Мертвецы не слушают музыку

      — Наш недавний разговор про гуманность только что полетел ко всем чертям, — произносит Джин и критичным взглядом окидывает лежащих на полу охранников, которым прилетело по затылкам битами от Хосока и Намджуна.       — Я бы попросил! — Чон важно поднимает указательный палец и трясёт им прямо у Сокджина перед носом. — Он всего лишь без сознания. Кажется… — Хосок быстро наклоняется и прикасается к артерии на шее. — Да, всё нормально. Этот жив. Другой тоже должен быть.       Ким вздыхает и ничего не отвечает. Потому что сказать нечего, хотя хочется. Переступать через себя и собственные принципы всегда было неприятно и больно. Джин ненавидел подобного рода безысходные ситуации, где-либо ты, либо тебя. А апокалиптичный мир весь был построен именно на этом правиле.       Но как бы он ни строил из себя саму гуманность, Сокджин всегда допускал и допускает одну мысль, от которой липко и неприятно, но которую отвергнуть невозможно.       Если убивать за вещи — это слишком, то за друзей он готов уничтожить кого угодно. И пусть тогда ему тяжело было согласиться с Хосоком, сейчас Джин кровью подписался бы под каждым его словом.       — Можно идти дальше, — негромко информирует Намджун, закончив со связыванием двух пар рук. — Не думал, что отключить их окажется так легко. Видимо, надеялись только на ловушку в проходе.       — Но тут могут быть другие, — напоминает Сокджин. — А ещё здесь пять этажей и подвал, и мы понятия не имеем, где держат Юнги и Чимина. Придётся осмотреть все.       — Тогда начнём с подвала.

***

      Ориентируясь на вид из окон, Юнги прикинул, что они находятся примерно на четвёртом этаже. А это значит, что даже если выбить, как выяснилось, достаточно хлипкие решётки и разбить стекло — прыгать вряд ли хорошая идея. Иногда Мину кажется, что он перепробовал в голове уже все варианты возможного побега. Но все они были либо из разряда фантастики, либо чересчур рискованными. Кроме одного.       Они здесь уже примерно около суток, и Юнги за всё это время не сомкнул глаз даже на полчасика. В отличие от Чимина, который удобно пристроил голову у него на бёдрах. Ситуация до боли напоминает Юнги, как у него лет пять назад на груди уснул котёнок, и он даже дышать не мог нормально. Лишь бы не разбудить. А Пак вполне себе похож на пушистого котёнка. Кажется, что он даже сопит во сне, как котёнок, отчего при взгляде на него невозможно не улыбнуться.       А ещё за эти сутки из еды у них был только стакан не очень чистой воды на двоих. Достаточно, чтобы жить, но слишком мало, чтобы чувствовать себя хорошо. Жидкость отвратительно горчила в горле, одновременно парадоксально являясь самым вкусным, что ребята когда-либо пробовали, и была жадно выпита до последней капли. Юнги тогда обрадовался чиминовой невнимательности, потому что если бы он увидел, что Мин выпил гораздо меньше, чем половину, оставляя Паку побольше — прибил бы.       В туалет же их выводили по просьбе, в другую палату. И делать это приходилось абсолютно отвратительно и дико. В ведро. Спасибо, что не под себя. И каждый раз верёвки немного ослабляли, потому что охранники не особо хотели возиться с застёгиванием чужих штанов, например. И вот тут-то и заключается тот самый вариант. Безбашенный, конечно, но не такой безбашенный, как все остальные. И Юнги, в принципе, уже готов воплотить план в действие. Нужно лишь дождаться момента.       У других пленников было выяснено, что вчерашний опыт ещё не самый жестокий. Номер двадцать шесть, девушка по имени Суран, рассказала, что около трёх дней назад доктор привёл в палату настоящего мертвеца на цепи и позволил ему цапнуть одного из подопытных, а потом долго ковырялся в укусе, собирая какие-то анализы, пока бедняга в кресле орал от боли, медленно умирая от заражения и превращаясь в такого же монстра. По её словам, пленнику было не больше пятнадцати.       И вот, Суран сама оказывается в кресле, под монотонное: «Двадцать второе августа, девять двадцать, опыт номер пятнадцать. Подопытный номер двадцать шесть. Введение крови заражённого в тело здорового человека». Девушка, к слову, держится молодцом, не закатывая истерик, как её предшественник. Но выглядит она в разы страшнее, потому что в том ещё трепыхалась жизнь, а Суран уже мертва. Она просто смирилась с тем, что сейчас её убьют. И Юнги вдруг понимает: он никогда не забудет этих пустых апатичных глаз, как у неё. Глаз, в которых нет надежды. Глаз, которые потухли окончательно.       И слава всем Богам, если они вообще есть (в чём Мин искренне сомневается после всего увиденного и пережитого), что Чимин спит, и не видит того, что происходит.       Двадцать пятый умер и не воскрес. Доктор дождался появления всех признаков биологической смерти, но на всякий случай все же приказал раскромсать бедняге голову.       Суран же издаёт утробный нечеловеческий рык через двадцать минут после завершения опыта. А какой-то ничтожный час назад они беседовали.       — Замечательно! — восклицает Хёнджин, суетясь вокруг кресла. — Значит, заражение и последующее «оживление» случается только при смешении крови, интере-е-е-сно…       — Омерзительно, — тихо выплёвывает Юнги, но это не уходит от чуткого слуха мужчины.       — Может быть. Но знаешь, дружок, если бы опыты на людях ставили ещё до катастрофы, то мы, возможно, победили бы гораздо большее количество болезней. И, кто знает, может, предотвратили бы эту эпидемию? Поэтому, — он оборачивается на Мина и неприятно ухмыляется, в очередной раз обнажая желтоватые зубы, — я даже рад, что наступил апокалипсис. Чудесная свобода деятельности, я о таком раньше даже мечтать не мог!       — Полоумный придурок.       — Да ты вообще бесстрашный, я смотрю. Хотя я бы в твоём положении молчал бы, — доктор поправляет очки и возвращается к беснующейся в кресле Суран. — Ты помни, я же ведь прекрасно знаю, как сделать человеку очень и очень больно… и чтобы при этом он оставался в сознании.       Юнги смеряет Хёнджина взглядом и, сдаваясь под напором адреналина и сильного желания оскорбить, нисколько не стесняясь, добавляет:       — Полоумный придурок-садист.       Мужчина ничего не отвечает, но Мин понимает, что только что подписал себе приговор на жестокую смерть. Хотя если бы доктор умел читать мысли — он бы понял, что такая нездоровая самоуверенность у него не просто так.

