Мертвецы не слушают музыку

      Если Чимин думает, что Тэхён не слышал, как тот, хихикая, шепнул Юнги на ушко: «А они неплохая парочка», про них с Чонгуком, то Пак явно ошибается. У Кима всегда был отменный слух.       Мин и Пак буквально склеились после того, как их вызволили. Сколько бы парней пытливо ни допрашивали, оба о своём пленении рассказывали исключительно общие факты, не акцентируя внимания на том, что происходило между ними, пока остальные упорно делали вид, что не замечают многочисленных засосов на их шеях, с которыми те вернулись после вечернего «разговора». Молчал даже любопытный Джин, хотя краснел каждый раз, когда смотрел на друзей и почему-то тут же быстро мазал взглядом по Намджуну. Скрывать багровые пятна у обоих получалось из рук вон плохо, на что Чонгук с Тэхёном лукаво переглядывались. Они оказались смекалистее и нацепили водолазки, которые хоть и не совсем удобные, но шею прикрывают потрясающе. Чону, конечно, хотелось обратно в огромную любимую чёрную толстовку, а Киму в, как он сам выразился, «художественно-порванную» длинную кофту (хотя Хосок, как только Тэхён купил эту кофту, шутливо причитал и сочувствовал, что его бедный младшенький ходит в рванье, вызывая у второго искреннее недоумение), но оба терпели и упорно делали вид, что водолазки — лучшее творение человечества.       Тэхёну Чонгуком хотелось наслаждаться. Его губами, его телом, даже тем, как низко он способен стонать. Это он знал не понаслышке, потому что общежитие, тонкая стенка между ванной и кимовой комнатой, естественные потребности и несдержанный Чонгук. Но в тесной маленькой машинке, где сантиметры между ними превращаются в несколько сотен километров, единственное, что он может — это получать не более, чем эстетическое наслаждение. А судя по тому, как Чонгук, нисколько не стесняясь, пожирает его глазами в ответ, тот думает ровно о том же самом. Исключительно картинка. И случайные трепетные прикосновения.

***

«23.08.17.

      Позавчера группа безумных учёных похитила нас с Чимином.       И хотя я уже в безопасности, мне до сих пор страшно засыпать. Когда я закрываю глаза — я вижу, как сам лежу на том самом кресле, пристёгнутый ремнями, а этот кусок дерьма Хёнджин склоняется надо мной со своей гадкой ухмылкой и скальпелем. А где-то рядом уже использованный Чиминни.       И хотя я уже накормлен и напоен, в памяти всё ещё живёт ощущение противной тошноты и головокружения, сухости в горле и во рту от нехватки еды и воды.       И хотя никто меня не осуждает, я всё ещё помню каждого человека, которого убил. Меня не мучает вина или совесть, потому что, как ни крути, это было оправдано. Каждое сердце, которое перестало биться по моей вине. Потому что выжил Чимин. Потому что мы с ним спаслись. Но да, теперь меня можно назвать убийцей. Я всё ещё не могу ответить на вопросы, которые задавал себе в предыдущей заметке. Может быть, на них сможет ответить тот, кто вдруг когда-нибудь прочтёт этот дневник. И пусть я сгорю в аду, если я еще не там, но я не жалею ни о чём.       Быть может, я слегка переборщил с Хёнджином, потому что он единственный, кто умер не от пули, а от моих ног. Я избивал этого ублюдка, пока он не перестал дышать, и плевать я хотел на то, что у него, якобы, «благая цель». Людей и так почти не осталось, если бы он продолжил свои тупые опыты, разбрасываясь жизнями налево и направо, вакцину было бы уже некому давать. Да и я не настолько придурок, чтобы не заметить садистскую улыбку у него на лице, когда он причинял людям боль. Я более чем уверен, что он прекрасно осведомлён, как пользоваться обезболивающим. Но он этого не делал. И на кой-чёрт нам нужен такой «спаситель»?       Кстати, говоря о Чимине… Тэхён был прав, когда сказал, что ему просто нужна забота. Но мою голову не покидает мысль о том, что он стал смотреть на меня гораздо раньше. Хотя, возможно, это самодурство, потому что камнем преткновения в этой «теории» является Чонгук. Может быть, раньше он сам не знал об этом, но наше пленение и долгое время вдвоём в тяжёлом положении сблизило нас и заставило его пересмотреть что-то в самом себе. Я отчётливо помню момент, когда Чиминни считал, что я сплю, уставился на меня и выглядел глубоко задумавшимся. А ещё мы очень много разговаривали, буквально обо всём на свете. Знаете, я не помню, когда мы беседовали просто так настолько продолжительное время. Спасибо, что охранники тихие разговоры не запрещали.       А вообще, я не хочу терзать себя пустыми догадками. Это всё уже позади в любом случае. Теперь Чимин мой. И да простит меня читающий за подробности, но вы не представляете, как чертовски потрясающе он целуется.       P.S. Вот смотрю я на Чонгука с Тэхёном… Я готов поставить всё, что эти двое, как минимум, целовались. А, может, и того хлеще».

