Игра по наитию

      Наступила одна из тех особенных суббот, о которых Каэда-сэмпай упоминала на клубной ярмарке. Это был день дополнительной практики по решению Дэва-сэнсея. Его предложение прийти в школу в выходной вызвало скорее сдержанное согласие, чем восторг: многие мечтали провести этот день в покое, позабыв о предстоящих экзаменах.       Но Масами встретила субботу с тихой радостью. Она знала, что дома её ждут учебники и тетради, а тут была возможность хоть ненадолго отвлечься — взять в руки кисть и окунуться в спокойствие каллиграфии. После занятия, до наступления сумерек, она непременно заглянет в маленькую кондитерскую, чтобы побаловать себя чашкой ароматного чая и нежным десертом из сухофруктов на безглютеновой муке.       К удивлению всех, вместо привычного Дэва-сэнсея урок вела уважаемая личность — Мори-сама. Оказалось, что Каэда-сэмпай поддерживала с ним тесные контакты и уговорила известного мастера каллиграфии посетить клуб.       Когда Мори-сама вошёл в класс, воздух наполнился оживлением. Масами поспешила отправить Ямаде сообщение с искренним признанием: «Наш сэмпай — лучший президент, который только мог быть».       Учитывая необычные манеры Мори-самы, никто не удивился, когда он предложил начать с самых простых упражнений: в течение двух часов кисти скользили по пергаментах, рисуя точки, линии под разными наклонами и круги — то тонкими, то толстыми, на разной плотности бумаги, иногда даже акрилом вместо привычных чернил.       Последнее вызвало недовольство у консервативных членов клуба, и по классу прошептались сомнения: не проникла ли современная живопись в святая святых японской каллиграфии? Однако вскоре стало ясно — дело было не в материале, а в духе творчества. Не важно, чем пишешь, главное — что и как.       Все вложили в работу душу, и вдохновение витало в воздухе. Даже Дэва-сэнсей не смог устоять и, ловко подобрав под себя ноги, присоединился к студентам.       — Сегодня я тоже ученик, — улыбнулся он, встречая удивлённый взгляд одной из студенток.       — Я тоже, — философски ответил Мори-сама. — Жизнь не оставляет выбора, даже когда мы сопротивляемся.       Масами подумала, что их разговор звучит банально, но кто она была, чтобы спорить с мудростью старших?       К концу занятия мастер выделил несколько особенно старательных студентам и дал каждому совет, как улучшить свои иероглифы. Масами порекомендовали укрепить кисти — из-за слабого тонуса сила нажима была неравномерной, и хотя её работы выглядели хорошо, внимательный взгляд заметил едва уловимые колебания толщины линий.       — Он сказал, что у меня есть талант, — прошептала Каэда-сэмпай, когда они вместе покидали школу. Девушки направились в уютную кондитерскую, где старшекурсница угостила Масами коктейлем в благодарность за зажимы для рукавов.       — Сегодня с утра я едва смогла встать, — призналась Ямада, осторожно ковыряя ложечкой калорийный десерт. — Хотела остаться в кровати и никуда не выходить.       — А потом?       — Лежала и смотрела в потолок. Теперь думаю — усталость это или лень?       — Как отличить?       — Не знаю. Если усталость — помогает отдых: сон, тишина, отсутствие гаджетов. Если лень — сколько ни бездельничай, всё равно ничего не хочется.       — Значит, лень — когда мозг говорит «не хочу напрягаться», а усталость — когда он сдаётся?              С улицы донёсся детский плач, и девушки заметили, как в небо унеслись случайно отпущенные шарики.       — Нет, — возразила Масами, качая головой. — Усталость приходит после напряжения, а лень — всегда рядом.       — Иногда я думаю, что моя лень — маска, чтобы скрыть страх не справиться.       Киёмори замолчала, боясь разрушить эту неожиданную близость — старшекурсница так откровенно не говорила раньше.       — В книге читала, что лень — это маска, чтобы не показать, что внутри всё сложнее, чем кажется. Красиво звучит, но кому не показывать — не уточнили.       