Из принципа

— Тэён-хён, а ты веришь во всю эту ерунду с соулмейтами? — появляться внезапно с не менее внезапными вопросами у Донхёка, видимо, как образ жизни уже. Тэён с Марком, в кои-то веки решившие раскошелиться и поесть в кафетерии, а не прямо на рабочем месте, синхронно вздрагивают от неожиданности, а Тэён поправляет часы на запястье. Донхёк ставит свой поднос рядом с Марковым, вызывая горестный вздох старшего, на который не обращает внимания совершенно. Даже если бы Марк сейчас прямо сказал, что не хочет его видеть, это бы не помогло. Для Донхёка вообще вряд ли что-то может стать препятствием. — Ну так что, веришь? — Нам обязательно обсуждать это здесь? — Я же не спросил, например, какие… — он затыкается только потому, что Марк толкает его локтем. — Что? Я не спросил. — Если тебе это поможет, то я признаю, что система неидеальна, но браковать её полностью не собираюсь. Говорить, что те, кто счастлив со своими соулмейтами, — глупцы только потому, что не повезло лично мне или ещё кому-то — тоже не очень, — Тэён пожимает плечами и принимается жевать свой салат с удвоенной скоростью. Видно, что тема для него неприятная, но откуда взяться тормозам у Донхёка, если их отродясь не было? — А ты ведь казался мне самым нормальным. У тебя взгляд осознанный, хён. Не затуманенный стадным инстинктом, или как его там. — Спасибо, — отзывается Марк. Донхёк, значит, особенный, Тэён тоже, а он так, овца в многомиллионном стаде. — Вот вам и пример. Разве не должна была судьба свести меня с тем, чьи взгляды совпадают с моими? — Ты, наверное, удивишься, но наши взгляды и вкусы не могут совпадать абсолютно во всём. Может, нам одинаковый вкус сока нравится? — Ты любишь томатный? — оживляется Донхёк. — Терпеть не могу. — Вот видишь? — Я не то имел в виду… Хотя ладно, с тобой невозможно нормально разговаривать. — У остальных получается. Не наводит на определённые мысли? — О том, что ты только в моём присутствии так ублюдочно себя ведёшь? Тэён под шумок берёт свой поднос и уходит за столик Донёна, где хоть и могут рассказать все последние сплетни, но, как минимум, не ругаются без причины. Так, только если Тэиль уснёт посреди очередного рассказа, хотя Тэён и не понимает, как можно винить человека за то, что он просто хочет спать. — Честное слово, мы вообще друг друга не слышим, — вздыхает Донхёк. — Вот ты, так доверяющий системе соулмейтов, вообще можешь представить нашу совместную жизнь? — Зачем представлять, если ты от неё сразу отказался? — Я не отказывался. Марк думает, что ослышался. Он знает, конечно, что будет выглядеть полнейшим идиотом при этом, но всё равно переспрашивает. — Что? — Я не отказывался от того варианта, что ты полюбишь меня, а не своего соулмейта. И что я почувствую к тебе что-то даже после того, как откажусь от метки. Но ты всё продолжаешь твердить про эту непонятную связь, а я не думаю, что могу почувствовать хоть что-то, кроме жалости и раздражения, когда смотрю на тебя. Марк думал, что сильнее, чем при знакомстве, врезать Донхёку уже не захочется, но вот, пожалуйста, момент настал. Однако теперь это сильное желание перекрывает другое, ещё сильнее — никогда в своей жизни больше Донхёка не видеть. — Что ж, спасибо за честность. Он поднимается и уходит так быстро, как только может. Следующие несколько дней Марк старается преодолевать расстояние между кабинетом и входом-выходом максимально быстро и работает, работает, работает, чтобы не думать о Донхёке лишний раз. Он сам себе напоминает школьницу, познавшую все недостатки невзаимной влюблённости, хотя на Донхёка ему, по идее, плевать, что уж тут говорить о сильных чувствах. Однако в мыслях всё равно крутится «кроме жалости и раздражения», всего четыре слова, которые медленно и изощрённо его убивают. Почему-то дают о себе знать все старые комплексы, о которых