***

      Хосока всегда успокаивала дорога. Из-за больного плеча Сокджин попросил его сесть за руль, потому что вопреки его утверждениям, пуля всё-таки задела серьёзно, и старшему требовалось немного покоя, на чём дополнительно настаивал Чимин. Ким водит аккуратно, но редко превышает лимит в сто километров в час. Чон же предпочитает сто пятьдесят. Особенно на пути в Кванджу. Он понимает, что торопиться особо некуда, потому что если его семья выбралась, то она сделала это в первые дни. Но Хосок никогда не отличался терпением.       Его сильнее обычного беспокоит мысль о том, как пробраться к дому, поэтому он нервно произносит то, что давно уже висит в воздухе:       — Нам надо придумать, как попасть в центр города, в котором было население в полтора миллиона людей.       — А есть идеи, кроме того, как ворваться туда на машине? — отзывается Намджун. — У нас, к сожалению, нет вертолёта или танка, поэтому ситуация безысходная.       — Это бред, и ты это понимаешь, Мон, — выдыхает Юнги. — Мало того, что у нас нет одного стекла, а скотч они раздерут за пару секунд, так ещё и машина не защищена в принципе. Но есть один вариант.       — Ты клонишь к модификациям? — активизируется Тэхён и возбуждённо делает громкий хлопок в ладоши.       — Пока мы были в плену, я видел самодельные решётки на окнах, почему бы не поставить такие же, — задумчиво продолжает Мин. — Это как минимум. Можно ещё кучу всего придумать, но нужно, чтобы было, из чего делать. И надо будет устроить проверку на прочность. Сила мертвецов человеческую не превышает, так что, думаю, прорвёмся. Но если увидим огромную толпу, которая была в Сеуле, например, — сразу валим. Против них даже танк не выдержит. Хоуп, на окраине есть что-то типа завода стройматериалов или магазина с ними же?       — Ага, — кивает Хосок, — я так понимаю, мы сначала туда?       — Бинго.

