Мертвецы не слушают музыку

      Отвратительно холодно.       Чимин открывает глаза и сталкивается с темнотой. Причём и в прямом смысле, и в косвенном: темно в голове, и темно вокруг.       Страх врезается в тело железным стержнем. Потому что неизвестность свойственно бояться. Пак отчаянно хочет пуститься исследовать место, в котором находится, даже слабо шевелит затёкшими обессиленными конечностями в порыве, но вовремя останавливает себя. Не от ужаса, а, скорее, от рассудительности. Шарить по темноте бессмысленно. Сначала надо выяснить, что скрывается за пугающей завесой черноты.       — Не нервничай, Чиминни, — говорит Юнги. — Всё будет в порядке.       Аптека. Слово всплывает в сознании и протекает в пульсирующих венах на висках вместе с кровью. Они были там вместе с хёном. Вместе. Тогда почему сейчас Чимин один?        А потом       — Я, на самом деле, удивлён. Здесь немало препаратов, которые могут пригодиться в реалиях апокалипсиса, но при этом полностью вычищены полки с… вот со снотворным, например.       — Может, кто-то оч-чень плохо спит, — хмыкает Юнги.       — Может, — кивает Чимин, — но чтобы настолько… То же самое с некоторыми другими лекарствами. Вообще нет антибиотиков и противовирусных. Ни одной таблеточки. Это странно и подозрительно. Аптеку же явно уже обчищали.       их       — Я слышал шорох, — настороженно говорит Юнги и берётся за ручку двери рядом с собой. — Я проверю, а ты будь тут, хорошо?       — Осторожно, хён!       Чимину беспокойно, но он не придаёт этому значения. Чувство уже стало перманентным в жестоких реалиях, где тебе неуютно даже во время сна. Мин справится. Он неплохо орудует топором и метко стреляет. Что может пойти не так?       После скрипа двери Пака оглушает грохот, и он поступает благородно, но глупо: бежит к источнику шума. Юнги без сознания, на спине огромное бревно, а на полу рядом порванная нить. Чимин бросает рюкзак и за доли секунды вспоминает алгоритм первой помощи при обмороке. А затем впереди слышатся шаги.       кто-то похитил.       Пака и так нещадно тошнило после потери сознания, но страх перед неизвестностью сменяется практически животным ужасом, потому что он понятия не имеет, где находится, и желание побыстрее найти какой-нибудь угол и разукрасить его в цвета последнего приёма пищи становится невыносимым. Но парень давит это в себе, проглатывает обжигающую горечь, глушит нервы и сосредотачивается на Мине. Ничто не имеет значения, пока он его не обнаружит и не поймёт, что с ним всё в порядке.       Если темнота подсознания рассеивается воспоминаниями, то вокруг — расширенными зрачками. Глаза привыкают, и Чимин замечает охапку чёрных волос и оливковую куртку в четырёх-пяти метрах от себя, в другом углу комнаты. Пак подползает к другу на четвереньках и старается не шуметь (вдруг кто-то стоит за дверью), хотя ослабшее тело не слушаются совершенно. Аккуратно касается щеки, и старший вдруг реагирует, отчего тепло приятно разливается по венам, что до этого казались заледеневшими. Хрипит что-то нечленораздельное, явно прикладывая гигантские усилия, чтобы разомкнуть веки. Затем тянется к чиминовой груди и цепляется за ткань чёрной толстовки с таким неожиданным рвением и нетерпением, будто бы это не толстовка вовсе, а жизненная соломинка. Будто бы единственное, что сейчас для него важно. Единственное, что способно его спасти.       Пак трактует это по-своему.       «Ему, наверное, чертовски страшно», — думает он и тараторит шёпотом, молясь, чтобы старший воспринял информацию:       — Хён, я с тобой, всё в порядке. Мы ходили в аптеку, помнишь? Потом ты решил проверить проход в больницу и попал в ловушку. Потерял сознание. Нас… нас кто-то похитил, но мы выберемся, я обещаю. Хён, все будет нормально.       Юнги замирает, кажется, на бесконечно долгий промежуток времени, переваривая информацию, затем неожиданно отпускает ткань и ползёт рукой по плечу, опускается на предплечье и находит чиминову ладонь.       — Мне так будет легче, — сипит он, переплетая пальцы, и шумно сглатывает, вяло приподнимаясь и устраиваясь на чужих коленях. — Мне н-нужно пару минут вот… так. Пожалуйста. И я приду в себя.       Пак кивает и крепче сжимает руку, перенимая и принимая внезапный порыв нежности. Он понимает, что ему самому, на самом деле, необходимо чувствовать кого-то. Или конкретно Юнги? Эмоции скачут зигзагами: от ужаса из-за неизвестности до сумасшедшего наркотического облегчения, потому что Мин рядом. И Чимин почему-то уверен: пока они вместе — справятся со всем.       И он не теряет эту веру.       Не теряет, когда распахивается дверь в помещение, в котором их держат, и внутрь входят четыре здоровых амбала с автоматами.       Не теряет, когда их скручивают и ведут куда-то по лабиринтам коридоров и лестниц, что усыпаны мусором.       Не теряет, когда их приводят в огромную комнату к другим пленникам и намертво связывают руки и ноги.       Чимин всё время смотрит только на Юнги. Он не привык в первую очередь думать о себе. Хён важнее. Хёну наверняка больнее и тяжелее. Если с хёном что-то случится, то непременно случится и с Паком, потому что они сейчас как Луна и Земля. Не будет одной — не станет и другой.       И он даже не подозревает, насколько идеально отзеркаливает движения Юнги, который тоже не может оторвать от него взгляд. Идеально, вплоть до такого же огонёчка в глазах.