***

      — Это место становится всё любопытнее и любопытнее, — задумчиво тянет Намджун, осматривая подвальное помещение.       Комната всего одна, и к трубам на коротких цепях приковано около десятка мертвецов в намордниках. Ребята после осмотра каждого с большим облегчением выдыхают: среди них нет Юнги и Чимина.       — И на кой-чёрт их здесь держат?.. — шепчет Джин и зажимает нос. — Мерзость какая.       — Думаю, мы ещё успеем это выяснить. Пошли отсюда, здесь ничего важного, — отзывается Хосок и нетерпеливо щёлкает пальцами. — Каждая секунда на счету.       Чон выходит из подвала, подходит к лестнице и настороженно замирает, прислушиваясь. Сверху раздаются чьи-то тяжёлые шаги и вкупе с ним глухое рычание, точно такое же, какое издают и монстры в подвале. И эти звуки с каждой секундой всё ближе и громче.       — Вашу ж мать, — шепчет он и за секунду перемещается обратно к Джину с Намджуном, которые смеряют его недоумёнными взглядами. — Сюда кто-то идёт. Я слышал одного человека и с ним, кажется, ходячий.       Лидер реагирует мгновенно.       — Хосок и я к двери с битами с разных сторон. Понадеемся на его беспечность. Хён, ты, — он поворачивается к Сокджину, — встань в угол, чтобы тебя не заметили. И приготовь пистолет на всякий случай. И будь готов стрелять, если что.       Парни синхронно кивают, и все быстро встают на свои места. Тишина нарушается только вознёй зомби, которая, впрочем, не мешает слышать гулкие шаги, эхом отражающиеся от стен. Чон напрягается всем телом и сжимает биту до такой степени, что ногти глубокими полумесяцами врезаются в кожу, потому что одно дело прикончить зомби, а другое — человека. Мертвецы хоть и выглядят страшно, они всё ещё гораздо глупее и медлительнее людей, и убивать их не составляет большого труда, если это, конечно, не толпа. Количеством твари берут на «раз два», и это одна из причин, почему из центров городов лучше бежать. И всё бы ничего, но Хосока никогда, даже в такие моменты, как сейчас, не покидает мысль: его родной дом в сердце Кванджу. И как они будут туда добираться — не знает никто. Сейчас она в очередной раз всплывает в голове, пока он ждёт момент для удара, и заставляет с ненавистью сверкнуть глазами в сторону прикованных монстров.       В помещение заходит виновник торжества: мужчина, держащий на цепи молодую девушку в наморднике, которая, впрочем, девушкой в привычном понимании больше не является. Хосок с Намджуном, бегло переглянувшись, одновременно наносят удар по затылку, отчего нежданный гость впечатывается лицом в бетонный пол и больше не шевелится.       — Где же твоя бдительность, мистер охранник… — наигранно причитает Чон и победно ухмыляется.       Расслабленная рука отпускает цепь и девушка остервенело бросается в сторону Намджуна. Парень, видимо, готовый к такому исходу, выуживает из-за спины охотничий нож и с силой вбивает его монстру в череп, отчего та тут же «успокаивается». На этот раз навечно.       — Всё в порядке, Мон? — из укрытия выходит Джин и обеспокоено смотрит на друга.       — Да, хорошо, — отзывается тот и усмехается. — От обычной царапины же не заражаются?