***

      Иногда Намджуну кажется, что он уснул и никак не может пробудиться от кошмара. Когда он сидит в машине и смотрит в лобовое стекло, а вокруг пугающе пусто. Когда он смотрит в сторону леса и видит среди высоких стволов окровавленного монстра, пожирающего человека. Когда приходится объезжать брошенные прямо на дороге автомобили, за которыми их хозяева больше никогда не вернутся.       Мир как будто специально периодически напоминает о том, насколько глубоко в Преисподней они оказались.       Ким не понимает, зачем всё ещё пишет стихи, потому что кроме него и иногда Джина их никто больше не читает. Не понимает, зачем придумывает биты, зачем накладывает лирику на только что придуманную мелодию, зачем шепчет текст одними губами, пока никто не видит и не слышит.       Наверное, по той же причине, почему Чонгук, прижавшись к окну виском, напевает или насвистывает их так и не вышедшее DNA, Хосок с Чимином во время остановок вскакивают и, смеясь, танцуют хореографию, аккомпанируя сами себе, которая выглядит невероятно странно, освещаемая костром, а не софитами и прожекторами. Пару раз это вылилось в мини-концерт, когда они, чувствуя себя полными придурками, «выступили» с некоторыми песнями, которые нравились им особенно сильно. А потом дружно пытались не разрыдаться, потому что мертвецы музыку не слушают и выступать больше не для кого.       Что может быть хуже для деятелей искусства, чем его обесценивание?       Даже физическая смерть не так страшна, потому что плоды творчества бессмертны. Но только при условии наличия хотя бы одного человека в числе аудитории. У них остались только случайные люди, встречающиеся на пути, и не более. Да и те логично озабочены вопросами выживания гораздо больше, чем каким-то там эфемерным и неосязаемым искусством.       Они больше не нужны.       Разве что только самим себе.       Намджун отлично запомнил момент, как они в очередной раз зашли в заброшенный магазин за некоторыми припасами, и они с Чимином долго простояли рядом с полкой красок для волос. Там, рядом с рыжевато-персиковым, коробка с блондом. Цвета, о которых говорили им стилисты, когда они вместе продумывали концепт грядущего камбека. Цвета, в которые им больше никогда не суждено перекраситься.       Кажется, что незначительная мелочь. Но даже маленькие ножи способны оставлять рубцы, которые тоже болят и кровоточат.       После этого стойки с краской сознательно стали обходиться. И больше к ним не подходит никто.

***

      Стоило только парням подойти к дверям, как с крыши одноэтажного здания магазина на них наставили ровно десять снайперских винтовок.       — Где-то я это уже видел… — бормочет Юнги, кладя оружие на асфальт и поднимая руки.       Хосока удивляет, что среди охранников оказывается девушка, половина лица которой скрыто тенью от кепки, а другая — маской. Она стоит в самом центре и её оружие направлено прямо на Чона. Ему вдруг почему-то становится смешно оттого, что в мире апокалипсиса он, судя по всему, абсолютно глупо умрёт: не от мертвецов, и даже не от какого-нибудь качка. А от хрупкой худой представительницы слабого пола.       — Не стрелять, это свои, — тихо произносит девушка, и в Хосока бьёт молнией от её голоса.       — Боже мой, — шепчет он одними губами, а затем падает на колени и не сдерживает слёзы, которые градом начинают литься по его щекам. Этот тембр. Эта интонация, которую Чон узнает из тысячи. Мир уходит из-под ног, и Хосок сипит: — Привет, сестричка.       Всё вокруг вдруг превращается в размытые пиксели, потому что единственное, что он видит перед собой — это Чон Давон, которая роняет винтовку и тоже начинает плакать навзрыд. Она вдруг исчезает за большой вывеской магазина, а затем вновь вырастает с длинной лестницей в руках, которую торопливо спускает до земли.       Чон находит в себе силы встать, оттолкнуть кого-то из не менее шокированных мемберов у него на пути и устремиться к сестре, которая спрыгивает с перекладин, хотя до поверхности ещё достаточно далеко, и, чуть не падая, бежит навстречу.       — Нуна… — выдавливает Хосок сквозь рыдания куда-то в чёрную родную макушку и крепче сжимает Давон в объятиях, как будто в противном случае она исчезнет.       Всё в одну секунду резко теряет своё значение. Нет больше никакого апокалипсиса, никаких пожирающих людей зомби, никакого страха перед завтрашним днём. Есть только плачущая в плечо сестрёнка и его руки вокруг её талии. И больше ничего.       — Мир тесен, — тихо констатирует Чимин где-то на фоне.       — Чертовски, — хрипло поддакивает ему Юнги, и окружение вновь погружается в давящую тишину, разрываемую лишь тихими всхлипываниями семьи Чон.       Хосок, наконец, отлепляется от сестры и, не убирая руки с её плеч, с интересом разглядывает её.       — Ты похудела, — говорит он и почему-то чувствует себя очень глупо.       Девушка хихикает сквозь слёзы и с нежностью отвечает:       — Ты тоже. Родителям это не понравится.       Чон впадает в ступор и долго переваривает новую информацию, во все глаза пялясь на Давон.       — Они живы?       — Здоровы и невредимы. Да. Мы смогли выбраться, когда… — сестра осекается, кидает беглый взгляд на остальных мемберов и восклицает: — Ой! Вы же с дороги! Так, вся болтовня потом. Сначала давайте я впущу вас внутрь и всё расскажу.

