Мертвецы не слушают музыку

      — Тэ! Бери винтовку и быстро сюда!       Тэхён не успевает даже подумать — зачем. Он подхватывает нужное оружие и бежит к Намджуну, который стоит у раскрытого окна и круглыми глазами наблюдает за чем-то внизу. Ким-младший чуть не врезается в него, сразу ставит винтовку, опираясь на подоконник, и прислоняется к прицелу.       — Урод, уже успел далеко убежать, — выплёвывает старший. — Вправо смотри. Там человек в чёрном, он с нашей сумкой. Стреляй.       Лидер приказывает, а Тэхён откровенно тормозит. До него крайне медленно доходит смысл сказанного. Стрелять в человека? В живого человека? Это как?       — Х-хён, — Ким отстраняется от прицела и непонимающе поднимает взгляд на Намджуна. Он всегда ненавидел перечить кому-то выше его по статусу, возрасту или рангу, но сейчас в его голосе звенит железная уверенность. — Я не убью человека.       — Он нашу сумку спёр! — рычит Джун и резким движением вырывает оружие из рук младшего, понимая, что ничего не добьётся.       — И что дальше?       — Мон, да что с тобой?! — вмешивается Чимин, и Тэхён чувствует, как он цепляется за его руку и оттаскивает от окна в прямом смысле «от греха подальше». — Убивать теперь, что ли?       Намджун не слушает. Он припадает к прицелу. Ким и Пак пытаются помешать, но перед ними вырастают Юнги с Хосоком. Первый хрипит: «Мир жесток», а второй бормочет «приятные» словосочетания в отношении вора, в которых цензурные только предлоги.       — Лучше ушки прикройте.       Выстрел. Чертыханья. Перезарядка. Тэхёну хочется плакать, и он стискивает Чимина в объятиях, что помогает ему держать себя в руках. Ещё один выстрел, разрывающий одновременно и смертельную тишину, и сердце Кима.       — Ушёл, — лидер разочарованно выдыхает и оборачивается к ребятам. Тэхён выдыхает облегчённо. Намджун силится что-то сказать, но вместо этого долго смотрит в глаза младшему, который готов разрыдаться то ли от радости, что никто не пострадал, то ли от грусти за то, что этот мир успел так быстро прогнить и начать диктовать совсем иные, до отвратительного жестокие правила, проникая даже в души лучших друзей. И он чувствует, что это стопроцентно читается в его взгляде. И старший это видит. Не может не видеть.       Неловкое натянутое безмолвие прерывает громкое чонгуково: «Идите уже сюда!», — с улицы.       Чонгук и Джин первым делом рванули к выходу. Первый — всё ещё лучший боец, а второй — водитель, который считает минивэн уже чуть ли не родным, буквально частью команды.       — Кажется, пора идти, — сухо произносит Тэхён, выпутывается из объятий Чимина и всё еще держащего его Хосока.