***

      — Знаешь что, двадцать девятый. Я тебе, пожалуй, окажу особую привилегию.       Юнги закатывает глаза, замучено поднимает голову на Хёнджина и встречается с уже фирменной улыбочкой и хитрыми глазками, которые не предвещают ничего хорошего.       — Раз ты такой бойкий… Пожалуй, на тебе опыт я проведу вне очереди.       Чимин, который успел проснуться, резко вскакивает и вопит:       — Нет! Доктор, пожалуйста! Возьмите меня, только не его!       — А ну-ка тихо, — негромко произносит Мин и пронзает Пака настолько холодным металлическим взглядом, что тот, обернувшись на него, невольно ёжится.       Мужчина, явно довольный представлением, расплывается в ещё более широкой ухмылке и продолжает:       — Сегодня вечером, будь готов. Наконец-то ты заткнёшься. Навсегда.       Чимин не выдерживает. Он притягивает коленки к себе, сворачиваясь клубочком, и утыкается в них лбом. Затем пищит надорванное: «Нет», и начинает плакать. Юнги от такого зрелища размазывает, превращает в бесформенную субстанцию. Мин долго смотрит на стекающие слёзы и на трясущиеся плечи, не в силах сказать хоть что-то. Плачущий Пак — его слабость, его смерть и его отчаяние. Он шумно сглатывает и выдавливает, наконец:       — Чиминни… всё будет в поря…       — Да ничего не будет! — неожиданно истерично выкрикивает тот и дальше рыдает в голос, отчего их охранник раздражённо хмурится.       Юнги приближается к уху младшего, чтобы сказать, что у него есть план, что они спасутся, но тот дёргается, отползает в угол и произносит:       — Не трогай меня, пожалуйста, хён. Не сейчас.       Мин физически ощущает, как его сердце покрывается ледяной корочкой, а все органы ухают куда-то вниз без возможности вернуться обратно. Ему вдруг становится неожиданно пусто и он понимает, что готов.       Юнги резко выдыхает, а затем просит равнодушным тоном:       — Можно мне в туалет?

