Любовь и Обожание

      ...В приёмной управления Штольмана задержал полицмейстер.       - Как дело, Яков Платоныч?       - Дальше в лес – больше дров, Николай Василич.       - Даже так? – поднял брови полицмейстер, потом указал на актёров: - А это свидетели?       - Боюсь, подозреваемые.       - Вот как? – ещё более удивился Трегубов. – И как же вы?       - Справимся, Николай Василич. Не впервой.       - Ну-ну, работайте, Яков Платоныч, работайте...       ...Первым в кабинет пригласили Ефима Жаркого. По метрике – Жиреева. Был он ярко-рыжий, подвижный - Штольман про себя назвал его юрким, - бурно жестикулировал, потешно таращил глаза, крутил головой и весь был такой комичный. И амплуа у него было под стать – шут-дурак. Сам Яков не видел, но от Анны слышал, как Ефим представлял князя Ветренского в водевиле «Лев Гурыч Синичкин».       - Все смеялись и хлопали по окончании каждой сцены с Ветренским, - рассказывала Анна. – Я не пожалела, что сходила. ЕФИМ ЖАРКИЙ       На допросе Ефим вёл себя как на сцене. Говорил громко, смотрел прямо, руками жесты всякие делал...       - Как вы относились к Уткину?       - К Серёге? Да нормально относился. Мне его роли не подходили по виду: где вы видели рыжих героев-любовников? А мои ему не нравились: он из себя шута корчить не хотел, да и дураком выглядеть не любил. Так что мы с ним не делили ничего. Даже вместе выпивали.       - И сегодня?       - И сегодня. В трактире. Мы с Зинушей зашли позавтракать, а Серёга к нам подсел. И графинчик, кстати, он поставил. Мы и пить-то с утра не хотели. Так, за компанию. А он не в настроении был, вот и заливал.       - А что его не устраивало? Или кто?       - Да всё и все. Он себя великим актёром считал. Говорил, что его в столице ждут. Только что-то туда он не спешил. Здесь прозябал.       - Ему угрожали?       - Не слышал, но могу предположить, что многие желали ему смерти.       - Кто, например?       - Да кто угодно. Он всем насолить успел или гадость какую сделать.       – И вам гадости говорил?       - И мне, - кивнул, актёр, помрачнев. – Говорил, что я по жизни и по сцене дурак. Как играю, так и живу...       - Так. Уткин подсел к вам с графинчиком. И что дальше?       - А что дальше? Наливал и пил.       - Что говорил?       - Да разное...       - О ком?       - Да... – Ефим помялся. – Про... женщин. Что все они... и место им в публичном доме, а не в театре. Да глупости и скабрёзности разные... – отмахнулся актёр, старательно отводя глаза.       - И кому его слова не понравились? Вам или Холодному?       - Да Пантюха сорвался... – проговорил Ефим и, поняв, что проговорился, с испугом взглянул на Якова.       - Пантюха – это, надо понимать, Пантелей Фролов? Он тоже с вами в трактире был с утра?       - Господин следователь, вы только не подумайте чего! Пантюха его только за грудки схватил. Даже ударить не успел. Серёга его в дышло двинул - Пантюха и согнулся. А Серёга его оттолкнул в сторону, руку так брезгливо вытер платком и вышел. Пантюха отдышался и пошёл себе.       - А вы?       - Мы? Остались сидеть. Куда нам торопиться? Сегодня ж у нас с Зиней ни репетиций, ни спектакля...       - Во сколько Уткин и Пантелей ушли?       - Это вы лучше у Зини спросите. Он на часы смотрел.       - Когда вы сегодня пришли в театр и почему?       - Кольку, расклейщика афиш встретили. Он нам и сказал, да мы не поверили и сами пришли убедиться. А нас сразу в зал посадили.       - Антон Андреич, дайте подписать протокол. Вы свободны, господин... Жиреев. ПРОВ ХОЛОДНЫЙ       Он был черноволос, чернобров, черноглаз. Лицо его можно было назвать красивым, и даже горбатый нос не портил впечатления. Он выглядел злодеем и играл злодеев. Голос его был не таким громким, как у Ефима Жаркого, но раскатистым, заставляющим прислушиваться. На сцене он, скорей всего, был неотразим.       - Расскажите, что произошло сегодня утром в трактире.       - Вы уже имели беседу с Фимой, и он вам таки всё рассказал.       - Я хочу послушать вашу версию, господин... Холодец.       - Зовите меня по имени. Я уже таки отвык от своей настоящей фамилии. Вас интересует, я полагаю, Пантелей?       - Вы правильно полагаете.       - Ну, таки вот что я вам скажу, господа полицейские, - Пров Холодный повернулся к Коробейникову, затем снова к Штольману. – Ничего не было такого, за что следует арестовывать бедного Пантюшу. Он имеет сердце, а в сердце имеет быть наша несравненная Фенечка. - «Во тебе и любовь», - подумал Штольман. - Таких слов Пантюша, как вы понимаете, не имеет сказать Фенечке. Но поверьте моему большому опыту, он это имеет о ней думать. С того самого времени, как эта милая барышня появилась, Пантюша потерял голову и узнал, что у него таки есть сердце.       - А барышня это знает?       - Помилуй Бог! Какая барышня замечает людей, подобных Пантелею? Он – тень отца Гамлета в этой пьесе жизни. Его мало кто замечает. Сидит он в своей суфлёрской будочке, и только шёпот иногда вылетает из его бледных уст. Я думаю даже, что господин Горюнов держит Пантюшу из жалости. Его папа когда-то тоже работал на театре. И, представьте себе, тоже суфлёром.       - Так всё-таки, что произошло в трактире между Фроловым и Уткиным?       - Увы, - пожал плечами Пров, - Дон Кихот из Пантюши не получился. Наш герой-любовник одним движением кулака таки отправил его на пол и вытер руку платком... Кстати, этот жест, придуман мной ещё в пьесе... Ладно, не буду иметь отвлекать вас от нашего дела. Хочу заметить, что мой платок был белоснежным, как первый снег...       - Во сколько ушёл Уткин?       - В 11.15. Я глянул вот на эти на свои часы, - вынул пров из кармана часы на цепочке, - подаренные мне таки убитым городским головой Кулагиным.       - А Пантелей?       - Наш затонский Дон Кихот ушёл следом. И вид у него был, скажу вам, совсем не весёлый.       - А вы?       - Я или мы с Фимой?       - Оба.       - Мы взяли по четушке и тоже покинули это приятное заведение, по имени затонский трактир. Предвкушая вас вопрос, сразу отмечу: это было за полчаса до полудня.       - А потом вы встретили Кольку и поспешили в театр.       - Зачем трудить ноги, когда есть извозчик? Мы вошли, и вежливый полицейский пригласил нас в зрительный зал. Мы таки там и сидели.       - Антон Андреич, протокол. Подпишите и можете быть свободны. ФЕНЕЧКА       - Зачем вы пришли сегодня в театр?       - Мне Лука Лаврентьич сказал прийти. - Штольман вопросительно приподнял бровь, и актриса поторопилась объяснить: – Он хотел уговорить нашу примадонну - ну, Полину Зеленину, знаете? - согласиться на роль матушки. Ей ведь уже под сорок, - печально вздохнула девушка.       Чем-то неуловимым она напомнила Якову Лизу Жолдину.       - А вы?       - А я хотела послушать, как он это делать будет, - заговорщицки наклонилась Фенечка. – Это же так интересно! Но в кабинете никого не было, и искать по театру я не стала. А просто пошла к Ерофею Палычу.       - Зачем?       - Чаю попить, - удивилась непонятливости следователя актриса. – У него такой чай вкусный. Я так заваривать не умею. У него из чашки лесом пахнет, а у меня – веником запаренным. Почему так получается? Вы не знаете?       - Никогда не задумывался. Так что у Ерофея Палыча?       - Мы чай с ним пили, с баранками. Болтали о разном. Он так много знает! С ним всегда интересно! А потом я вспомнила, зачем пришла, и побежала к кабинету... - Фенечка запнулась и, нахмурившись, замолчала.       - И по дороге встретили убитого. Пьяного?       - Да не то чтобы сильно пьяного, а так - до кулака.       - Что значит – до кулака?       - Ну, это я так называю, - замялась Фенечка и, видя, что её не понимают, принялась объяснять, жестикулируя руками. – Пьяные бывают разные. Первые – весёлые. Им всё хорошо: и водка, и стол, и дèвица нравится. Он тебя обнимает ласково, гладит, целует, называет «лапушкой», наливает вина сладкого, угощенья подносит, песни поёт и подарки дарит... Эти самые хорошие, душевные. - Фенечка даже глаза закрыла от удовольствия. Потом распахнула их и, видимо, осерчала. - А вторые – злые. Им всё плохо: и водка не берёт, и стол грязный, и девúца не угодила. Он тебя везде лапает, ругается матерно, обзывается всяко, норовит больно сделать, а то и кулаком сунуть. Эти самые противные. Под горячую руку и прибить могут. Я сама видела... - Фенечка передёрнула плечами и повеселела. - Ну, а третьи – лыка не вяжут. Он сам пьёт и тебя поит: не успеваешь стопку опрокинуть, а она уже снова полна-полнёхонька. Стол от еды ломится, а он ест, только подавать успевай. Куда только в него лезет! Всех зовёт, все с ним гуляют. А потом кто где: и под столом, и под лавкой, и на столе, и на лавке. Под конец стонет, сердешный, головушку еле от стола отрывает и снова роняет, зовёт тебя по имени, а самому уж рукой и двинуть не получается. Так и засыпает мордой в капусте. Но с ним сытно и пьяно... – вздохнула Фенечка и улыбнулась. Потом опомнилась и виновато посмотрела на Штольмана.       Тот даже головой покрутил, улыбаясь:       - Поэма целая! Вы писать не пробовали?       - Не-е-е, я пишу плохо: медленно и с ошибками. Как слышу, так и пишу.       - Значит, вы встретили убитого в коридоре. В каком состоянии?       - Во втором, - кивнула Фенечка.       - И что он? Оскорбил? Ударил?       - Он сказал... – и Фенечка чётко выговорила каждое слово. Коробейников покраснел до корней волос, а у Якова вытянулось лицо. - А потом к стенке прижал и начал юбку задирать. И я его... – Актриса наклонила голову, пряча покрасневшее лицо.       - И вы его... убили?       Фенечка испуганно вскинула голову:       - Нет. Я его коленкой... между ног... со всей силы. Мне Лука Лаврентьич показал. Говорил, если кто к тебе полезет, так ты сюда бей и беги.       - Так ничего ему и не сказали?       - Зачем? Он ещё сильнее озлился бы. Я на сцену вышла и тут всё и сказала! Шёпотом. Такие слова громко говорить неприлично.       - А он?       - В коридоре остался. Бурчал что-то, - пожала плечами Фенечка. – Матерился, наверно. Да я не прислушивалась. Убежала и всё.       - А дверь в костюмерную была открыта? Костюмер там был?       Фенечка задумалась:       - Я когда вышла, дверь прикрыла. В коридоре темновато было. Я лицо Счастливцева не видела, только запах водки... Нет, закрыта была. Точно. А Ерофей Палыч у себя был. Он уходить собирался...       - Куда, говорил?       - Говорил, только я не слушала. О своём думала. А потом про разговор вспомнила... Ну, это я уже говорила.       Штольман потёр щёку. Картинка почти сложилась, но... За что был убит Уткин?       - Антон Андреич, дайте госпоже Мурашиной подписать протокол. Можете быть свободны.       