***

      — Новые подопытные очнулись? Замечательно!       В помещение бодрым пружинящим шагом заходит небольшого роста мужчина в медицинском халате с выделяющимися из-за чёрных волос седыми висками. Он оценивающе пробегается хитрыми глазками, которые кажутся совсем малюсенькими из-за больших квадратных очков с сильными линзами, по Чимину и Юнги.       Мин больно прикусывает внутреннюю часть щеки. Что значит «подопытные»?       — Я вас поздравляю! — мужчина оглушающе хлопает в ладоши и широко улыбается. — Больше вы не будете бесцельно шататься по безжизненным городам. Наша группа учёных разрабатывает вакцину от зомби-вируса. Меня зовут Сун Хёнджин. Можно просто доктор Хёнджин. Ты теперь, — он деловито тыкает пальцем в Чимина, — подопытный номер двадцать восемь. А твой друг — двадцать девять. Ваш вклад в науку будет бесценен!       — Какая ещё к чёрту вакцина? Какой к чёрту вклад в науку? — выплёвывает Юнги и понимает, что в нём уже бурлит ненависть по отношению к этому человеку. Тот кажется добродушным на первый взгляд, но натирающие кожу верёвки, багровые пятна на грязном халате, подозрительно напоминающие кровавые, и другие пленники, совершенно измученные и смертельно исхудавшие, заставляют думать иначе.       Доктор явно наигранно разочарованно качает головой, поправляет очки и отвечает:       — Все вы одинаковые, твердите одно и то же… Объясняя-я-яю: из-за ряда факторов мы установили, что ходячие трупы на улицах — это некая болезнь, которая, к сожалению, наукой ещё не открыта. Но мы это скоро исправим. Приходится, знаете ли, жертвовать гуманностью во благо спасения всего человечества. Вот и ставим опыты. На людях, какая жалость, — он театрально вздыхает. — Животные-то ходят живее всех живых, если вы не заметили.       — И что вы собираетесь делать с нами, доктор Хёнджун? — Мин проклинает последними словами крепко держащие запястья верёвки, потому что не может врезать противному спятившему старикашке.       — Хёнджин, — терпеливо поправляет мужчина и проводит рукой по волосам, а затем гаденько улыбается. — Это сюрприз… и частично зависит от того, как пройдут запланированные опыты. А теперь, прошу меня простить, я и так слишком долго вожусь с вами. Скоро вернусь.       — Ненавижу. Чёртовы. Сюрпризы, — чеканит Юнги и сильно сжимает челюсти, что кажется, будто зубы сейчас вдавятся в дёсны.       Как только дверь закрывается, он мрачным взглядом окидывает помещение, пытаясь высмотреть любые пути побега. Рядом — амбал с автоматом, один из тех, что тащил его сюда. Слева — Чимин, стеклянно уставившийся на грязный кафельный пол, а справа — трое других подопытных. В центре комнаты кресло с ремнями и подносы с разбросанными на них медицинскими инструментами. На окнах явно самодельные решётки, отрезающие путь к отступлению, и бесящие Мина даже больше, чем Хёнджин.       — Хён, — тихо хрипит вдруг Пак, обращая на себя всё внимание Юнги, — всё же будет хорошо?       — Я вытащу тебя из этого дерьма.       