***

      — Первым делом мне нужно вас отвести к лидеру нашего поселения, чтобы потом не было лишних проблем. Каждый человек здесь учитывается и записывается, каждый делает какую-то работу, поэтому если вы планируете остаться хотя бы на пару дней — Ин-щи должен знать об этом, — тараторит Давон, пока группа, провожаемая множеством взглядов, идёт за ней по павильонам магазина.       Брат и сестра, не в силах отцепиться друг от друга, идут в обнимку, пока остальные семенят следом по узким проходам. Вокруг палатки, самодельные домики, лавки со всякой всячиной и множество людей, увлечённых разнообразной работой. Юнги, бегло осматриваясь, насчитывает около семидесяти человек, и это не считая тех, кто находится в палатках, либо же ускользает от его взгляда.       Давон подводит парней к подобию домика, частично сделанного из стеллажей, на которых когда-то лежали товары. Внутри письменный стол, а за ним мужчина с седыми висками и густыми чёрными бровями, который корпит над какими-то бумагами. Девушка жестом показывает остановиться, а сама проходит чуть дальше:       — Господин Ин? К вам можно?       Мужчина поднимает на неё взгляд, и его тонкие губы трогает слабая улыбка.       — Это ты, Давон. Да, конечно. Я как раз почти закончил с планом питания на следующий месяц. Что тебе нужно?       Чон оборачивается и манит ребят пальцем, попутно тараторя о новоприбывших. Выслушав её и вежливо поприветствовав ребят, мужчина объявляет:       — Я рад, что к нам присоединяются семь молодых парней, вы очень пригодитесь нам, тем более, если Давон вам так доверяет. Хосок, рад, что ты вновь обрёл родных. Вы можете жить здесь сколько угодно, мы предоставим вам кров и пищу, но взамен нужно выполнять некоторую работу, о которой мы поговорим позже. Но прежде всего обязательно зайдите в медпункт, ибо, сами понимаете, мы принимаем к себе только полностью здоровых. После осмотра можете спокойно исследовать наш лагерь и заниматься тем, чем хотите.       — Спасибо, Ин-щи, — говорит Намджун и уважительно кланяется лидеру.       Это движение повторяют за ним и остальные, после чего все выходят из некоего подобия рабочего кабинета. Но Чонгук вдруг что-то вспоминает и возвращается.       — Извините, — застенчиво произносит он, — а у вас здесь есть, где постирать одежду?       Мужчина на это добродушно хмыкает и отвечает:       — У нас есть отдельная «зона чистоты­­», где можно в том числе и постирать одежду, я думаю, ваш прекрасный экскурсовод всё вам покажет.       Чон ещё раз кланяется и с удовлетворённым выражением лица возвращается к друзьям.       — Так-с, — Давон с улыбкой один раз хлопает в ладоши, — я отведу вас в медпункт, он совсем недалеко отсю…       — Постой-ка, — перебивает её Хосок, — давай мы потом зайдём в этот ваш медпункт? Время только потеряем. Лучше покажи, где палатка родителей.       Девушка приглушённо хмыкает и отвечает:       — Если Ин-щи и выглядит добреньким, то он таким совсем не является. Он строгий лидер, который не терпит невыполнения его указаний. Поэтому сначала мы идём в медпункт, а только потом я покажу вам наш городок, в том числе и место жительства родителей. Кроме того, тебя, Хосоки, ждёт весьма приятный сюрприз.