Марк вспоминать и не собирался, если бы не зараза Донхёк, прошедшийся в ритме вальса по всем его самым больным мозолям. Марк начинает с того, что идёт наконец в парикмахерскую и, поддавшись порыву, осветляет волосы на пару тонов и меняет стрижку. Затем просит Тэёна помочь подобрать новый костюм и туфли, в дополнение к ним — несколько галстуков и рубашек. Старший подкалывает его безостановочно, но помочь соглашается, даже не спрашивая, чем такое внезапное и неожиданно сильное стремление к переменам вызвано. Марк и сам не знает, потому что уверен, что Донхёк сам по себе не является главной причиной, может, одной из многих, но, стоит отдать ему должное, также одной из решающих. Возможно, ему действительно не хочется быть тем, кто вызывает только жалость и раздражение, и, пусть внешний вид — только вершина айсберга, он на отрицательные эмоции настраивать не должен. Да и Марк чувствует себя слегка увереннее, впервые, наверное, со школьных времён. Коллеги его новый образ одобряют, Доён даже пристаёт с расспросами о наличии девушки, на что Тэён начинает смеяться так сильно, что едва не давится кофе. Друг, называется. С Донхёком они всё-таки пересекаются, и сопровождается это только одной фразой с его стороны: — А задница у тебя, оказывается, ничего такая. Это, безусловно, те самые слова, которых Марк так ждал. Но расстроиться он себе не позволяет, потому что он, вообще-то, взрослый мужчина, даже вуз закончил престижный, и обижаться уже не солидно. Зато Донён подкидывает идею. Марк знал и раньше, что существует множество сайтов, где такие, как он, «брошенные», пытаются знакомиться для различных целей, но сам до недавнего времени считал себя слишком гордым для такого. Хотя о какой гордости вообще можно говорить, когда у него на запястье серое чужое имя, от которого всё не получается отказаться? Он просматривает фотографии одну за другой, но ни девушки, ни парни не кажутся ему привлекательными. И дело не в том, что с ними что-то не так — просто не хватает какой-то совсем крошечной детали каждому. Например, красных волос. Или татуировок, возможно, пирсинга, а загорелая кожа безусловно добавила бы сотню баллов в глазах Марка. А то и две. Когда он понимает, кто именно соединяет в себе всё недостающее, становится не до смеха. И причина, вроде бы, понятна — всего-то их односторонняя связь соулмейтов барахлит, заставляя делать и думать помимо воли, но легче от этого не становится. Порой становится настолько невыносимо, что Марк готов буквально бежать к Донхёку и умолять его о шансе всеми возможными способами. Потом наваждение проходит, и ненависть разгорается только сильнее. И к себе, и к Донхёку. — Слушай, — Марк как раз ждёт, пока аппарат приготовит ему кофе, без которого работать всё тяжелее, когда Донхёк в излюбленной манере подкрадывается сзади. — Я действительно… Марк не обращает внимания, хотя желание продолжать это делать истончается до смешного быстро, буквально на глазах. — Ну ты хотя бы обернись, душа моя родственная. В обращении сарказма примерно в три раза меньше, чем обычно, и только поэтому Марк всё-таки оборачивается. — Я не то имел в виду. — Когда именно? — Про то, какие эмоции ты у меня вызываешь. Это сложно, и… — Спасибо, я понял. Что-то ещё? — Мы можем попробовать хотя бы не ненавидеть друг друга? Марк смотрит в глаза Донхёка, непривычно честные, затем, непроизвольно, чуть ниже, на шею, где виднеются из-за шиворота футболки весьма красноречивые следы того, что есть у Донхёка кто-то, кто не вызывает у него жалость и раздражение. Бесит именно то, что Марку почему-то не наплевать. — Тебе это не нужно, поэтому не пересиливай себя, пожалуйста, Донхёк. Он забирает кофе и в который раз уже сбегает. Донхёк появляется, Марк сбегает, всё повторяется снова и снова. Одной тихой фразы он не слышит. — Я не пересиливаю.