Мин осознанно не говорит «нас», потому что понимает, насколько опасное и тёмное то место, в котором они оказались. И допускает, что всё может повернуться так, что выживет только один. И ради всего святого, пусть это будет Чимин. Юнги чем угодно готов отплатить за него, даже собственной жизнью. Младший — приоритет, а всё остальное не так уж и важно. Поэтому Мин будет защищать его до последнего вздоха.       Конечно, Юнги не исключает, что за ними могут прийти остальные, спасти их, но пока здесь никого нет. Рядом с Паком только Мин, а рядом с Мином только Пак, и их судьбы принадлежат исключительно друг другу.       Через некоторое время в комнату возвращается доктор с несколькими пакетами тёмной крови. Он бросает на ходу: «Двадцать пятый», — подходит к подносам и начинает греметь инструментами.       Амбал молча перекидывает автомат на спину и движется к первому пленнику: худощавому парню с длинными растрёпанными чёрными волосами и смуглой кожей. Мужчина грубо переворачивает его, достаёт охотничий нож и перерезает верёвки. Подопытный, ведущий себя до этого на удивление спокойно, вдруг порывается к выходу, изо всех сил выдёргивая себя из рук мучителя. Но кто он, ослабший и изголодавшийся, против горы мышц? Его тут же ловят и с размаху бьют по лицу в наказание, а затем подхватывают на руки и тащат к стулу с ремнями. Парень корчится в лучших традициях каких-нибудь старых фильмов про изгнание демонов, сучит ногами и руками, орёт что-то нечленораздельное и заходится в истеричных рыданиях.       Но всё это представление оказывается бесполезным.       Его впечатывают в кресло и затягивают ремнями конечности и шею, окончательно обездвиживая. Пленник перестаёт бесноваться, но всё ещё продолжает плакать, теперь уже совсем тихо и бессильно.       Чимин подползает к Юнги и льнёт к плечу, глухо шмыгая носом. Мин отчаянно хочет обнять, приласкать, погладить по спине, но всё что он может, будучи связанным, это уткнуться носом в родную пшеничного цвета макушку и надеяться, что исходящие от него волны нежности вдруг магическим образом окажутся осязаемыми.       Доктор тем временем подготовил капельницу с кровью. Он роется в карманах халата, вытаскивает маленький диктофон и бормочет:       — Двадцать первое августа, семнадцать ноль четыре, опыт номер четырнадцать. Подопытный номер двадцать пять. Замена крови в теле здорового человека кровью больного, попытка номер три.       — Я не хочу умирать, д-доктор, пож-жалуйста… — выдавливает вдруг пленник и вновь заходится в беззвучных рыданиях. — Я всё что уг-годно сделаю.       — Это всё ради науки, мой мальчик, — равнодушным тоном отвечает Хёнджин и берёт в руки иглу. — Твой вклад бесценен, всегда помни это.       — Боже… — шокировано шепчет Юнги и большими глазами смотрит в центр комнаты. Отчаянно не хочется верить, что происходящее — действительность. Кажется, нужно крепко закрыть глаза до ярких пятен под веками, как в калейдоскопе, сосчитать до десяти, и всё исчезнет.       Такое же ощущение преследовало Мина, когда они вышли из тренажёрного зала на поверхность, спустя пару дней, и увидели разрушенных город и восставших мертвецов. Тогда не сработало. И сейчас не срабатывает тоже.