Масами хотела предложить перестать бороться с ленью и позволить себе отдыхать, но в окно постучали. За стеклом стояли две старшеклассницы — подруги Каэды, которые радостно помахали, и та пригласила их присоединиться.       — Ты не против? — запоздало спросила сэмпай, когда девушки, стоя у кассы уже оплачивали заказ. — В прошлом году учились вместе, сейчас разошлись по параллелям.       Поначалу Масами очень стеснялась, она даже хотела придумать какое-то срочное дело и убежать домой, но попытки были хоть и тактично, но весьма жестко остановлены.       Разговор сначала коснулся учёбы и подготовки к поступлению. Девушки завидовали Масами — у неё были «золотые дни», почти без нагрузки и ответственности.       Потом обсуждали сложности с родителями, которые не понимали, что «нормально» — это не плохо. Затем, как всегда, разговор перетёк к парням.       — Они очень примитивны.       Имена новых знакомых Масами не запомнились, но одна была миниатюрной брюнеткой в крупных «очках-черепахах», другая — темноглазой с бордовыми волосами, членом литературного клуба, цитировавшей Шарлотту Бронте без запинки.       — Помню свои шестнадцать! — воскликнула любительница Бронте. — И парней, и их поведение. Ужасный возраст. Киношные версии самих себя.       — Внезапно осанка менялась, голос становился бархатным, словарный запас сокращался до минимума — всё ради загадочности, — усмехнулась Ямада. — Работало с переменным успехом.       Все вчетвером покивали, будто были специалистами во всём том, о чём сейчас говорили, и сделали по глотку чая.       — К восемнадцати почти ничего не меняется. Только перестают дёргать за косички и толкаться. Вчера Суса-сан объяснял мне математику — он сосед по общежитию. — Понимая что Масами «не в теме» пояснила та, которая была в очках. — Всё было просто, а потом сказал: «Нужно почувствовать уравнение». Я подумала, что это уже не математика, это философия, и не Суса-сан, а Конфуций.       За столом послышался смешок:       — Он подкатывает уравнениями. Глубоко. Почти эротично. Если бы мне сказали так, я бы спросила: «А ты синусы чувствуешь?»       — Он забавный. Просто странно, как всё работает. Сидишь, решаешь, а он делает паузу и смотрит на тебя. Как будто ставит запятую во взгляде.       — Это «прицелиться», — уверенно заявила любительница Бронте. — Все так делают. Одни потом стреляют, другие — позируют с ружьём.       — Угу, а женщина должна играть дурочку, хлопать ресничками, восхищаться, называть «сан», скрывать амбиции, — голос Ямады дрожал от обиды или раздражения. — Это отвратительно — занижать себя, чтобы понравиться. Потом трудно развязаться.       — А он требует тишины?       Масами пыталась слиться с интерьером. Разговор явно не для неё, но старшеклассницы не замечали.       — Это не важно. Буду громкой, если захочу.       Дальше разговор становился фоном, и Масами слушала в пол-уха. Девушки посплетничали об учителях, обсудили классного руководителя Танаку-сэнсея, планы примечательных студентов и собрались уходить.       Вежливо попрощавшись и ещё раз поблагодарив Каэду, Масами почти в прыжке побежала домой. Она была наполнена особенной женской энергией. Энергия переполняла так, что девочка заглянула в магазин, где купила дорогой шёлковый платок, истратив почти половину сбережений. Правда, через несколько минут, идя по улице с цветным пакетом в руках, она ругала себя за жуткое расточительство и даже пообещала себе, что подарит платок бабушке, но это ничего не портило — день был прекрасен.       Сначала — великолепное занятие, затем — доверительный разговор, и наконец — мысль: если в отношениях теряешь себя, то тебе там не место. Хороший партнёр — не самый сильный или остроумный, а тот, кто понимает, поддерживает и берёт на себя ответственность. С остальным можно справиться самой.       Как говорила Момои: «Мужчины способны на всё, а женщины — на всё остальное».       Дома родители готовили ужин. Вечером, возможно, они всей семьёй посмотрели фильм.       Да, эта суббота была действительно особенной.

