Из принципа

Тэён уходит в заслуженный отпуск, а у Донхёка в кабинете то ли потоп, то ли пожар, то ли ещё какое-то происшествие, и в сумме эти два факта дают Марка, с нервно дёргающимся глазом наблюдающего за тем, как Донхёк раскладывает свои вещички на тэёновском столе. — И как хён здесь сидит? — морщится Донхёк, пытаясь устроиться поудобнее. — Это же не кресло, а орудие пыток. И кабинет у вас какой-то маленький и тёмный, я ещё не говорил, нет? Ни одного растения, документы непонятно как разбросаны, у шкафа дверца отваливается… — Так, слушай сюда, — не выдерживает Марк. — Это наш с хёном кабинет, не твой. Поэтому молчи, пожалуйста, или возвращайся к себе. — Вы только посмотрите, как мы заговорили, — фыркает Донхёк, закатывая глаза. — Это называется критика, дорогой мой, и я говорю не потому, что мне просто не нравится, а потому, что мне не нравится и я элементарно за тебя волнуюсь. Прямо у тебя над головой полка с тяжеленными папками, и если они оттуда посыпятся, то счастливое будущее тебе не светит. Вообще никакое не светит, если быть точным. Открыть жалюзи, поставить какие-нибудь цветочки на подоконник, и даже жить легче станет, вот увидишь. Так что, помочь вам с этим? — Делай что хочешь, если тебе работы не хватает, — отмахивается Марк. Он понимает, что Донхёк прав и их кабинет действительно надо слегка оживить, бесит только осознание того, что он не мог взять это в свои руки и теперь приходится поддаваться. Потому что с Донхёком сложно, и временами накатывает ощущение, что они постоянно возвращаются к точке отсчёта, хотя и пытаются с неё сдвинуться. Правда пытаются. Донхёк с присущим ему энтузиазмом принимается за уборку, заявив, что может себе это позволить, потому что с основной массой бумажной волокиты закончил ещё вчера. Марк только тяжёлым взглядом смотрит на монитор, с сожалением отмечая, что не может похвастаться тем же. Цветов не находится, но Донхёк одалживает в каком-то отделе упитанный кактус и гордо ставит его на подоконник, не забыв провести короткий инструктаж по уходу. Марк кивает чисто на автомате, забывая практически сразу же, и младшему приходится пообещать, что проверять состояние нового питомца он будет каждый день. — Принимай работу, — гордо усмехается Донхёк, смахнув последние пылинки с тэёновского рабочего стола. Марк отлипает от компьютера, разминает затёкшую шею и осматривает кабинет, не сдержав удивлённого вдоха. Помещение действительно преображается, становится уютнее и по атмосфере чем-то неуловимо напоминает квартиру Донхёка, небольшую, но явно обставленную с любовью. И правда даже дышать как-то легче становится. — Это… Это вау, Донхёк. Вышеназванный от гордости чуть ли не лопается, грудь выпячивает колесом и вид принимает самый что ни на есть надменный. — С меня… Обед? — пытается Марк, понимая, что подобную инициативность оставлять без вознаграждения нельзя. — Почти. Еда здесь, конечно, не худшая, но и не лучшая, поэтому я обнаглею и попрошу тебя оплатить мой ужин в одном неплохом ресторанчике. Обычно я плачу за себя сам, но сегодня очень хорошо потрудился. Можешь даже считать, что это… — тут Донхёк понижает голос до полушёпота и округляет глаза. — …свидание. — Какой-то слишком уж резкий переход от практически ничего к свиданию, тебе не кажется? — Тогда просто поужинаем вместе как коллеги? В его голосе проскальзывает нотка разочарования, и Марк понимает, что, наверное, им обоим хочется считать этот ужин чем-то бо́льшим даже несмотря на то, что вариант со свиданием по-прежнему кажется немного диковатым. — Может, это будет предсвидание? — Чего? — Предсвидание. Что-то между этими двумя вариантами с надеждой на последующее свидание, — Марк не знает, почему вообще говорит это, почему действительно надеется на свидание и почему Донхёк внимательно слушает и даже не язвит. Наверное, потому, что такой шанс продвинуться вперёд упускать нельзя, и оба это понимают. — Ты такой странный, честное слово, — улыбается младший. — Но я тоже не во все стандарты нормальности вписываюсь, поэтому да, давай сходим на предсвидание. С надеждой на последующее свидание.