***

      Украли сумку с лекарственными припасами, которая была опрометчиво оставлена на переднем пассажирском.       Чимин, играющий роль врача (спасибо двухгодичным медицинским курсам) из-за этого уже несколько минут смотрит в пустоту и крепко сжимает руку вовремя оказавшегося рядом Юнги. Для него это такое же несметное богатство, как для Чонгука арбалет или недавно найденный Desert Eagle для Хосока. Но стоили ли они жизни человека, которую Чимин так отчаянно пытался защитить?       Намджуну хочется кричать на Тэхёна и обвинять его во всём случившемся, потому что он, намертво сросшийся со своей снайперской винтовкой, наверняка бы попал. С первого раза причём, и всё было бы в порядке, но… но Джун не может сказать ни слова. Потому что ещё чуть-чуть, и глаза младшего, сжигающие его, воспламенятся от ярости и отвращения. Они будто говорят:       «Молодец, Мон, ты пытался убить живого человека».       И от этого до ужаса не по себе. Этот бесконечно обиженный взгляд будит чувство вины, а за ним и раскаяние, которое горячей лавой растекается по грудной клетке. И от неё не тепло, как от огня, а больно, потому что она не греет, а испепеляет, выжигая внутри пустыню.       В конце концов, агрессия по отношению к вору умирает, просыпается разум, и Намджуна затапливает эмоциями. Ему становится противно.       Это не уходит от пристального и внимательного взора Джина, который несколько минут пытается подступиться к младшему, но не знает с чего начать. Потому что осуждает, но ранить не хочет. Поэтому решает обратиться ко всем. В конце концов, не один Джун был «за» убийство.       Ребята сидят в салоне на шести расположенных друг напротив друга сиденьях (Хосок устроился около двери, на полу). Сокджин встаёт со своего места и становится в центре, около водительских кресел, чем привлекает всеобщее внимание. Затем произносит прокрученный несколько раз в голове текст про то, что ресурсы — восполнимы, а человеческие жизни — нет, и про то, что убийство не предписание и не норма, и тут работает лишь моральная сторона вопроса, потому что общеобязательных законов больше не существует. Поэтому им надо решить — кто они: убийцы или те, кто не сдался жестокости?       Джин говорит редко, тем более так долго, но если и говорит — то будто метательный нож бросает и попадает всегда в самое сердце.       Сначала действует на Намджуна, который сидит мрачнее тучи и, кажется, прилагает все силы, чтобы не плакать. Он извиняется, и это выглядит очаровательно, потому что парень искренний насколько только можно, и он буквально светится этой искренностью и раскаянием. Затем сдаётся Юнги, после того, как Чимин тихо говорит ему: «Если мир жесток, то почему мы должны быть такими же, хён?».       Хосок сначала возмущается. Спорит. Ругается. А потом Чонгук спрашивает, заливая машину свинцом: «Давай я убью тебя за всё твоё оружие?». И старший успокаивается. Соглашается. Понимает и принимает, но перед этим всё же говорит:       — Хорошо, вы правы. Но давайте поясним одну вещь. За сумки и припасы мы не убиваем, окей, но если кому-то из вас будет грозить опасность — я хоть сотню человек голыми руками порву. И, думаю, каждый со мной согласится.       В ответ — молчание. Потому что возразить нечего. И на этом ставится точка.

***

«21.08.17

      Как описать то чувство, которое испытываешь в тот момент, когда понимаешь, что твои родители, вероятно, выбрались из ужасов апокалипсиса? Я не знаю. Я не плакал очень давно, но сегодня… сегодня я рыдал, как маленькая девочка.       С моих плеч будто убрали пару сотен килограммов страха, и заменили его чем-то лёгким…       Надеждой?       Я не знаю, как себя вести в реалиях этого мира. Убийство человека. За что можно убивать и за что нельзя, и можно ли? Я уверен, что я способен убить, если какой-то урод будет угрожать нашим жизням. Я готов убить, если кто-то сделает больно мне или моим близким. Я готов убить за моих мемберов. Но сколько выживших думают так же? Этого я тоже, чёрт возьми, не знаю.       Можно ли назвать убийство героизмом, если ты делаешь это ради друзей?       Можно ли назвать убийство героизмом, если ты убиваешь не человека, а мразь?       Я не устану повторять, что они — это лучшее, что случалось со мной. Благодаря им я всё ещё дышу. Я не умею облекать свои мысли в красивые слова, поступки ценнее. Но иногда мне хочется кричать на весь мир о том, как сильно я люблю их. Бесконечно.       А ещё, дневник — отличная штука, чтобы выговорить всё, что накопилось на душе».

***

      Стекло чинят и щедро залепляют проём плёнкой и скотчем. Ненадёжность пугает и раздражает, но отсутствие выбора заставляет молчать и терпеть. Закончив, все размещаются в машине для обсуждения дальнейших планов, Сокджин с Намджуном устраиваются на передних сидениях. Тяжёлым облаком виснет тишина, никто не решается начать первым. Обстановка после неприятного разговора, казалось бы, разрядилась, но послевкусие противной тягучей патокой всё ещё оседает внутри.       И Юнги вдруг осеняет.       — Я знаю аптеку недалеко отсюда, и она соединяется с больницей. Может быть, мы найдём что-то, чтобы, ну… восполнить запасы. Хоть какие-то.       — Мысль, — лидер задумчиво кивает. — Покажешь дорогу.       — Если что, — подключается Тэхён, — я тоже знаю ещё одну.       — На окраине? — Намджун произносит это так мягко, как только может, потому что помнит о том, в каком чувствительном состоянии младший обычно после ссор. — В центре мертвецов, как песчинок на пляже.       — Конечно, — отзывается Ким и старательно не позволяет себе повернуть голову, чтобы не установить ненароком зрительный контакт. — Так что можете на меня рассчитывать.

