Когда-нибудь

      Время не стояло на месте, и, хоть после отборов в сети наступило длительное затишье, Мирон с командой (как, очевидно, и второй наставник) периодически пересекался в перерывах между съёмками и заботами Booking Machine. Напряжение внутри команды не стихало, и причиной всякой стычки был один-единственный человек, но перед ментором даже он трусил проронить лишнее слово, а пытался всеми силами представить себя в как можно более выгодном свете.       Будучи человеком, не лишённым не то чтобы ума, а даже некоторой мудрости, Мирон относился к этому снисходительно. И тем смешнее было наблюдать Ксю за очередным подлизыванием, учитывая то, что Мирон прекрасно слышал разговор из-за двери около месяца назад и знал, что из себя представляет этот ушлёпок.       Но за пределами Версуса Ксю позволяла себе иногда полностью абстрагироваться от той задницы, в которую она добровольно попала. Она нашла подработку всё той же переводчицей и получала наслаждение от звука быстро скачущих под пальцами клавиш, высвечивающих какой-то художественный текст на мониторе ноутбука. С её способностями она вполне могла бы работать синхронной переводчицей, за что бы получала гораздо больше денег, но для неё гораздо более предпочтительнее всегда была удалённая работа — минимум людей, максимум комфорта.       Деньги таяли, и Ксю поняла, что ей придётся вернуться на время в Москву. К счастью, приблизительное расписание баттловой сетки позволяло ей взять перерыв в ближайшие пару месяцев. И теперь, когда она сидела в кругу уже давно знакомых лиц и дожидалась наставника, мысли её были по большей степени заняты звонком, который она буквально пару минут назад пропустила. Звонок был от отца, которому она, к своему стыду, не звонила за всё это время ни разу. Она вообще не поддерживала никакую связь с Москвой.       Но стоило ментору пересечь порог, эти переживания слегка утихли. Вернее, на место их пришли новые.       «Хождения раздетым по холоду не прошли даром», — пронеслось в голове у Ксю, как только она поближе разглядела посеревшее лицо Мирона. Сосуды в его глазах были потресканные, сами глаза слезились, говорил он в нос и слегка прикашливал, делая при этом вид, что его это совершенно не смущало. Пока он слушал, дышал очень прерывисто и как будто удушливо, а на лбу медленно выступали мелкие капельки пота — то ли от жара, то ли от усиленных попыток сдержать сильный кашель. А пока говорил, старался не перенапрягать связки и пил очень много воды, которая, конечно, была взята из холодильника.       Ребята, очевидно, тоже это замечали. Наблюдая за ними, Ксю догадывалась, что это, видимо, такая дурацкая игра у представителей противоположного пола — игнорировать своё заболевание до тех пор, пока оно не перейдёт в крайнюю степень и не придётся лечь в больницу.       Расходились на этот раз молча, без особых вопросов, хотя прощались надолго. Мирон ответил на несколько телефонных звонков, разговаривал тихо и часто кивал головой, а потом спешно куда-то засобирался. Его слегка заносило и некоторые движения давались с трудом, как будто он был натурально пьян, а Ксюша аккуратно наблюдала за всем этим из дальнего угла бара. Если он действительно хотел куда-то ехать в таком состоянии, это навряд ли кончилось бы хорошо. А уж с его привычкой никогда не застёгивать куртку до конца и оставлять всё горло раскрытым, было недалеко до больницы. И это абсолютно серьёзное умозаключение внезапно заставило Ксюшу разволноваться. Она резко почувствовала, как холодеют руки и появляется какое-то щемящее ощущение в груди, будто кто-то выжимает лёгкие, как губку, и не даёт размеренно дышать.       Слегка растерянная, она нервно мотнула головой, смахивая прядь тёмно-русых волос. Над левой бровью на долю секунды обнажился неглубокий шрам, напоминающий о весёлом для неё, но совсем не смешном для родителей случае из детства, когда она случайно, играя, упала с высокого гаража и задела лбом железный прут, торчащий из земли. Вид крови девочку и играющих с ней ребят не испугал — напротив, они дружно стали искать тот самый заветный листочек подорожника, который, по легенде, мог залечить что угодно.       Вот бы и во взрослой жизни было всё так же просто: нашёл подорожник, приложил человеку, и он уже не болен раком, у него не сломана нога или рука, он не захлёбывается в приступах эпилепсии и не мучается от болей в старых малоподвижных суставах. От нахлынувших мыслей Ксю внезапно погрустнела. Она смотрела в одну точку и даже не заметила, как Мирон прошёл мимо и вышел из бара. Очнувшись, она ещё раз мотнула головой и резко выбежала за ним.       — Мирон! — крикнула она и не узнала тона собственного голоса. Он был гораздо выше обычного и срывался на хрипоту, словно в горле застряла циркулярная пила.       — М? — он развернулся, и в его выражении лица читалось только одно слово — «отвали». Только, возможно, в более грубой форме.       — Ты… куда сейчас?       — Странный вопрос, — сказал он тоном, который в мгновение выдал внутреннее раздражение. — По делам.       Ксю почувствовала себя глупо, потому что не продумала заранее, что именно хотела ему сказать или на что подтолкнуть, и была вынуждена на ходу выдумывать вразумительные ответы.       — Ты же весь больной, — проговорила она и нахмурила брови. — Как обычно проигнорируешь, а потом с градусником в пятой точке валяться будешь в больнице, где воняет лекарствами и латексом. Или вообще помрёшь, если пневмонию заработаешь. И тогда это всё — твои проекты, съёмки, идеи новых треков — не будет иметь никакого значения, а слушатели запомнят тебя как одного из самых талантливых рэперов этой страны, который настолько глупо закончил свою жизнь посреди дороги, — выпалила она на одном дыхании и, протянув вперёд руки, резким движением застегнула молнию на куртке Мирона до подбородка.       Вероятно, они оба были слегка фраппированы сказанными словами. Ксюша поняла, что она на это время забыла разом всё: и то, что она разговаривала не с Валерой, с которым было позволительно выражаться ещё хлеще, и то, что перед ней стоял её наставник, а не случайный человек, с которым её ничего не связывало, и, наконец, то, что Мирон был тем человеком, которому лучше было не тыкать — тем более, в такой форме — на его неправоту в каком бы то ни было вопросе.       Мирон стоял неподвижно и даже перестал кашлять, но спустя несколько секунд пришёл в себя. И в тот момент, когда он брал дыхание, чтобы выдать следующую фразу, Ксю почувствовала всем своим телом: ей конец.       — А ты хочешь побыть моим личным лечащим врачом? — спросил он с львиной долей иронии в практически севшем голосе. — Окей.       Последнее слово он сказал отрывисто и слегка дёрнул при этом плечами. Едва приподнятая бровь и ухмылка на губах только подтверждали худшие опасения Ксюши, но вернуться в точку сохранения было уже и поздно, и невозможно в принципе. Похоже, она нарвалась. Неужели она ожидала не словить мину, пританцовывая на минном поле?