***

— Эту я сделал в четырнадцать, когда надо было чем-то выделиться, а выделиться мозгами не получалось. Эту — в семнадцать, на спор, мозгами опять же даже не пахло. А вот эту уже чуть более осознанно, даже мастера нашёл получше. Марк чуть ли не с восхищением слушает истории о донхёковских татуировках, коих накопилось достаточно, разглядывая причудливые многочисленные переплетения линий. — А последняя? Она всё-таки из-за меня? — Частично. Я, знаешь ли, не привык набивать татуировки из-за кого-то определённого, потому что элементарно не было людей, которые этого стоили, но ты подал мне идею и напомнил, что некоторые мои убеждения непоколебимы и заслуживают того, чтобы остаться у меня на коже. — Ты сейчас буквально сидишь на предсвидании со своей судьбой, Донхёк, и всё ещё помнишь про свои убеждения. — Не с судьбой, — слегка раздражённо отвечает Донхёк. — Я сижу на предсвидании с тобой, Марк, и это вовсе не из-за того, что у тебя на запястье моё имя. И вполне возможно, что пока ты не поймёшь меня, настоящего свидания у нас не будет. Поэтому соображай чуточку быстрее, пожалуйста. — Я пытаюсь, но, чёрт возьми, не понимаю, почему понятие «соулмейт» для тебя такое ужасное. — Объяснить на конкретном примере из жизни? — дождавшись неуверенного кивка, Донхёк продолжает: — Предположим, есть человек, которого ты любишь настолько сильно, что аж мерзкие сердечки из глаз. Любишь очень сильно и очень долго, а когда решаешь наконец признаться в этом, собрав в кулак всю несуществующую смелость, тебе отвечают: «Но ты же не мой соулмейт, что за бред». И всё. Тебе даже не дают шанса, хотя не ты выбирал, чьим соулмейтом становиться. Это чистая случайность, но все почему-то думают, что мы должны быть рабами этой чёртовой системы, где нужно плыть по течению, и что чувства зависят от метки. Донхёк так распаляется, что практически кричать начинает, и люди поблизости смотрят на него как на душевнобольного, уловив смысл его слов. Марк внезапно тоже улавливает. И понимает, что нет, Донхёка он душевнобольным не считает. — Пойдём отсюда. Донхёк, только выйдя на улицу, закуривает, держа сигарету слегка дрожащими пальцами. Это действительно гораздо глубже, чем кажется, понимает Марк, и как-то совершенно естественно цепляет своим пальцами донхёковские в знак поддержки: — Я даже представить не могу, как тяжело тебе пришлось. — Не надо, не представляй. Потому что было очень фигово. — Это его фотография у тебя дома? Кивок. — Я приду и выкину её, потому что… Серьёзно, Донхёк, ты огромная заноза в заднице, зачастую не думающая, что говорит, но ты явно заслуживаешь чего-то большего, чем: «ой, ты же не мой соулмейт». — Ого, — практически искренне восхищается Донхёк. — Ты тоже ничего такой, подходящая задница, чтобы побыть в ней занозой. Марк коротко смеётся, но тут же становится серьёзным, вспомнив, что он, вообще-то, тут душу открыл нараспашку. — Ладно. Спасибо тебе. Я сейчас даже не издеваюсь, спасибо, Марк, правда. Марк кивает, принимая благодарность, напряжённо раздумывает пару минут, за которые Донхёк только молча идёт рядом. Если нужно подтвердить искренность своих чувств, он должен будет всего лишь… — Что там нужно для того, чтобы наконец отказаться от этой ерунды у меня на руке? Донхёк улыбается. Счастливо и так ярко, что слепит. — Для начала — смириться с тем, что ещё неделю твоё лицо будет выглядеть даже хуже, чем обычно.