Любовь и Обожание

      Штольман прибыл в театр, когда полицейские уже оцепили здание, собрали в зрительном зале всех оказавшихся на тот момент в театре и приступили к методичному осмотру места преступления. Доктор Милц прибыл следом и сразу прошёл к трупу.       Яков осматривал место преступления, и ему всё не нравилось. Во-первых, оружие преступления, топор, лежал на полу, прямо в луже крови. К обуху прилипли волосы убитого. Во-вторых, тело убитого лежало головой к открытой двери, что говорило о том, как он получил удар по голове. В третьих, чётко были видны кровавые следы наступивших в лужу. Их было здесь немало. «Наверняка, вся труппа полюбовалась», - решил про себя Яков и вышел в коридор.       - Ульяшин! Доложи!       - Убитый – актёр Счастливцев, Сергей Демидыч. Его настоящая фамилия – Уткин. - Полицейский покрутил головой, но от комментариев удержался. - Топор принадлежит местному плотнику Митричу. Коротееву Ивану Дмитричу. Он его сразу признал и расстроился. Сказал: «Вот оно как! Я уж думал...» Полицейских вызвал владелец театра – Горюнов Лука Лаврентьич. Он сейчас в зале с остальными. Народу в театре было много. Репетировали вроде или собирались. Как услышали – сюда прибежали, натоптали тут... Не уследили, Яков Платоныч... Убийца – суфлёр Пантелей, Фролов Пантелей Василич. Он заперт в кладовой. Это помещение – костюмерная. Самого костюмера, Ерофей Палыча Лукошко, на месте не оказалось. Сторож говорит, ушёл с час назад. Ещё до того, как тело обнаружили. Доктор прибыл, осматривает тело. Всё.       - Как вам это удаётся, Ульяшин, - изумлённо покрутил головой Яков.       - Что, ваш высбродь?       - Запоминать всё. Антон Андреич записывает, а вы так сразу всё и доложили...       - Так память у меня такая, ваш высбродь. Всё запоминаю сходу и в голове держу, пока дело идёт.       - Полезное качество, Ульяшин, и нужное. Где Коробейников?       - Опрашивает свидетелей. Сторожа, расклейщика афиш, актёров...       - Как отсюда пройти в зрительный зал?       - Вот сюда, ваш высбродь, по коридору прямо и направо, - указал Ульяшин.       - Помещение, где я могу допросить всех, есть?       - Приготовлено, ваш высбродь. По правой же стороне – кабинет Горюнова. А ещё в гримёрной можно, если пожелаете.       - Пригласи в кабинет владельца театра.       - Слушаюсь, ваш высбродь, - вытянулся Ульяшин и утопал по коридору.       Штольман вернулся в костюмерную к Милцу.       - Что по вашей части, Александр Францевич?       - Смерть наступила час-полтора назад: тело ещё не достаточно остыло, - сказал, выпрямляясь, доктор. - Убит ударом топора по затылку. Да и вы и сами это видите. Вот орудие убийства, - указал он. – Думаю, и без исследования видно, что обухом... Что ещё? Смерть наступила мгновенно. Убитый упал головой на порог. Кровь растеклась здесь и в коридоре, где её... потоптали, я полагаю, зрители. - Доктор подхватил саквояж. – Остальное после вскрытия, но и сейчас могу сказать, что убитый пил водку. Запах, знаете ли... Я могу идти?       - Да, спасибо, Александр Францевич. Синельников! – В коридоре послышался топот, и на пороге появился унтер. – Тело - в мертвецкую.       Яков ещё раз оглядел помещение. Откуда взялся топор в костюмерной? Обойдя вешалки с платьями, заглянув в углы, он понял, что орудие убийства могло находиться только за дверью и, судя по пятнам на стене и полу, бывало здесь довольно часто. Есть о чём спросить плотника.       Рядом со столом, на котором стояли чашки и блюдо с баранками, стоял стул, аккуратно накрытый шалью. Яков поднял шаль – ничего особенного, стул как стул. На стене что-то висело, тоже аккуратно закрытое занавеской. Откинув её, Штольман увидел платье, тёмно-синее, театральное – сразу видно. Почему оно висело отдельно – это вопрос, который он задаст костюмеру. Почему, кстати, его нет. Ведь репетиция? Или на репетиции костюмы не нужны?       