***

      Момои постучала карандашом по столу и с тихим вздохом захлопнула свой пёстрый ежедневник — девчачий снаружи, но удивительно системный внутри. В наклейках и цитатах дня прятался её способ удерживать контроль. На этой неделе она внимательно анализировала игры Сейрин и вчера вечером с особым упрямством переписала физические показатели их стартовой пятёрки. Всех, кроме — Тецу. Его она никак не могла расшифровать. И это бесило.       — Я даже видела его в одних плавках, — пробормотала себе под нос. — И всё равно ничего.       Она вспомнила день, когда наведалась на тренировку Сейрин. Он стоял посреди парней — почти невидимый, с полотенцем на шее, мокрыми волосами, взглядом без прикрас.       Никакого смущения. Никакой позы. Ни защиты, ни атаки. Только прозрачная, почти выцветшая… тишина.       Сацуки раздражённо поджала губы.       Она могла считать кого угодно: пульс, дыхание, наклон плеч. А он — как холст без наброска.       — Может, он и вправду призрак, — пробормотала она, снова открывая ежедневник.       Аомине валялся на неаккуратно застланной кровати, закинув ноги на подушку и читал какой-то яркий журнал. Они должны были пойти гулять, но Сацуки всё никак не могла расписать характеристики Тецуи и из-за этого сердилась сама на себя.       Она снова потёрла переносицу и в который раз за последние дни подумала, что Тецуя Куроко был самой упрямой задачей в её жизни. И это, чёрт возьми, интересно.       — Ты ещё долго? — Дайки отложил журнал и шумно зевнул. — Могла бы этой чепухой заниматься у себя, а я бы поспал.       Момои раздражённо отшвырнула карандаш и снова уставилась в таблицу, где пустой графой значился «№11 Сейрин».       — А куда бы ты хотел сегодня пойти?       — Я бы хотел остаться дома и поспать, — для убедительности Аомине зевнул. Раз. И ещё.       — Ты такой вредный, Дай-чан, — Момои поднялась на ноги и, обернувшись через плечо, внимательно посмотрела на свои бёдра — не осталось ли следов от сиденья на них. — Может, погуляем по парку?       — Там жарко.       — Там тень!       — И орущие дети.       — Кафе? Я бы с удовольствием съела чего-то сладкого и холодного.       — А потом будешь мне мозг выносить, что разжирела.       Момои громко вздохнула. Запасы терпения подходили к концу, а Аомине будто специально проверял их на прочность.       — Тецу-кун дал мне обещание, что обязательно тебя обыграет.       — Удачи ему, — Дайки напыщенно хмыкнул и закинул в рот пару конфет. — Мы же, типа, всей командой выяснять будем, кто сильнейший.       Момои напряглась. Почему мальчики не могут жить дружно? Они же были непобедимы, пока были в одной команде!       — И как он?       — Такой, как и раньше, но будто совсем другой. У него новый свет.       Реакции не последовало, и Момои решилась задать ещё один вопрос:       — Ты на него злишься?       — Мне вообще плевать.       — Ты ведь знаешь, — продолжила она, бездумно глядя на стол, туда, где лежал её ежедневник, — однажды они все выйдут против тебя. Тецу выйдет против тебя.       Аомине отвернулся, посмотрел в окно. Глаза сузились.       — Он не победит. Ни он, ни кто другой. Победить себя могу только я сам.       — Именно поэтому он и выиграет. Потому что у него есть цель. У него есть команда. И у него… всё ещё есть ты.