***

      Можно ли назвать убийство героизмом, если ты делаешь это ради друзей?       Можно ли назвать убийство героизмом, если ты убиваешь не человека, а мразь?       Юнги никогда не думал, что ему придётся нарушить собственные моральные принципы. Юнги никогда не думал, что это окажется так легко. Юнги никогда не думал, что его можно будет назвать убийцей. Всё, о чём он думал, когда кидался на отвернувшегося охранника — это: «Всё ради Чиминни». Мысль бегущей строкой крутилась в голове, когда он хладнокровно душил мужчину верёвками, болтавшимися между перетёртыми запястьями.       И вот, тот падает замертво, задохнувшись.       Либо ты, либо тебя. Какая жалость.       Мин на всякий случай проверяет отсутствие пульса, а затем обыскивает, забирая нож и автомат. Но потом мгновенно откидывает огнестрельное, потому что замечает ещё кое-что.       — Бинго, — безэмоционально бормочет Юнги и вертит в руках собственный револьвер, которого его так нагло лишили, пока он был без сознания. Он даже находит две коробки с патронами, которые он взял тогда с собой в аптеку на всякий случай. — Мне он идёт больше. Прости, братан. Надеюсь, ты в раю. В отличие от меня.       Мин встаёт и направляется к двери. Руки дрожат от прилива адреналина, будто он выпил пару-тройку литров крепкого спиртного, в голове — на удивление легко и не единой лишней мысли. Только ледяной ветер и чёткая стратегия. Остался ещё один. Потому что, дабы не оставлять остальных без присмотра, в туалет пленников выводил охранник, караулящий у двери, пока другой оставался внутри.       Юнги выходит из палаты и бесшумно двигается по коридору, держа наготове револьвер и прислушиваясь к каждому случайному шороху. Он весь буквально превращается во внимание и слух. И ничего не чувствует.       Ему слишком пусто для этого.       Возможно, если бы Мин увидел себя со стороны, сам бы испугался своего смертельного спокойствия. Но он уже ступил на эту дорогу, и назад пути нет. Так уж, будь добр, доведи до конца.       Это всё ради Чиминни. Хотя сам Чиминни вряд ли оценит методы.       Эффект неожиданности никогда не подводил. И не подводит сейчас, когда дверь с размаху ударяется о стену, и больницу сотрясает оглушающий выстрел из револьвера. Уши закладывает тут же, но у охранника расслабленно подкашиваются ноги и он падает на пол, спустя пару секунд окрашивая его в тёмно-красный.       Юнги всегда отличался меткостью.       А потом он видит шокированные, всё ещё заплаканные глаза Чимина, видит медленно отползающего другого пленника, видит кровь, которая не хочет останавливаться, и на него вдруг падает гигантская глыба камня, придавливая к самой земле и размазывая по ней же.       Не из-за того, что он кого-то убил. А из-за того, как на него смотрит младший.       — Прости меня, — говорит он и не понимает, почему так сильно хочется упасть перед ним на колени и громко разрыдаться до сорванных связок.       Но это ради его же блага. Всё ради Чиминни, не так ли?       Он приближается к Паку и перерезает верёвки, освобождая сначала его, а потом другого подопытного. Затем поворачивается к младшему с готовностью ко всему. К крику, к пощёчине, к пуле в лоб, потому что пусть он лучше возненавидит, но будет жив. Но не происходит ничего. Чимин просто смотрит на него, вглядывается прямо в душу своими гигантскими безднами цвета древесной коры и молчит. А затем вдруг:       — Хён, давай поскорее уйдём отсюда, пожалуйста?

***

      Тэхён забрал рюкзак Чимина ещё тогда, когда первый раз зашёл в аптеку. А затем заботливо запихал в сумку Джину средства первой помощи, которые там нашёл. На всякий случай. И не зря.       В один из вечеров Пак решил провести небольшой мастер-класс по основам медицины, чтобы если что, каждый из ребят мог обработать рану, правильно наложить повязку и тому подобное. Промывая и бинтуя весьма длинный порез от ногтя мертвеца Сокджин мысленно поблагодарил Чимина трижды.       — Ты нормально себя чувствуешь? Нет слабости? — Ким-старший, если честно, спрашивает это уже далеко не в первый раз.       — Все в порядке, хён, — отзывается Намджун и не удерживается, закатывая глаза. — Видимо, заражение только от укусов. Я понимаю твоё волнение, но если мне станет хуже, я предупрежу, окей?       — Окей… — немного растерянно кивает Джин и завершает повязку аккуратным бантиком. — Готово! Можно идти дальше.       Они поднимаются на первый этаж и собираются пойти его исследовать, как откуда-то сверху доносится звук, подозрительно напоминающий выстрел.       — Ни минуты покоя! — восклицает Хосок и резко сворачивает к лестнице. — Думаю, нам туда.       Сокджин смеряет друга недоверчивым взглядом и произносит:       — А ты уверен?       — Я не уверен, — усмехается в ответ Чон и начинает подниматься. — Я знаю. Весь кипиш — наверху, а если где-то есть кипиш, то там точно наши. Пошли быстрее!