***

      Хосок всегда оправдывал слова поступками. Для него это являлось незыблемым правилом, жизненным кредо, посмертной клятвой. Он готов был бросаться в огонь и воду, трудиться до изнеможения, зато все вокруг всегда знали: если Чон что-то пообещал — он сделает. Особенно если это касалось его друзей.       — Мы вытащим их, где бы они ни были. Я вытащу. Пойду один, если потребуется, — в голосе парня слышится металл, и никто не решается сказать что-то в противовес.       Хосок всегда был заводилой и частенько глупо дурачился, но апокалипсис и его характер не обошёл стороной. Чон изменился. Стал серьёзнее и твёрже, перестал пугаться случайных шорохов и неплохо научился обращаться с автоматом, пистолетом, битой, топором и ещё кучей другого оружия. А подаренные годами танцевальных тренировок ловкость и изворотливость только играли и играют на руку. Теперь Хосок танцует исключительно смертельные танцы, а дурачится только тогда, когда на это есть время. В какой-то момент ему стало казаться, что он себя теряет, но после того, как пару раз спас невнимательных парней от мёртвых монстров — понял, что «новая личность» не так уж и плоха, потому что он приносит пользу, а больше ему и не нужно.       Если раньше он помогал друзьям разучивать хореографию и поднимал им настроение своими выходками, то сейчас он оберегает их от смерти. И это придаёт ему сил.       Поэтому Чон отдаёт себе полный отчёт: если на Юнги или Чимине будет хотя бы одна маленькая царапинка — он раскромсает череп тому, кто посмел это сделать, и неважно, кто это будет. Мёртвый или живой — плевать. Хосок прибьёт любого. В гробу он видал эту гуманность, если дела принимают такой оборот.       — Если заметите, что там много врагов — возвращайтесь сюда за нами сразу же! Лучше уж потеряем машину и все припасы, чем чью-то жизнь, — говорит Тэхён, и Намджун с Хосоком синхронно кивают.       — Будьте осторожны, — добавляет Чонгук после некоторого молчания. — Особенно ты, Мон.       — Да всё нормально будет, — отзывается старший и машет рукой. — Я неуклюжий, конечно… Но только не сегодня. Обещаю.       — Будешь идти за мной, — подключается Джин. — И повторять мои движения.       — Ага-а! Хён у нас известен своими беззвучными перемещениями. И подкрадываться за спиной, — ворчит Хосок и морщится. Сокджин пугал его не один раз, ещё в «мирное» время, поэтому он знает не понаслышке, насколько тихо тот ходит. — Всё, хватит болтать. Мы и так потеряли слишком много времени, потому что вырубились вчера. Погнали!       — Не «вырубились», а адекватно рассчитали свои силы. Идти ночью, в темноте, уставшими и сонными было бы отвратительной идеей. Как и бродить по больнице, в которой, возможно, есть мертвецы или вооружённые люди, оповещая всех вокруг о своём прибытии лучом фонаря. Да и больница всю ночь была тёмной и тихой, так что с нашими всё в порядке, — тараторит ему вдогонку Джин, но Хосок уже не слушает.       Чон уже нетерпеливо выпрыгнул из машины и теперь твёрдой походкой направляется к аптеке. И не перестаёт повторять себе, что выпотрошит любого, если хотя бы волос упал с головы Чимина или Юнги.