***

      Судорожно складывая вещи — вернее, бросая в чемодан наугад, лишь бы побыстрее упаковать — Ксюша пыталась справиться с дрожью. Она выпила целую бутылку воды, пока они ехали до её гостиницы, а теперь практически осушила вторую, пока собиралась. Мирон остался дожидаться её внизу, и пару раз она выглянула с лестницы в холл — вдруг ушёл? Вдруг решил отказаться от этой бредовой идеи? Но он по-прежнему стоял на том же месте и не двигался, лишь изредка по инерции нагибался вперёд в приступах кашля.       Наконец она появилась из лифта с тяжеленным чемоданом и набитым рюкзаком. Боязливо поглядывая на Мирона, она просеменила до стойки регистрации, чтобы оплатить счёт. Мирон молча забрал её чемодан и вышел на улицу, а через минуту его догнала и Ксюша. Вторая часть пути прошла не менее напряжённо. Таксист как назло даже радио не включил, а мёртвая тишина, прерываемая раз в десять минут свистящим кашлем, создавала только более давящую атмосферу.       Ксю неотрывно смотрела в окно на старые дома и яркие витрины, которые к концу дня загорались самыми разными цветами и привлекали народ. И когда они приехали к пункту назначения и остались вдвоём перед дверьми парадной, девушка ощутила страх. Настоящий сковывающий страх.       Во-первых, она впервые за двадцать лет своей жизни оставалась наедине с мужчиной, не считая отца. Во-вторых, она впервые оставалась с мужчиной, который значительно старше её. И в-третьих, в случае чего Мирону бы ничего не грозило, а Ксюше бы навряд ли кто-то поверил. И именно последний пункт её пугал больше всего. Наставничество наставничеством, а Мирона настоящего она не знала и знать не могла. И самое главное — не понимала его цели.       — Пойдём, — бросил он и зашагал ко входу.       Словно замороженная, Ксю медленно двинулась следом, оглядывая местность. Дом находился на самой окраине Питера, но не выглядел обшарпанным и ветхим, как большинство питерских жилых домов. То ли он был построен относительно недавно, то ли кто-то его хорошо отремонтировал.       — Правая комната твоя, раскладывайся, шкафы пустые, — прямо с порога квартиры заявил Мирон, даже не успев снять куртку. — На кухне можешь брать что хочешь, она в твоём распоряжении. Ванна тоже, только не на три часа.       Он скинул ботинки куда-то в угол, помог Ксю занести вещи в комнату и даже принёс откуда-то из закромов тёплые красные тапочки.       — Меня не дёргай, я спать, — сказал он напоследок. — До утра.       Ксюша собиралась что-то ответить, но Мирон ушёл быстро и без оглядки, плотно закрыв на собой дверь. Вздохнув, девушка раскидала всё по полкам, на что у неё ушло порядка получаса, и, уставшая, села на кровать. Из тёмной комнаты напротив донеслись глухие лающие звуки, и каждый следующий был более надрывным, чем предыдущий.       Хоть на часах мобильника не было ещё и одиннадцати, утомлённость опустилась на плечи подобно свинцу, и все следующие привычные действия до сна Ксю выполнила как на автомате. Она не разглядывала каждый предмет в квартире, не бродила туда-сюда, не изучала книги на полках в шкафах, а быстро приняла ванну и плюхнулась с высоты своего роста на кровать, зачем-то оставив дверь открытой.       Она не испытывала никакой радости от того, что находилось в квартире самого Оксимирона. Всё, что она ощущала, — колющий стыд наперевес с едва согревающим чувством, что была и её доля правды в сложившейся ситуации. Он засыпала с тревожными мыслями в этом доме на окраине, однако… не показалось ли ей, что Мирон всё же сменил издёвку на человечность?