***

      — Мы в дерьме, — бубнит Юнги и встаёт перед Чимином, загораживая его своим телом.       Перед ними — узкий коридор. До лестницы тридцать метров. А до разъярённого Хёнджина с группой других «учёных» и трёх охранников — двадцать пять. И они явно не позволят пройти.       Мин не знает, кого держать на прицеле. То ли доктора, который так его бесит, то ли одного из охранников, который явно опаснее. У Чимина украденный автомат, у него револьвер, третий пленник куда-то смылся, а им надо вырубить семь человек, пока не вырубили их. Но Юнги почему-то клинит, а их не убивают, потому что: «Нужны живыми».       — Я разочарован, двадцать восьмой, — неожиданно обращается Хёнджин к Паку. — Ты выглядел хорошим мальчиком…       — Я тебе не мальчик, — ядовито выплёвывает Чимин, отчего Мина захлёстывает волной гордости.       Мужчина выпад игнорирует и разводит руками.       — Друзья мои, предлагаю решить всё без лишней крови. Её и так сегодня пролилось достаточно. Предлагаю сделку. Вы ста…       Хёнджин договорить не успевает.       — Херелку, — передразнивает его до боли знакомый голос, а затем раздаётся не менее знакомый раскатистый громкий смех.       Все, включая Юнги и Чимина, недоумённо смотрят в сторону лестницы. Со стороны группы охранников и «учёных» это становится большой ошибкой, потому что Мин видит довольное хосоково лицо и автомат в его руках, а за ним Намджуна и Джина с пистолетами. И их появление значит только одну вещь. Разговор окончен.       — Нет! — кричит Хёнджин, до которого доходит раньше всех. Тот пусть и моральный урод, но не тупой.       Он кидается к разбитому окну, собираясь выпрыгнуть, видя перспективу переломать кости об асфальт гораздо более заманчивой, но Юнги его опережает, всаживая ему свинец сначала в одну ногу, а затем во вторую, заставляя того заорать от боли.       Коридор наполняется звуками выстрелов. Огонь открывают все до единого, кроме опрометчиво безоружных докторов, которые трусливо припадают к земле и закрывают уши руками. Стреляет Чимин. Стреляет даже Джин, хотя всем своим естеством ненавидел это. И наверняка ненавидит и сейчас.       Пятеро против троих. Кто-то скажет, что нечестно. Кто-то скажет, что несправедливо.       Но что тогда есть справедливость? Может быть, дать себя убить?       А потом всё заканчивается. Пули, противники, шум. Кошмар, в который попали Юнги и Чимин. Абсолютно всё.       — Как бы мы ни пытались обойтись без жертв… — выдыхает Хосок и равнодушно пожимает плечами. — Какая досада.       — Никто не пострадал? — хрипло спрашивает Пак и осматривает друзей, как ни в чём ни бывало. Затем замечает Сокджина, держащегося за плечо. — Хён?       — Немного задело, ничего страшного. Прошла мимо, внутри пули нет. Мы слишком быстро их у-уб…       — Хорошо, я понял, — кивает Пак и выжидающе смотрит на Мина, потому что замечает, что тот силится что-то сказать.       Тот осматривает лежащих на полу людей и тяжело вздыхает.       — К чёрту эти ваши моральные принципы.       Казалось бы, в анархии правил нет. Но так думать ошибочно, потому что одно всё-таки существует. Либо ты, либо тебя.