Фенечка выпорхнула из кабинета. ПАНТЕЛЕЙ ФРОЛОВ       Он был весь какой-то нескладный. Ростом с Коробейникова, белобрысый, глаза чуть навыкате, серо-голубые, лицо худое и вытянутое книзу, выражение лица несколько удивлённое из-за изломанных под углом бровей и приоткрытого рта - то ли губы короткие, то ли зубы большие, - руки длинные, худые, а ладони большие, лопатами. Пальцы длинные, музыкальные. Вошёл он в кабинет быстро, огляделся вокруг и упал на стул, к которому его подтолкнул полицейский. Облизал пересохшие губы и уставился на Штольмана. Яков не смог определить выражение его лица и занервничал: толку не будет.       - Вы убили актёра Счастливцева?       Пантелей закаменел, не сводя глаз со Штольмана. Яков чуть сдвинулся, и глаза суфлёра проследили движение. «Слышит. Но отвечать не желает».       - Как вы оказались у дверей костюмерной?       Молчание. Даже не моргает!       - Чем вы занимались до того, как пошли в коридор?       Молчит. Вот – моргнул! Живой, значит. Попробуем по-другому.       - Вы часто помогаете Митричу крепить декорации на сцене?       Кивнул! Поехало, значит.       - Пантелей Василич, - вздохнул Штольман, передвигая на столе папку, - мой помощник не может записать в протокол «кивнул». Ему нужен ваш ответ. Вы можете говорить? – Снова кивок. – Тогда скажите «да» или «нет». Таков порядок. Уж не обессудьте.       - Да, - шёпотом произнёс Пантелей, - часто.       - Хорошо. Сегодня вы тоже ему помогали?        Да,        так же шёпотом сказал суфлёр.       «Да он же всегда говорит шёпотом! – догадался Яков. – Зачем суфлёру голос?»       - Вы видели сегодня актрису Мурашину? – Пантелей снова закаменел, и Яков обругал себя. – Она стояла на сцене, прямо под вами с Митричем.       Пантелей моргнул и чуть расслабился.       - Да, - прошелестел он.       - И слышали, что она говорила? – Штольман позволил себе слегка улыбнуться.       Пантелей покраснел, вернее, щёки его стали пунцовыми.       - Митрич послал вас в костюмерную за топором?       - Да, - побелел лицом Пантелей.       - Там вы увидели тело?       - Да.       - Вы трогали его? Переворачивали? Обходили?       - Нет, - помотал головой – новое движение! – суфлёр.       - А топор брали?       - Да, - уронил голову молодой человек. Глядишь, и разговорится, задвигается, раз шея гнётся...       - Вы кого-нибудь встретили в коридоре, когда шли в костюмерную?       - Нет.       - А костюмер Лукошко был у себя?       - Нет.       - Вас увидел с топором в руках Горюнов?       - Да.       - Почему вы сразу не ушли, не позвали кого-нибудь? – Пантелей опустил голову. – Вы поняли, кто мог это сделать. И не хотите назвать его имя. Так?       Пантелей выпрямился и стал смотреть куда-то поверх головы Штольмана. Яков вздохнул и велел увести Фролова в камеру.       - Антон Андреич, что у нас есть по костюмеру?       - Костюмер... – перелистнул страницы в своём блокноте Коробейников. – Вот. Ерофей Палыч Лукошко. Это, Яков Плытоныч, фамилия такая. Живёт на той же улице, где театр. Дом 3. Семьи нет и не было. В Затонске у него есть сестра, Васина Мария Павловна. Держит шляпный магазин «Кокетка».       Яков кивнул – он знал и магазин, и её владелицу. Часы показывали шесть вечера. Рабочий день закончился. Штольман вспомнил, что сегодня не обедал, и в животе тут же заурчало. Судя по улыбке помощника, тот услышал...       - На сегодня всё, Антон Андреич. По домам. Завтра с утра привезите в управление костюмера Лукошко.       - Непременно...