***

      — Гукки, ты переживаешь?       Чонгук переводит взгляд на аптеку и долго смотрит на вход. Пятеро его друзей где-то там, в неизвестности, и он понятия не имеет, живы ли они. Стоит только подумать об этом, как сердце начинает долбить в рёбра в разы сильнее обычного.       — Конечно, — глухо отзывается Чон. — А как тут не волноваться?       — Поверить. Они же сильные. Они справятся, и все вернутся обратно. А потом мы вместе уедем из этого… г-города, — голос Тэхёна вдруг становится чуть выше и начинает слегка подрагивать, — в Кванджу. Далеко. А потом в П-Пусан…       Они сидят на крыше минивэна спина к спине и с оружием в руках. Чонгук чувствует, как Ким начинает мелко трястись.       И у него отключается способность адекватно мыслить.       Всё резко теряет своё значение, мир вокруг падает и разбивается на маленькие кусочки. Чон откидывает арбалет, наплевав на бессмысленное наблюдение за пустой улицей, поднимается на колени и подползает к Тэхёну сбоку. Тот опускает голову вниз, отгораживаясь пышной русой шевелюрой, но Чонгук шепчет:       — Хён, посмотри на меня.       Парень не слушается, только тихо всхлипывает в ответ. Забывает, видимо, какой Чон настойчивый и бесцеремонный в принципе, и как это усиливается в десятки раз, если дело касается Кима. Сам справится, раз так. Он берёт тэхёново лицо в свои ладони и, не встречая сопротивления, мягко приподнимает. Сердце ухает вниз и ударяется об крышу минивэна, когда макнэ видит покрасневшую кожу, дрожащие губы и слёзы.       Его хён плачет.       — Я просто х-хочу… уехать, — бессильно мямлит старший, а Чонгук большими пальцами стирает с щёк стекающие ручьями капельки.       Чон хмурит брови, размазывает влагу по смуглой коже, внимательно заглядывает в родное лицо и сам пытается не разрыдаться. Но держится за ничтожные остатки самообладания. Потому что тогда будет хуже. Потому что тогда он тоже покажет, что готов сдаться. И ради Тэхёна он себе этого не позволит. Особенно, когда тот смотрит на него вот так, снизу вверх, сверкая шоколадными заплаканными глазами.       — Чонгукки… Я могу тебя попросить кое о чём? — произносит Ким более твёрдым, ровным голосом и привычно быстро облизывает губы.       — О чём угодно, Тэ.       Старший вздыхает и выдерживает долгую паузу, с каждой секундой которой Чонгук понимает всё меньше и меньше.       А потом он, кажется, умирает, потому что Тэхён говорит:       — Поцелуй меня.

***

      — Процедура замены крови завершилась пятнадцать минут назад. Подопытный номер двадцать пять не подаёт признаков жизни, зрачки на свет не реагируют, дыхания нет, пульса нет, на раздражители не реагирует. По всем факторам наступила биологическая смерть. Сердце отказалось перекачивать кровь заражённого. Оставляю подопытного до появления трупных пятен и иных поздних признаков, либо до его заражения и последующего демонстрирования симптомов болезни.       Доктор выключает диктофон и тяжело выдыхает, по привычке приглаживая собственные волосы, и расслабленной походкой выплывает из помещения.       — Этот урод что, оставит с нами в комнате чёртов труп?! — восклицает Юнги, как только захлопывается дверь и тут же тушуется, потому что их «охранник» пронзает его холодным взглядом, мол, ещё слово — и он не жилец.       — Двадцать пятый. Я двадцать восьмой, — бормочет Мину в плечо Чимин, который всю операцию так и просидел, практически не шевелясь. Слишком близко. — Ещё два опыта и…       — А ну-ка, — тут же перебивает Юнги, понимая, к чему клонит младший, — я тебя никому не отдам. Ни этому доктору, ни-ко-му, ясно тебе?       Он говорит это прямо Паку в ухо, чтобы тот был единственным, кто услышит. Чимин вздрагивает и ёжится, обливаясь мурашками, и Мин невольно улыбается про себя: видимо, задел чувствительное местечко.       Шуга вообще-то никогда не был оптимистом. Даже реалистом вряд ли, потому что почти во всех ситуациях видел исключительно негативный исход. Сейчас он бы уже пророчил себе смерть на отвратительном стуле с ремнями от очередного жестокого опыта, но Юнги не даёт этой мысли привычно растечься по его сознанию. Потому что он двадцать девятый, а Чимин — двадцать восьмой, значит, он должен оказаться на стуле раньше. А Мин не позволит ему медленно умирать на его глазах. Он не просто желает Паку выбраться из этого ада. Он обязан сделать так, чтобы тот выбрался. И ровно точно так же он обязан обеспечить младшему надежду, потому что без неё «чудесное» спасение — однозначно дохлый номер. Юнги чувствует ответственность за Чимина. И Юнги эту ответственность оправдает.       — Чиминни.       — Да, хён?       — Всё будет хорошо. Я клянусь.