Под окном, выходившим на задний двор, стоял небольшой сундук. Откинув крышку, Яков увидел недошитое платье, разные ткани... Приподняв лежащее сверху, он обнаружил на дне свёрток. Развернул. Это были старые афиши спектаклей, где играла Полонская... Кладя афиши обратно, Яков нащупал ещё что-то. Это была шкатулка. В ней лежали театральные фотографии Елены Николаевны, перчатки, ленточка для волос, шпилька, серёжка – почему-то одна, сломанный веер... Штольман убрал всё на место и, ничего более интересного не обнаружив, вышел в коридор...       ...В кабинете его ожидали Горюнов и Коробейников, закончивший первичный опрос находившихся в театре. ГОРЮНОВ       - Я пригласил актрис, потому что хотел дать новые роли. В прежней постановке «Аза и ферта» - Вы видели нашу постановку? Обязательно посмотрите. Хотя о чём это я сейчас? - роль Любы исполняла Зеленина. Но согласитесь, в сорок лет играть шестнадцатилетнюю девушку, по крайней мере, смешно. Но наша примадонна выставила мне условие: либо она играет Любу, либо она уходит из театра. Шантаж, прямой шантаж! Я хотел, чтобы она сама увидела, как играют Катюша и Фенечка, и согласилась на роль Марфы Семёновны. В её возрасте пора переходить к ролям матерей...       - Хорошо, я понял, о остановил Штольман. - А Уткин? Его вы тоже пригласили сегодня?       - Серёжа? – поморщился Горюнов. – Он последний месяц пить стал... больше, чем обычно. На репетиции опаздывал, в антракте принимал... по рюмочке. Последний раз в конце спектакля упал и... заснул. Актёры обыграли его падение, и зрители ничего не поняли, но заметили, что он не вышел на поклон... Я думал с ним поговорить серьёзно, предупредить, что не позволю больше...       - А Уткин знал о ваших планах насчёт него?       - Знал, чёрт его побери! Встретились мы при входе. Я сразу понял, что он пил. Рассердился и... пригрозил, что уволю. Поймите, мне держать пьющего актёра не резон...       - А он что?       - А что он? Усмехнулся пьяно и сказал, что не уволю, он мне, мол, нужен и без него никак. И ведь прав, каналья. Он у меня везде играет. Без него репертуар провалится. Я подумывал замену со стороны ему найти, да в разгар сезона... А у меня в труппе нет другого такого героя-любовника, как Счастливцев. И поклонницы его обожают...       - По словам свидетеля, - вступил в допрос Коробейников, испросивший взглядом разрешения у Штольмана, - вы угрожали убитому.       - Угрожал, - тяжело вздохнул Горюнов.       - Вы сказали, - продолжал Антон Андреевич, заглядывая в свой блокнот, - «Я тебя, стервец, сейчас прибью! Ты же мне обещал!»       - Сказал, - кивнул головой Горюнов. – Вывел он меня из себя своей ухмылкой. Только я его не убивал, господин полицейский. Всего лишь пригрозил!       - От слов до дела – один шаг. – Штольману не нравилось, что Горюнов со всем соглашается. По всему видно, не он убил. - Куда вы направились потом?       - В кабинет. Там меня уже примадонна наша ждала.       - А свидетель показывает, что вы пошли следом за убитым, - строго сказал Коробейников.       - Пошёл. Но он дальше по коридору направился, а свернул в кабинет.       - А сколько вы разговаривали с Уткиным? – спросил Штольман.       - Минут десять.       - И сразу пошли за ним?       - Да, сразу.       - А свидетель показал, - снова вступил Коробейников, - что вы на крыльце ещё потоптались и лишь потом вошли в здание.       - Свидетель – сторож Семёныч? – уточнил Горюнов. – От него ничего не ускользает... Потоптался, минут пять. Успокаивался. Мне же ещё с примадонной предстояло поговорить. А с ней на повышенных тонах нельзя...       - Кто видел, как вы шли к себе в кабинет? - продолжал допрос Штольман.       - Никто мне по дороге не попался.       - Как долго вы разговаривали с Зелениной?       - Да минут сорок, не меньше. Соловьём заливался, перспективы рисовал радужные, обещал Островского ставить и ей главные роли давать. Да хотя бы Кручинину в «Без вины виноватых». Чем не роль? А она ни в какую. Я рассердился, вышел, хлопнув дверью...       - Куда вышли?       - В фойе. Там никого не было, ну, я и... ругнулся, про себя... Успокоился и вернулся, а примадонна уже в конце коридора была. Я ей: «Ну, что Полина Евгеньевна?» А она: «Я подумаю». Плюнул в сердцах и в кабинет вернулся. У меня в столе коньяк, так я... принял для души. Потом пошёл к Ерофею.       - Зачем?       - Душу отвести. Подхожу – дверь открыта, Пантелей стоит как столб, под ногами кровь лужей... Заглянул – увидел... Говорю Пантелею, мол, что тут? А он смотрит на меня и молчит. Глаза как плошки, кулаки сжал... Я ему: это ты, брат, сотворил? А он опять молчит. Я его усадил на стул, кликнул Кольку, послал к вам в управление... Всё.       - Значит, - заключил Яков, - возможность и причина убить Уткина у вас были. Вынужден вас задержать по подозрению в убийстве. Антон Андреич, проводите господина Горюнова. И пригласите госпожу Зеленину.       - Я его не убивал, - сказал владелец театра и, тяжело поднявшись, вышел из кабинета в сопровождении Коробейникова. ЗЕЛЕНИНА       Примадонна вошла в кабинет - как на сцену вышла. Остановилась в дверях, окинула взглядом мизансцену и не спеша прошла к креслу.       - Прошу вас садиться, - сделал приглашающий жест Штольман, поднявшись.       Зеленина благосклонно кивнула, видимо, ждала именно этого, и села в кресло, как на трон – на край, и сложила руки на коленях.       Яков разглядывал её с любопытством, и она чувствовала его взгляд – ей не привыкать к восхищению – и сидела, выпрямив спину, глядя перед собой. Ей на вид нельзя было дать сорока лет. Правда, и шестнадцати тоже. Так, чуть за тридцать. Но выглядела она безупречно красиво. Не хуже Полонской, насколько Яков помнил Елену Николаевну. Молчание затягивалось. Зеленина продолжала глядеть перед собой, но на губах появилась чуть заметная улыбка: она понимала, почему молчит полицейский.       Вошёл Коробейников. Кивнул на вопросительный взгляд начальника и пристроился на своём месте – сбоку от стола.       Яков тоже сел.       - Почему вы пришли в театр? Ни репетиций, ни спектакля сегодня нет, - начал Яков, глядя на актрису.       Она плавно повернула голову на голос и взглянула на следователя красивыми серыми глазами. У Анны глаза синие, как небо летом, - неожиданно подумалось Штольману. – А у сидящей перед ним женщины – серые, как осеннее небо. У Анны лицо радостное, солнечное, особенно когда она улыбается. А у Зелениной – Полины Евгеньевны, кажется? - хмурое, пасмурное. И улыбка его совсем не преображает. Словно в душе у неё скорбь всего мира.       - Меня пригласил Лука Лаврентьич, - хорошо поставленным голосом чётко проговорила она.       - Зачем?       - Раз вы разговаривали с ним, то знаете.       - И всё-таки.       - Он предложил мне сменить амплуа.       - И вы?..       - И я согласилась.       - Согласились? – с удивлением переспросил Коробейников, отрываясь от протокола.       - Согласилась, - спокойно подтвердила Зеленина. – Мне уже не двадцать лет, и играть молоденьких девочек мне не с руки. А Лука Лаврентьич пообещал мне поставить в нашем театре Островского. Я буду играть Кручинину или Тугину. А это возрастная роль. Никто из наших... молодых актрис её не сыграет.       - Когда вы пришли в театр и сколько времени продолжался ваш разговор с Горюновым?       - Пришла я ровно в одиннадцать, как было мне назначено. Сам Лука Лаврентьич появился в кабинете спустя минут двадцать. Он был взволнован, но держал себя в руках. Мы говорили, вернее, он говорил не меньше получаса, может, минут сорок. Потом он вышел, и я вышла следом.       - И куда вы направились?       - В костюмерную.       - Зачем?       - Ерофей Палыч должен был поправить моё платье: вчера наша... актриса Рина Алова наступила мне на подол, и шов на талии разошёлся.       - Поправил?        Я не знаю. Когда я подходила к дверям, услышала громкий голос. Мне не хотелось видеть никого из наших, и я ушла к себе в гримёрную.       - Чьи голоса вы слышали?       - Голос, - поправила Зеленина. - Уткина. Он был, как всегда, пьян и говорил что-то отвратительное о женщинах. В таком состоянии он не может остановиться и выплёскивает всю грязь на... первого попавшего ему под горячую руку. Разговор с Горюновым и без Уткина расстроил меня, потому я даже заглядывать в открытую дверь не стала.       - Кто может подтвердить ваши слова?       - Никто, - чуть пожала плечами Зеленина. - В коридоре, слава Богу, никого не было.       - Слава Богу? – усмехнулся Коробейников.       Зеленина повернула красивую голову к помощнику и молча посмотрела на него долгим взглядом. Антон Андреич смутился и покраснел.       - Свидетель показал, что вы вчера после спектакля угрожали Уткину, - Коробейников листнул блокнот и зачитал: - «Если ты не прекратишь, я убью тебя» А он: «Чем? Канделябром?» А вы: «Я и топором сумею».       Зеленина помолчала.       - Ефим соврёт – не дорого возьмёт.       - Он соврал?       - Нет. Я действительно нечто подобное сказала. На сцене. На поклоне.       - Был повод?       - Был. Он снова чуть не сорвал спектакль. И, право слово, было бы лучше, если бы он покинул нашу труппу.       - Потому вы его и убили?       - Я его не убивала. Говорю вам, услышав его пьяный голос, я развернулась и ушла к себе. Вышла из своей гримёрной, когда прибыли полицейские.       - Но никто не может это подтвердить, - заключил Штольман и решил проверить свою догадку. – Вы знали про топор в костюмерной?       - Да. Все знали, что Митрич прячет его у Ерофея Палыча. За дверью.       - За дверью, - повторил Яков задумчиво. Чем дальше, тем больше ему не нравилось это дело.       - Вы подозреваете меня в убийстве? – чуть приподняв брови на столько, чтобы на лице появилось удивлённое выражение, спросила примадонна. Потом сложила губы в усмешку – Яков мысленно восхитился её игрой – и с ироний поинтересовалась: - Вы можете меня представить с топором в руках, убивающей партнёра по сцене, как Раскольников старушку?       - Чего только в жизни не бывает, - философски сказал Штольман. – Я видел женщину, проломившую череп своему мужу именно топором. Она выглядела маленькой, скромной, тихой.       Зеленина передёрнула плечами, словно ей стало холодно. Коробейников закрыл блокнот, поняв, что сейчас скажет начальник.       - Я вынужден вас задержать по подозрению в убийстве. Антон Андреич! Сопроводите подозреваемую и пригласите плотника.       Зеленина легко поднялась с кресла и вышла из кабинета в сопровождении помощника.       Вернулся Коробейников довольно быстро вместе с плотником. он был крепким, высоким, о таких говорят - дородный. Волосы были перехвачены на лбу ленточкой, нос с горбинкой, борода и усы с проседью. МИТРИЧ       - Где вы были, когда услышали про убийство? – начал Штольман, когда все уселись и помощник положил протокол перед собой.       - Так эта... Наверху. Декорации крепил. Лука Лаврентьич велел к завтрему, чтобы всё...       - Один крепил?       - Да разве ж одному управиться? Пантелей помогал. Он мне завсегда помогает на сцене.       - А топор?       - Топор? – тяжело вздохнул Митрич. – Вот то-то и дело, что топор! Хороший он у меня. Прямо в руку ложится. Я его как купил, так Бога возблагодарил! Теперь, думал, работа легко пойдёт. Она и пошла, да вдруг пропал топор-то! Я его везде искал – нет, да и только! Хотел на завтрева даже в полицию идти, да побоялся, что засмеют... А тут Палыч ко мне походит, когда мы уж домой наладились, и спрашивает: ты, говорит, Митрич, пошто топор свой не берёшь? Я его схватил за грудки: где, говорю, он. А он мне: так у меня стоит, под столом. Ты сам, говорит, его принёс и оставил. Возвернулись мы, стало быть, к нему в костюмную – и точно! Стоит, мой родимый, под столом и горько обо мне плачет.       - И часто вы топор оставляете в костюмерной?       - Дык, когда того... – Митрич потёр выразительным жестом шею, - стало быть, приму... сильно... так, что не помню, как до дому добираюсь... Только вы Луке Лаврентьичу не говорите, сделайте милость. Так топор тогда Пантелей к Палычу и относит.       - А вчера тоже пили?       - Пил, - расстроенно согласился Митрич. – Мурку поминал.       - Мурку?       - Да, кошечку нашу. Она тута при театре обреталась. Я её подкармливал, сметанку приносил - ложечку, молочка - блюдечко. Такая ласковая была, об ноги тёрлась, мурчала... А вчера... померла. Такая ласковая была.       - От чего сдох... померла кошка? – встрепенулся Штольман.       - Так и лежала у стеночки... – не слыша вопроса, говорил Митрич. - Меня Пантелей позвал, показал... Я её на заднем дворе схоронил... В сарае. Там земляной пол, так в уголке, у стеночки... Ну, и помянул... Всё же душа живая... – и вдруг вскинул голову и горячо обратился к Якову: - Не говорите Луке Лаврентьичу! Я ведь выпивши на сцене никогда... Не то что... убитый. – Митрич перекрестился, но ничего не сказал из принятого в таких случаях. - Он Мурку мою ногой со сцены выкинул...       - И когда он её?       - Так вчерась и скинул, на репетиции. Злыдень он был, прости Господи. – Митрич снова молча перекрестился.       - Так ты его за это убил? – поинтересовался Штольман.       - Убил бы, кабы сам видел, как он мою Мурку... А так нет, не убивал я его, - твёрдо сказал плотник, глядя в глаза следователю. – Я сёдни наверху был. Слышал, как он по колидору шёл, да ругался. Потом Фенечка на сцену выскочила. Вся красная, такая... взъерошенная. Постояла, поругалась шёпотом... Хорошо поругалась, - усмехнулся Митрич, - с душой... Забыла, видать, что на сцене всё слышно, даже шёпот... Ножкой притопнула рассерженно и убежала. А я Пантелея за топором послал к Палычу. Долго его не было что-то... Я уж хотел за ним идти, да спускаться тяжело. Там я и услышал, как Колька кричит: убили, мол, топором... Я тут и смекнул, что топор-то мой... И слез. Пошёл к Палычу поглядеть, а там... Пантелей мой стоит у стеночки, весь бледный, руки в крови... Народ топчется туточки, и кровь ему не помеха... А злыдень этот лежит мордой вниз... Тут я и перекрестился...       Митрич замолчал. Штольман, слушая плотника, думал о том, как всё переплелось в этом убийстве: и зависть, и подлость, и коварство... Любви только не хватало. Ну, ещё не все подозреваемые опрошены. Будет вам и белка, будет и свисток, как говорил... Кто? Плещеев, кажется?       В дверь заглянул Ульяшин:       - Ваш высокбродь, что с остальными делать? Они уже ругаются все...       - Сколько их осталось?       - Так... четверо, если и запертого в кладовой считать. Убийцу.       - Доставь их всех в управление. Там закончим. Антон Андреич, сопроводите задержанных. И приготовьте всё, что нужно.       - Непременно, - подхватился Коробейников. – И... этого тоже? – указал он на плотника.       - Да. Забирайте, чтоб потом не искать.       Оставшись один, Штольман откинулся на спинку стула и задумался, постукивая пальцами по столу. Не нравилось ему это убийство! Когда сначала так много подозреваемых, к концу может ни одного не остаться и придётся всё заново начинать. Яков глянул на напольные часы, стоявшие в углу кабинета. Время стремительно приближалось к обеду. Он набросал несколько строк на листке для записей, найденном на столе Горюнова, велел Синельникову, стоявшему за дверью, отправить записку Анне Викторовне, а сам поехал в управление продолжать расследование...