Игра по наитию

      С приближением лета приближались и отборочные соревнования по всем спортивным дисциплинам. Легкоатлеты, футболисты, пловцы и волейболисты всё свободное от занятий время проводили на площадках, беговых дорожках и в бассейне, готовясь отстаивать честь академии. С ума сходили и участники разных музыкальных клубов — ведь во время каникул представятся возможности поучаствовать в разных фестивалях. В научных кружках тоже происходило смятение — в первой половине июля стартуют семестровые экзамены, а это значило, что близилось время, когда ребятам нужно будет сдавать отчёты по проделанной исследовательской работе.       Во всей этой суматохе спокойствие сохраняли только члены клуба каллиграфии. Каэда-сэмпай по-прежнему хотела, чтобы её президенство вошло в историю как лучшее, и потому она держала проблемы с финансированием в тайне. Масами, как одна из немногих посвящённых, тоже не торопилась кому-либо сообщать эту тайну, хотя ей казалось, что это общая забота.       В очередной солнечный, довольно ленивый четверг Киёмори готовилась получить максимальное удовольствие от рисования, а потом убить вечер, пытаясь не убить Аомине.       В клубе начинали изучать самый сложный в японском языке иероглиф — утсу, который означает «депрессия» или «угнетённое состояние». Масами не знала, должны ли они учиться его писать потому, что должны, или состояние сэмпая определило их учебную программу на несколько месяцев вперёд. — Иероглиф состоит из 29 штрихов и имеет довольно сложную структуру, — Ямата развернула плакат, на котором был написан иероглиф. — Мы будем тренировать написание каждого штриха в отдельности. Думаю, месяца через три-четыре научимся делать это хотя бы сносно. А пока — прошу. Спрячьте свои альбомы и достаньте обычные тетради и ручки. Начнём с разбора первого символа…       Масами с грустью посмотрела на кисть. Как же хотелось нормально порисовать.       К концу занятия она чувствовала ненависть к первому символу этого ужасного иероглифа. Чо — просто «чо» из 16 штрихов. Они едва отработали первые два, а на среднем пальце правой руки появилась небольшая мозоль — отпечаток ручки. Этого быть не должно, но у Масами никак не получалась красивая косая линия, и, пытаясь написать всё правильно, она сильнее и сильнее сжимала стержень. Также немного покалывало в спине — в классе каллиграфии ученики сидели за низкими столиками на табуретах без спинок. Но девушке всё очень нравилось. И её коллегам тоже. Это было видно по их лицам. Каждый в своём ритме, поглощённо тянулся за идеалом. В их движениях было что-то почти священное — эти руки, сжимавшие карандаши, вырисовывающие изогнутые знаки. Это было не просто занятие — это был ритуал. Они словно воссоздавали что-то великое, потерянное, и каждый штрих, каждая плавная линия казались частичкой вечности.       Девушка иногда отвлекалась от своей работы и поглядывала на то, как кто-то с лёгкостью и грацией почти танцевал над своим листом. Иероглифы словно рождались от прикосновения магии. Другие же, напротив, с жестами излишне уверенными, но упрямыми, вырисовывали знаки так, как будто они должны были принести им победу — хоть в этом маленьком мире.       — Будьте умничками и тренируйтесь на выходных!       Наставления сэмпая ребята услышали уже в коридоре. Все торопились домой — к родителям, еде, отдыху и домашним заданиям. Масами аккуратно собрала письменные принадлежности в пенал, спрятала альбом и подняла глаза на всё ещё сидящую на своём месте и что-то пишущую в тетрадь Каэду Ямаду. Она хотела спросить, как у неё дела, потому что видела, как поникли плечи старшеклассницы, как она низко опустила голову и как погасли её глаза. В последнее время Ямада-сан была такая же, как всегда, но в то же время совсем другой. Это не отразилось на занятиях или её манерах. Это отразилось в её уставшей улыбке, иногда бесцветных односложных ответах и тенях под глазами.       — Как подготовка к поступлению? — Масами не знала, имеет ли она право задавать такие вопросы, но жутко хотелось завязать разговор.       Каэда отделалась несколькими бесцветными, но вежливыми фразами, что всё идёт по чётко намеченному плану.       — Это всё из-за финансирования? — не выдержала Киёмори. — Если да, то мы можем попытаться бороться с этой несправедливостью вместе.       — Увы, — сэмпай устало, но искренне улыбнулась, от чего в уголках её глаз появились маленькие морщинки. — Ты же понимаешь, что не всё в мире крутится вокруг баскетбольного клуба.       Масами пожала плечами и угрюмо свела брови — неосознанно повторяя мимику Аомине:              — Но почему-то в последнее время его стало очень много.       Ямада рассмеялась и поднялась со своего места:       — Но ведь мы это позволили. Остальные живут своей жизнью.       Наспех попрощавшись с сэмпаем, Масами на бегу забросила телефон в рюкзак и помчалась к скамейке под клёном — нейтральной территории, одинаково отдалённой от спортивного и учебного корпусов. У них с Аомине было назначено занятие, и она не хотела опоздать.       