***

      Тэхён смотрит на Чонгука и вдруг понимает до ужаса простую вещь: от его чувств к Юнги, которые имели место быть когда-то, в уже совсем другом мире, не осталось и следа. Теперь всё это, причём в удвоенном размере, он испытывает к Чону. Заглядывает в его тёмные, практически чёрные опьяняющие глаза и тонет. Тонет в Чонгуке, тонет в своей любви к нему, тонет в том, как сам макнэ на него смотрит. Так обычно смотрят не просто на человека, в которого влюблён. Так смотрят на того, в ком нуждаешься, без кого дышать не можешь, в ком блуждаешь, как в лабиринте, и не можешь выбраться. В его глазах — целая вселенная, и эта вселенная ломает Тэхёна напополам.       Если Юнги — мир, то Чонгук — апокалипсис.       — Поцелуй меня.       Ким закрывает глаза, потому что знает: макнэ иначе не решится. А так есть шанс. Тэхёна захлёстывают сомнения: а вдруг он ошибся? Вдруг Чон сейчас скажет, что его хён — придурок, и шутка, если честно, не очень смешная. Либо просто не сможет.       Секунда. Две. Три. Весь мир, кажется, замирает. Птицы застывают в воздухе, планеты перестают крутиться, есть только они вдвоём, в самом центре мироздания, и больше ничего.       Ким чувствует чужое тёплое дыхание у себя на скулах. Чувствует сквозь темноту, что он совсем рядом. Их губы разделяют ничтожные миллиметры, а потом…       Потом Чонгук целует.       Робко, осторожно, несмело, как мальчишка. Тэхён тянется руками к талии, ползёт по ней и жмётся ближе. Чон своей нежностью сводит с ума, а губами, такими чертовски сладкими губами, изничтожает, делит на атомы, убивает и воскрешает одновременно.       Они чувствуют друг друга до последнего нервного окончания, до самой запретной мысли. Сливаются в одно целое, плавятся, соединяются небом и морем где-то на горизонте, цепляются и клянутся собой, своими жизнями, Богом, Святым Иерусалимом больше никогда не отпускать.       Поцелуй углубляют оба одновременно, в точности до миллисекунд. Кима трясёт, он готов разрыдаться ещё раз, но уже не от боли и переживаний, а от урагана эмоций, от того, насколько Чонгук прекрасен. Он тянет младшего на себя, и тот поддаётся, перелазит через тэхёновы ноги и усаживается на них, заставляя Кима резко выдохнуть Чону в губы.       Раньше Тэхён не понимал, как можно стонать от поцелуя, но когда горячая чонгукова рука залезает под чёрную кофту и страстью обжигает торс, когда он сам зарывается ладонью в волосы Чона, всё сомнения улетучиваются в другую галактику.       Раньше Тэхён, кажется, вообще ничего не смыслил в поцелуях и в чувствах, которые гигантским цунами накрывают тебя с головой в процессе. Не осознавал, что могут быть такие губы, которые идеально вылеплены для твоих, которые буквально созданы, чтобы их целовать.       Раньше Тэхён и не думал, что можно так бесконечно сильно любить.