***

      Намджун сказал, что нет смысла отправлять всю команду. Помещение аптеки миниатюрное. И по иронии судьбы за припасами отправили тоже самых миниатюрных. Чимина, потому что сведущ в медицине, а Юнги «уже двести раз в этой аптеке был и каждую полочку знает». Обоим выдают по топору, лидер зачем-то в очередной раз по-отцовски напоминает про то, что огнестрел только в крайнем случае, и оба парня, после семь раз повторенной фразы «будьте осторожны» (Тэхён сказал это трижды), предстают перед единственной преградой, что стоит между ними и аптекой, в виде железной решётки.       Юнги берётся за неё, оборачивается на Пака и произносит:       — Я пойду первым, ты прикрываешь. Не забудь закрыть за собой, когда зайдёшь.       Чимин с готовностью кивает и крепко сжимает в руках топор. Взгляд становится острым и внимательным, а нижняя пухлая губа, которую Мин хотел бы поцеловать прямо здесь и сейчас, оказывается прикусанной.       — Не нервничай, Чиминни, — говорит Юнги и долго смотрит на младшего, вкладывая в свой взгляд всю невысказанную нежность и доброту, надеясь, что Пак это заметит. Мин прекрасно знает, что младший не любит сражения, и если выдавалась возможность не участвовать — он так и поступал. — Всё будет в порядке.       — Будет, — отзывается тот и облизывается, а Юнги проклинает себя за то, что не удержался и опустил взгляд на губы. — Несомненно будет.

***

      Каждый раз, когда твою душу и тебя самого освещает Надежда, две сестры по имени Судьба и Жизнь смачно плюют вам обоим в лица. Юнги всегда предпочитал называть их просто «стервы», потому что постоянно, когда всё шло идеально и хорошо, он начинал бояться, что что-то должно обязательно произойти. И ведь случалось же, неизменно и обязательно с сюрпризами, которые Мин, к слову, терпеть не может. Белый всегда сменялся на чёрный, и в этом был только один единственный плюс. В обратную сторону тоже работало, хотя порой в это откровенно не верилось.       Американские, чёрт бы их побрал, горки. Да кому нужны эти аттракционы, если можно просто жить?       Проблема в том, что в условиях апокалипсиса тебе в лицо не плюют. По нему бьют кулаком в железной перчатке. А белый цвет смешивается с грязью и пылью, поэтому чёрный нехотя меняется всего лишь на серый.       И Юнги ненавидит это даже больше, чем пресловутые сюрпризы.       Мин достаёт фонарик и пробегает лучом света по помещению. Впереди тянется длинный стол со стеклянными витринами внизу, в которых лежат небольшие коробочки разных форм и размеров. По правую и левую сторону от него — стеллажи, за ним ещё один и дверь, ведущая в больницу.       Он подкрадывается к столу, заглядывает за него, готовясь к тому, что на полу лежит притаившийся мертвец (в лучших традициях жанра, разумеется), но там оказывается только мусор.       — Тут точно уже были. И не один раз, я думаю, — говорит Юнги и оборачивается на Чимина, который с интересом и пониманием дела уже разглядывает какую-то упаковку таблеток.       — Неудивительно. Им же ничего особо не мешало, — отвечает Пак и бросает коробочку в прихваченный с собой рюкзак. — Если тут кто-то и был, то забрали далеко не всё. И это странно.       Юнги бдительности не теряет и встаёт рядом с дверью в больницу. Приподнимает топор с полной готовностью ударить кого-нибудь в случае чего и с удовольствием внимательно наблюдает за Чимином.       Тот обходит стеллажи перед столом, рассматривает упаковки, очаровательно, по мнению Мина, хмурится и иногда кладёт что-то в рюкзак. Бормочет что-то под нос, шмыгает им же и воровато оглядывается на Юнги, будто хочет что-то сказать, и поминутно поправляет волосы.       Старшему забавно от мысли о том, что люди часто не замечают, как прекрасно выглядят в глазах любящих их людей, делая, казалось бы, совершенно обыкновенные вещи. Чимин, например, всегда полощет рот перед тем, как проглотить воду; когда садится — часто складывает руки на коленях, а во время смеха неизменно сгибается пополам. Мин мог бы назвать ещё тысячу подобных мелочей, мог бы написать тест по чиминоведению на шесть баллов из пяти. И порой ему всепоглощающе грустно, потому что младший понятия об этом не имеет, а Юнги не хочет признаваться. Паку — в любви, а себе — в своём страхе перед ним, в своей зависимости.       Старший не хочет отвлекать Чимина, но они впервые за последние несколько недель остались наедине друг с другом больше, чем на пять минут, и эта мысль набатом долбит в голове. И когда Пак доходит до стола, замечает что-то рядом с ним и абсолютно невинно наклоняется, чтобы поднять, повернувшись к Мину своей доводящей до одури пятой точкой, Юнги не выдерживает:       — Т-ты, — он тут же проклинает себя за это непонятно откуда взявшееся заикание, — нашёл что-нибудь хорошее?       Ну конечно, нашёл, дебил, у него в рюкзаке уже пол-аптеки собрано.       — Ага, правда, добрая половина препаратов, — глухо отзывается младший, — нам понадобится только в совсем уж крайнем случае. Но, — парень наконец разгибается, позволяя Мину облегчённо выдохнуть, — я не смог удержаться. Лишним не будет, в конце концов.       Чимин виновато поджимает губы, и Мин спешит его успокоить:       — Машина, конечно, теперь покоцанная… Но она у нас всё ещё есть. Так что набирай, хуже не будет. Места много.       Пак расплывается в благодарной улыбке и бросает в сумку поднятые с пола таблетки.       — Я на самом деле удивлён. Здесь немало препаратов, которые могут пригодиться в реалиях апокалипсиса, но при этом полностью вычищены полки с… вот со снотворным, например.       — Может, кто-то оч-чень плохо спит, — хмыкает Юнги.       — Может, — кивает Чимин, — но чтобы настолько… То же самое с некоторыми другими лекарствами. Вообще нет антибиотиков и противовирусных. Ни одной таблеточки. Это странно и подозрительно. Аптеку же явно уже обчищали.       Мин отталкивается от стены и сладко тянется, произнося при этом:       — А нам-то какая разница? То, что нужно нам — есть, и плевать. Хорошо же. Будем считать, что мы невероятно удачливые парни.       — Ну-у да, — задумчиво тянет Пак и наверняка даёт себе обещание потом подумать над этим, потому что обожает размышлять и строить понятные только ему одному теории.       Но судьба сама отвечает ему на вопрос.