***

      После того, как парни вернулись и были задушены в бесконечных объятиях; после того, как они все вместе поужинали и рассказали то, что им пришлось пережить, Чимин потянул Юнги за рукав перед сном и попросил побыть с ним немного наедине. Они выехали из Тэгу, подальше от больницы и аптеки, и устроили лагерь в небольшом саду. Мертвецы, конечно, встречались за городом, но далеко не в таких больших количествах. Даже ночью. Поэтому они позволили себе отойти от лагеря на добрый десяток метров, естественно, заткнув за пояс по оружию.       И вот, они стоят под небольшим деревом, а Пак мнётся с каким-то розовым засушенным цветком в руках. Но Юнги его не торопит.       — Хён… — наконец начинает он, разрывая звонким голоском ночную тишь, — я хочу сказать спасибо. Если бы не ты, если бы не твой план, кто знает, что с нами было бы. И прости, что накричал на тебя, я был очень расстроен… Я очень боюсь потерять тебя, правда. Настолько сильно… — парень бормочет немного сумбурно, но старший понимает каждое слово, и от их смысла по спине табунами бегут мурашки. — И пока мы были там вдвоём, я понял это. Знаешь, — Чимин поднимает на него взгляд, отчего Мину мгновенно становится не по себе, — есть такой цветок, называется камелия. Слышал о нём?       — Слышал, — медленно кивает Юнги.       Пак еле заметно улыбается и продолжает: — Когда кто-то дарит его, он как бы говорит: «Моя судьба в твоих руках». Я сорвал его давно, когда был в Японии, потому что он мне очень понравился, и с тех пор н-носил его с собой, как некий талисман и…       Младший не договаривает. Вместо этого он молча протягивает камелию и вновь опускает голову, усиленно пряча румянец. Но Мин знает его, как облупленного, и тот факт, что Чимин так смутился, заставляет Юнги оттаять. Он аккуратно принимает подарок и произносит:       — Чиминни, я тоже очень боюсь тебя потерять. Больше, — его голос срывается на шёпот, — чем кого-либо ещё. И если бы я мог, я бы подарил тебе точно такой же цветок. Возможно, даже десять или двадцать. Да хоть, чёрт возьми, целое дерево этих цветов.       Пак вновь встречается с Мином глазами и долго смотрит на него. В них вместе со всепоглощающей нежностью читается понимание. А Юнги морально готовится к «Ты всё не так понял» и к «Извини, хён, я люблю другого», потому что не сдерживается. Приближается и замирает у самых губ, как бы спрашивая разрешения.       И Чимин его даёт.       Не просто разрешение. Он даёт крылья за спиной. Он даёт эйфорию. Он даёт вселенское блаженство. И он даёт свои пухлые, бесконечно манящие губы.       Мин, честно признаться, давно мечтал и не раз представлял перед сном, как целуется с Паком. Продумывал всё до мельчайших деталей и был уверен, что всё именно так и должно быть в реальности.       Крышесносно.       Но он ошибся.       Потому что даже представить не мог, насколько это лучше в жизни.       Чимин мягче и нежнее перьев на подаренных крыльях, но одновременно с этим он твёрд, как, впрочем, и подобает быть парню. Но чего Мин не ожидал совсем, так это того, что поцелуй поведёт именно Пак. Первым протолкнётся языком, первым укусит за губу, первым притянет ещё ближе, цепляясь за талию, первым впечатает в ствол дерева рядом с ними, заставляя негромко охнуть от резкости. Кто же знал, что маленький и тихий младший способен на такое?       Юнги плавится под прикосновениями, еле стоит на ногах и держится изо всех сил, чтобы не стонать пошло и, несомненно, на весь лагерь. Мечтая об этом добрую половину своей жизни, сейчас он ловит каждую невесомую секунду происходящего, будто бы это последний поцелуй в его жизни, и завтра он умрёт. Ловит запах чиминовых волос, ловит ползающие у него по спине руки, которые наверняка бы уже её расцарапали, будь это голая кожа, ловит жадные влажные губы на своей шее, ловит тихое рычание Пака, когда рука Мина неосторожно мажет у него между ног.       Но Юнги хочется быть ещё ближе. Соприкасаться каждой клеточкой, каждой молекулой, каждым атомом собственного тела. Он пользуется опорой за спиной, подхватывает Чимина за бедра, совершенно не чувствуя тяжести, заставляя обхватить себя ногами, и берёт ситуацию под свой контроль. Теперь в ствол впечатывается Пак, который ненадолго отстраняется, чтобы подарить Мину самую обворожительную и гипнотическую улыбку, что он видел в своей жизни.       А потом Юнги кое-что вспоминает. Он скользит губами по щеке, а затем кусает младшего за мочку уха, из-за чего тот, обливаясь мурашками и всепоглощающим наслаждением, сверкает глазами так, что у старшего на полном серьёзе форматируется сознание. Чимин отстраняется, берёт Мина за щёки и притягивает к себе, с новой силой врезаясь в губы, а Юнги забывает всё, даже собственное имя, и заполняет память одним только Паком, который берёт над ним не просто власть. А полную и безоговорочную, с белым флагом. Потому что Мин, хоть и не с позором, но сдаётся.       Сдаётся смелым губам, сдаётся обхватывающим его бёдрам, сдаётся острым зубкам, которые кусают его за шею, сдаётся шёлковым пшеничного цвета волосам.       Сдаётся томному взгляду.       Сдаётся своей бесконечной любви.