лишаю жизни… Но это был не я. Убивает Время. Война. Болезнь. Человек. Я же просто нахожусь рядом. Вижу всё. Знаю всё. Предсказание сбылось — но по-другому…       Моррисон замолчал и тоже посмотрел на окно.       − И твоё сбудется так же…       …Шелест одежды вывел меня из транса. Моррисона рядом не было. Лишь лёгкий запах нарциссов витал по комнате, да звон школьного колокола проникал сквозь открытое окно. А вот ветра не было…