***

      — Слушайте, может, мы всё-таки проверим? Туда и обратно, хён.       Тэхёну неспокойно. Он то ёрзает на сидении, то встаёт и расхаживает по салону, то в очередной раз дёргает Намджуна, прося того пустить его в аптеку, потому что Юнги с Чимином, по его мнению, нет уже слишком долго. В конце концов, лидер не выдерживает:       — Если тебе так охота, то иди, загляни, ладно. Но с тобой идёт Чонгук. И скажешь им, что прихоть не моя, ясно?       Ким радостно кивает, подхватывает не успевшего ничего понять Чона и выходит из машины.       — Я не стал говорить хёну, — Тэхён мгновенно становится серьёзным и мрачным, — но у меня очень плохое предчувствие. И лучше бы оно врало.       Чонгук понимающе кивает. В группе все были наслышаны об интуиции Кима, но воспринимали не более, как череду совпадений, и не придавали ей должного значения. Кроме Чона и иногда Чимина. Но только макнэ знал, как Тэхён порой бесится из-за того, что его считают за идиота, который уделяет слишком много внимания подобным мелочам.       Шестое чувство хоть и появлялось стихийно, но оно практически никогда не ошибалось.       Парни поднимаются по ступенькам, ведущим к решётке, Ким впивается мёртвой хваткой в пистолет. Тэхён убеждает себя, что это глупое заблуждение, что он просто дурачок и паникёр, что интуиция дала сбой, как это иногда происходит. Сейчас они заглянут за железные прутья, и Юнги спросит его, на кой-чёрт он припёрся, а Чимин смерит удивлённым взглядом.       И это действительно заблуждение. Заблуждением было не верить.       Потому что в аптеке никого нет.