Киёмори пообещала себе подумать над словами Каэды-сэмпай позже — когда останется одна, когда появится время. В её голове и так копился приличный список тем для размышлений, и каждая казалась важнее предыдущей. Но жизнь неслась вперёд, и сейчас остановиться, чтобы перевести дух, значило — отстать.       Она бежала со всех ног, но, увидев, что заветная скамейка пустует, замедлила шаг. Его не было. Двор был совсем безлюдным. Одинокие фонари освещали ворота академии. Из нескольких окон первого этажа лился свет.       Масами села. Для чтения было слишком темно, да и сосредоточиться сейчас не получится. Девушка оглянулась — никого. Можно на секунду отвлечься и сделать то, что хочется. Студентка достала скетчбук и простой карандаш. Она любила картины, написанные маслом — живо, ярко, вкусно, но сама предпочитала акварель. Но простой карандаш… как-то так повелось, что карандаш она использовала только тогда, когда пыталась рисовать людей. Ей казалось, что только серый цвет обезличивает мастерство художника, но прекрасно раскрывает героя рисунка. А ещё у девушки была любовь к рукам. Она всегда обращала внимание на руки и в особенно тихие вечера вспоминала кисти с длинными тонкими ногтями, или изрезанные морщинами пальцы, или детские пухлые ладошки. Эти руки могли просто лежать, могли перелистывать страницы книги. Было не важно, что они делают или чем заняты. Важно было поймать момент и найти время изобразить их на бумаге.       Сейчас был такой момент. Масами знала, что хочет нарисовать. И это желание — не сиюминутный порыв: она давно придумала сюжет, а сейчас как раз удобно подвернулось время, чтобы воплотить его.       Она не торопилась, не думала — просто следила, как карандаш плавно скользит по бумаге. Линии на листе будто сами находили своё место, не требуя размышлений. Рука, которую она рисовала, крепко держала мяч, готовясь к броску. Она видела её в голове ещё до того, как карандаш коснулся бумаги — именно такой она запомнила её: сильной, уверенной, готовой к действию.       Пальцы на рисунке получались хорошо. Иногда карандаш выходил за край, оставляя неаккуратные следы. Рука продолжала форму, движения становились чётче, а штрихи — невидимо ближе к моменту, когда мяч полетит в воздух, и всё вокруг на мгновение застынет.       В голове Масами снова и снова всплывала одна и та же картина — как он поднимал мяч, почти машинально, но с таким вниманием, что казалось, весь мир замирает. Она рисовала не только руку. Она рисовала миг, который запомнила до мелочей.       В тот день она сидела с Мито на перемене, болтая о чём-то пустяковом. Но взгляд невольно скользнул в окно — на спортплощадку, где происходило нечто куда важнее. Аомине, стоящий чуть поодаль, объяснял что-то Имаёши, явно показывая очередной трюк или приём. И в тот момент, когда он поднял руки и бросил мяч — она увидела не просто игру. Всё вокруг словно потемнело, и слова Мито стали глухим фоном. Его движения были настолько плавными и уверенными, что она застыла, поймав взглядом каждый штрих его руки. Вся сцена врезалась в память.       Масами почти закончила, когда вдруг почувствовала, как со спины на неё навалилась чья-то тяжёлая туша. От неожиданности она дёрнулась, испугалась, хотела закричать — но не успела:       — Покажи, — с ленцой протянул Аомине, положив острый подбородок на её макушку, а ладони — на плечи.       — Ты меня очень сильно напугал, — проворчала Киёмори. — И мне тяжело, — в подтверждение своих слов она дёрнула головой.       Голова Дайки соскользнула с её волос и упала ему в ладонь. Его лицо оказалось в каких-то сантиметрах от её щеки. Масами подмывало устроить истерику — за то, что он её напугал, за то, что суёт нос в её рисунки, и за то, как беспечно врывается в её личное пространство. Но она ощущала щекой колючие иссиня-чёрные пряди и тепло кожи — и поймала себя на том, что ей это безумно приятно.       — Прикольно вышло, — вынес вердикт Дайки.       Масами быстро и слегка нервно прикрыла рисунок ладонями. Глупое сердце тут же начало свои игры! Аомине не отходил, продолжая рассматривать.       — Это не твоё дело, Аомине-кун, — выдала она с лёгкой нервозностью в голосе.       — Эй, не прячь, — Аомине присел рядом. — Что рисуешь?       Киёмори почувствовала, как к щекам приливает жар, а плечи напрягаются. Чтобы скрыть нелепое чувство неловкости, она чуть дольше положенного повозилась с листами, стараясь прикрыть скетчбук.       — Ты опоздал. У меня, между прочим, тоже есть дела, — Масами решила, что лучшая защита — нападение. Правда, никто на неё в этот момент не нападал… А о том, как Дайки прикоснулся к её волосам, она подумает потом. Когда останется одна. Когда будет лежать в постели и вспоминать каждую секунду его странного поступка.       — Сегодня тренер что-то говорил об отборочных и национальных межшкольных. Пришлось задержаться.       — У вас игра? — Всё валилось из рук. Пенал не открывался, гумиэластик укатился куда-то под куст. Искать его в темноте было бесполезно. — Я, как и Танака-сэнсей, буду за вас болеть.       — Так ты будешь приходить на игры? — Его голос был безразличен. Казалось, Аомине просто заполнял тишину, пока она возилась с канцелярией, запихивая всё в рюкзак.       — Думаю, что нет. Момои-тян приглашала, но я отказалась. Перестала успевать с учёбой.       Он не отреагировал. Похоже, ответ его вовсе не интересовал.       — Это были мои руки, — он кивнул в сторону рюкзака, который Масами наконец-то застегнула. — Я и не знал, что ты умеешь так классно рисовать… броски. Обычно ты только чертила в моей тетрадке какие-то геометрические фигуры.       Масами резко вскочила, одёрнула юбку и схватила рюкзак.       — Нет, я не умею рисовать броски. И нет, Аомине-кун, это были не твои руки, — отрезала она и быстро зашагала к учебному корпусу. У них так мало времени, а она тут рисовать вздумала! — Я просто изучаю движение мышц. Метод да Винчи, только без анатомических театров.       — Ладно, — Аомине пожал плечами, подхватил сумку и в два шага догнал её. — Только не кипятись.       Если бы можно было сейчас просто исчезнуть — Масами бы не раздумывала.       Они устроились в переполненной библиотеке. Все укромные уголки были заняты, но пока Масами здоровалась с библиотекарем и, по привычке, вежливо просила разрешения позаниматься, Аомине каким-то известным только ему способом прогнал двух девочек с уютного местечка в дальнем углу и, излучая трагичность, плюхнулся на стул. Второй стул он предусмотрительно отодвинул для Киёмори.       — Что мы имеем? — Масами достала свой ежедневник. — Ты неплохо сдал почти все предметы, и учителя допустили тебя к отборочным! — Она принялась листать страницы, ища записи: каждый раз, когда Аомине сдавал тест или контрольную, она торжественно вычёркивала предмет из списка. — Остались химия и классическая японская литература. С химией не будет сложно — Кацунори-сэнсей ведь ещё и ваш тренер.       — Это не помешало ему оценить мой тест на двадцать восемь процентов.       — Что ж... — Масами устало потерла переносицу. На том уроке Кацунори-сэнсей специально стоял у её парты, не давая ни единого шанса помочь Аомине. — Ладно, с химией я помогу. А итоговое сочинение попрошу проверить Момои-тян.       — С какой радости? — Дайки резко опустил стул на четыре ножки и положил огромную ладонь на её ежедневник. — Я же говорил, не хочу. Сацки выносит мозг.       — Но я не успею, — Масами непроизвольно отодвинулась. Он был слишком близко. Второй раз за день она видела его лицо так близко, что могла различить каждую ресничку. — У меня тоже есть домашняя работа. И я не всегда могу разобрать, что ты пишешь.       А ещё её каждый раз невыносимо тянуло поправить не грамматические ошибки, а стиль. Писал он просто. Прямо. «В лоб». Как и говорил в жизни — без витиеватости, без сглаживания.       — Я подскажу, если что-то будет непонятно, — Аомине наклонился, вытащил из сумки мятый лист с распечаткой и положил его перед ней.       — Ого, ты подготовился. Мне даже приятно, — она улыбнулась, едва удерживаясь от желания потрепать его по голове, как котёнка.       Он не ответил, только отвернулся.       — Я могу сделать это дома? — осторожно спросила Масами. Она недавно поняла: с Дайки нужно чередовать похвалу с подзатыльниками, иначе не работает. — Мне будет проще сосредоточиться в тишине.       — Мне плевать.       Она аккуратно расправила лист, заметила внизу пару капелек соуса, сложила пополам и убрала в ежедневник. Было неожиданно приятно — Аомине заморочился.       — Ладно, давай поработаем над химией. — Она постучала по его плечу. — Думаю, нейтрализацию кислот мы осилим. Ну, на семьдесят процентов как минимум.       Сначала всё шло по привычному сценарию. Аомине слушал, что-то даже записывал. Потом зевал, дёргал Масами за хвост и рукава, жаловался, что устал и хочет есть. А когда она отошла за водой и ореховым батончиком для «умирающего» Дайки, он не постеснялся залезть в её рюкзак и вытащить скетчбук.       — Это мои руки, — сказал он, ткнув пальцем в рисунок. На сладость даже не взглянул. — Вот так я бросаю мяч.       — Думай как хочешь, — Киёмори попыталась выхватить альбом, стараясь не привлекать внимание окружающих. — Только отдай.       — Ты вообще прикольно рисуешь, — он быстро пролистал страницы.       — Я же в клубе каллиграфии. Конечно, умею немного рисовать, — она снова дёрнулась, но Аомине только отодвинул альбом. — Верни!       Некоторые студенты начали оборачиваться. Но, увидев, что это Аомине Дайки — тот самый, про которого за четыре месяца в академии уже ходили всякие слухи, — они без лишних вопросов вернулись к своим делам.       — Ладно, — баскетболист протянул скетчбук. — Но знай, это не самый эффективный бросок.