Когда-нибудь

      Небо успело немного посветлеть, когда Ксю разлепила веки. Под тёплым мягким одеялом лежать было очень комфортно, и она закрыла глаза, чтобы поспать ещё пару часиков, но через мгновение резко села, вспомнив, где она находится.       Ксю оглядела комнату. Просторная, со светлыми обоями и симпатичными светильниками, деревянной строгой мебелью и несколькими картинами на стенах. В целом, она не производила впечатления, что в ней кто-то жил постоянно. Для этого она была слишком… пустая и чистая.       Переодевшись и сделав попытку расчесать непослушные волосы, Ксюша тихонько вышла в коридор. Из-под двери комнаты напротив просачивалась темень. Вероятно, шторы Мирон привык задвигать плотно, чтобы ни единый луч солнца не проходил сквозь щель. Ксю прислонила ухо к двери и вслушалась. Ничего. Она тронула ручку, но засомневалась, стоит ли заходить. Покачав головой, давая самой себе понять, что лучше не надо, Ксю таким же неслышным шагом двинулась сначала в сторону ванны и прихожей, потом обратно на кухню, изучающим взглядом исследуя обстановку вокруг.       Квартира была раза в три больше, чем та, в которой жила Ксю в Москве. В таком пространстве, наверно, приходилось бы громко кричать, чтобы человек в одном конце — скажем, в той же прихожей — услышал то, что хочет сказать человек в другом конце — например, на кухне. При этом навряд ли можно было бы услышать эхо — для этого квартира была слишком заставлена шкафами с книгами и какими-то бумагами, странными ящиками и всякой другой домашней утварью.       Природное любопытство боролось с чувством приличия, когда Ксю силилась разглядеть сквозь дверцы, что же там за ворохи бумажек сложены на полках стеллажа. Спустя несколько минут тщательного изучения глазами торчащих кусочков бумаги она всё же поняла, что это такое, и улыбнулась. Со стороны Мирона было очень мило и даже трогательно, что он сохранял все письма и рисунки, которые ему передавали слушатели.       На кухне всё было обставлено достаточно скромно, а в холодильнике — и того скромнее. Впрочем, вспомнив слова Мирона о том, что кухня — её, Ксю решила перерыть все ящики и полки, которые здесь были, и обнаружила в них достаточно много интересного с адекватным сроком годности. В голове сразу же возникла её любимая старая книга рецептов, по которой она училась готовить. Раньше она строго придерживалась написанному, но позже стала экспериментировать с приправами или маслами, в результате чего пока что никто не отравился.       Собрав всё, что было нужно, в кучу, Ксю села на стул и задумалась. Она залезла внутрь каждой полки за это время, но не нашла аптечку, которую обычно хранят в районе кухни. В холодильнике на дверце стоял йод и какая-то мазь, но этого было явно мало. Пошуршав ещё раз по ящикам, Ксюша отыскала заветную коробочку, но когда перелопатила содержимое, только больше убедилась в своей догадке о том, что Мирон лечился крайне редко, когда уже становилось совсем невмоготу. Больше трети из того, что там лежало, было просрочено несколько лет как, а остальное представляло из себя самый стандартный набор — «Но-шпа», аспирин, пластыри… Негусто.       Сходить по-быстрому в аптеку, пока Мирон не проснулся, стащив его ключи? Рискованно, но не менее нагло, чем его вчерашний поступок. К тому же, аптека обнаружилась недалеко — её хорошо было видно из окна на той стороне улицы, и, судя по времени, она уже должна была открыться.       Перед самым выходом Ксю всё-таки решилась заглянуть в комнату Мирона. Дверь не скрипнула, не выдала её. Девушка несмело вошла и тут же услышала тяжёлое, глубокое и прерывистое дыхание, будто каждый вдох давался человеку с огромным трудом. В комнате был спёртый и влажный воздух, практически как в тропиках; пахло не особо приятно — то ли пылью, то ли потом. Ксюша приблизилась к Мирону и протянула руку вперёд. Ей даже не нужно было касаться его лба, чтобы понять, что главный источник болезненного жара в этой комнате — он.       Вспоминая по дороге названия лекарств, Ксюша шла быстро и ежесекундно озиралась по сторонам: не хватало, чтобы её кто-то приметил. Лекарств она закупила порядочно и потратила на них фактически свои последние деньги, которых должно было хватить на неделю питания и билет на обратный поезд в Москву. Это был, пожалуй, первый раз, когда она подобно старой бабке готова была полчаса жаловаться фармацевту на высокие цены.       Уже мысленно поставив себе плюсик за аккуратность и скорость исполнения «миссии», Ксю довольно повернула ключ в замочной скважине и зашла обратно с полным пакетом из аптеки. Она успела только закрыть за собой входную дверь и поднять взгляд, как внутри что-то упало: в коридоре прямо напротив неё стоял Мирон, скрестив руки на груди. Он выглядел много хуже вчерашнего, что придавало ему ещё более грозный и недовольный вид.       — Быстро освоилась, — сказал он и тут же закашлял, не сводя с Ксю своего взгляда исподлобья.       — Ну… ты же сам меня назначил, — она невозмутимо повесила куртку на крючок, как будто находилась у себя дома. — Я за лекарствами ходила.       — Я разве разрешал тебе брать свои ключи? — он не мог ни фразы произнести без лающего кашля, от звука которого Ксю становилось не по себе.       — Я не хотела тебя будить, — честно призналась она почти оправдывающимся тоном. — И не собиралась далеко ходить, аптека на той стороне.       Она выложила ключи на тумбочку и, стараясь не смотреть Мирону в глаза, прошла с пакетом на кухню. Ксю одновременно пыталась сохранять уверенность в себе и том, что она делает, но и чувствовала нарастающее волнение: меньше всего ей хотелось злить Мирона и нарываться на бессмысленные конфликты.       Через минуту на столе в пару рядов были выложены небольшие и здоровые упаковки с таблетками, шипучками и сиропами. Мирон подошёл сзади и принялся пристально их разглядывать, сильно щуря глаза.       — Это всё… — он вопросительно приподнял бровь, ставя на место очередной пузырёк.       — Это всё твоё, да, — ответила Ксюша до того, как он закончил мысль. — Если повезёт, поправишься быстро, а если мы слегка опоздали… Кстати, ты позвони там кому надо, чтобы они не искали тебя и сами не названивали. У тебя выходные теперь на неделю точно, а то и больше.       Она всё ещё не смотрела ему в глаза, но говорила гораздо более ровным тоном, приближённым к обычному.       — Я не собираюсь так долго валяться, — заявил он, потирая лоб.       — Лечиться нужно либо до конца, либо это вообще не имеет смысла.       На это Мирон ничего не ответил. Он закрыл глаза, подпёр рукой щёку и шумно выдохнул. Пока он так сидел, что казалось, будто он спит, Ксю сообразила завтрак и села напротив. Это было так ново для неё — завтракать с кем-то, кроме родных. Мирон запихивал в себя еду нехотя, совершенно не чувствуя вкуса, и периодически останавливал взгляд в одной точке, словно отключаясь от нашего мира.       — Спасибо, — сказал он наконец тихо, но отчётливо, и положил тарелку в посудомойку. Его лицо было более расслабленное, скулы не сжатые и даже взгляд уже не казался таким испепеляющим.       Это было такое простое слово, такое простое действие — поблагодарить за что-то. Но Ксюша так редко слышала его от матери, что сейчас почувствовала комок в горле. Что это? С чего?       — Температуру померишь? — спросила она и придвинула к нему градусник.       По итогу на нём набежало слегка выше тридцати семи. Многие люди игнорировали такую температуру, считая её пустяком, при этом именно она часто оказывалась самой опасной.       — Дерьмо, — просто и коротко заключил Мирон. Его лицо выражало почти полное равнодушие с еле заметной долей беспокойства. Он быстро проглотил все таблетки, с десяток секунд боролся с приступом кашля и бросил бесцветный взгляд на Ксению. И в таком состоянии этот человек всерьёз собирался работать день назад.       Ксю, наверно, ощущала это впервые. Что-то не совсем знакомое и не совсем понятное. Её барьер от окружающих не очень добрых людей дал небольшую трещинку. Просто потому что внезапно появился человек, которому хотелось отдать что-то хорошее и тёплое, что Ксюша когда-то заточила в себе в прочную клетку. От этих соображений она по привычке начала скрести маленькую родинку на шее, что её как-то отвлекало и даже успокаивало.       Пока она думала и молчала, Мирон встал и, придерживаясь за дверной косяк, ушёл к себе. Приступы кашля оставили его ненадолго, но вскоре из-за двери снова послышались характерные звуки. Он захлёбывался всей этой дрянью едва ли не до рвотных позывов, и только таблетки на время могли облегчить его состояние. Его организм был, очевидно, ослаблен и измотан, поэтому уснул он быстро и проспал практически до ночи, изредка просыпаясь от кашля.       Ксю оставила все утренние заготовки нетронутыми и впихнула в себя первое, что попалось под руку, лишь бы утолить голод. Она сама на всякий случай выпила таблетку и ходила то по кухне, то заглядывала к Мирону, то пыталась сосредоточиться на чтении какого-то детектива, но настроение было ни к чёрту, да и мысли сталкивались, сбивали друг друга. Ей становилось то резко не по себе, то уютно и тепло, то хотелось уйти отсюда сразу на вокзал, то сесть рядом с Мироном и сидеть до утра.       За этот день она поняла по крайней мере то, что палитра её чувств гораздо более многогранна, чем она привыкла, а её барьер может быть чуть более хрупким для кого-то. Этим кем-то всю жизнь был её папа — человек, который заботился о ней больше остальных. Для него барьера не существовало вовсе — он ни разу в жизни не сделал своей дочери зла. Ей было мучительно обидно лишь тогда, когда он уходил из дома не по своей воле.       Взяв телефон, она набрала его номер и говорила очень долго. Про Версус, про Питер, про новые книги, про необычные места, в которые она заглянула, про детектив, про её планы на ближайшее время — и всё тихим, мягким голосом, почти шёпотом. Отец слушал внимательно, не перебивая, до самого конца, и только после ответил.       — Ты как-то по-другому стала говорить, — его голос был совсем спокойным, но небезразличным.       — Разве? — Ксю на минутку растерялась. — Да как обычно.       Отец помолчал несколько секунд, затем в трубке послышался негромкий вздох.       — Я думаю, ты сама это скоро заметишь, — наконец сказал он. — Спокойной ночи, милая.       Попрощавшись, Ксю вернулась с кухни в свою временную комнату. На часах было около десяти вечера, а Мирон так пока и не показывался.       Возможно, отец был прав. Что-то в Ксюше однозначно менялось.