***

      Медпункт представляет собой длинный, белый, закрытый с четырёх сторон тент. Внутри — куча тумбочек с медицинским оборудованием, подносы с инструментами, а также две кушетки и рабочее место доктора, представляющее собой письменный стол.       При виде всего этого Чимина и Юнги передёргивает — слишком свежи воспоминания о пленении у безумных учёных, поэтому они держатся сзади всех и незаметно берутся за руки, отчего обоим становится легче.       — Да ладно, Минсу, это ты?! — верещит Хоуп, как только заходит внутрь, и порывается наброситься с объятиями, но вовремя останавливает себя, потому что видит, что та занята.       — Х-Хосок?.. — девушка с длинными каштановыми волосами, которая до этого обрабатывала рану пациентки, с удивлением оборачивается на Чона и хлопает длинными ресницами, видимо, пытаясь поверить в реальность происходящего.       Она встает, и друзья крепко обнимаются, после чего Хосок гордо произносит:       — Это Минсу, моя подруга детства. Минсу, это Намджун, Джин, Тэх…       — Я знаю, — улыбается доктор и кланяется в уважительном жесте. — Ты думаешь, я не следила за деятельностью группы, участником которой ты являешься? Не смеши меня, — она качает головой и вздыхает. — Вот это да… Я даже подумать не могла, что ещё когда-нибудь увижу тебя.       Чон в ответ на это вновь завлекает Минсу в крепкие объятия. Но девушка вскоре выпутывается из них, начиная суетиться:       — Я так понимаю, вы пришли на осмотр, да? Так, сейчас, у меня тут пациентка, я обработаю ей рану и займусь вами, подождите минутку, — доктор присаживается обратно на кушетку, на которой сидит миниатюрная девушка лет девятнадцати с пышным чёрным каре. В районе плеча — длинный порез, который Минсу почти закончила обрабатывать. — Иногда мне так не хватает напарника, вы бы знали…       — Вполне вероятно, что он у тебя в скором времени появится, — с гордостью заявляет Хосок, косясь в сторону Пака. — Чиминни, что думаешь по этому поводу?       Младший, не ожидавший такого резкого внимания к своей персоне, некоторое время мнётся, раздумывая над ответом, но, видя подбадривающие жесты Чона, всё же произносит:       — Думаю, было бы неплохо. Но я не такой уж профессиональный медик. Так, ходил на курсы пару лет и самообучался.       — Это чудесно! — восклицает Минсу и дарит Паку лучезарную улыбку. — Я поговорю с господином Ином, чтобы он назначил тебя мне в помощники, — девушка делает на повязке аккуратный бантик. — Ты можешь идти.       Брюнетка выходит, Минсу подходит к письменному столу и достает оттуда толстую папку, на которой черным маркером написано «Жители».       — Ну-с, начнем.       Доктор осматривает каждого по очереди, проверяя как на наличие вирусных заболеваний, так и, тщательнее всего, на наличие укусов. Почему-то при словах: «Придётся раздеться до белья», — сильнее всего смущается Хосок, что вызывает ехидные смешки у остальных мемберов. Но потом становится не смешно, потому что каждый ловит себя на том, что пожирает глазами своего партнёра. Юнги в какой-то момент не выдерживает и шепчет Чимину на ухо: «Мы либо делим с тобой палатку… либо я порву всех здесь, и мы всё равно делим с тобой палатку». Пак на это лишь смущённо хихикает и облизывается.       Взгляд на чужое тело у каждого изменился с началом отношений и взаимной любви. Теперь они смотрят не украдкой и частично в собственных фантазиях. Смотрят с воспоминаниями, со вкусом чужих губ на своих, с отпечатками ладоней на спине. Потому что становится доступным и осязаемым, потому что каждый из них полностью для другого и в другом, внутри, и координаты местонахождения полностью совпадают с сердцем.

***

      Юнги валит Чимина на пол, и с губ младшего срывается тихий стон. Мин разрывает поцелуй, усаживается на Пака, ёрзая на его бёдрах намеренно слишком долго, и довольно произносит:       — Ты даже представить себе не можешь, как долго я ждал этого.       Чимин хрипло усмехается и отвечает:       — Хён, мы даже вещи ещё не разобрали.       — Ой, да что там разбирать, — морщится Юнги и тянется к молнии на толстовке Пака чтобы расстегнуть её. — После того, как у нас мило конфисковали всё наше оружие, у нас вещей-то почти не осталось. Хорошо хоть еду и лекарства разрешили оставить, и на том спасибо.       — Зато есть крыша над головой, — с блаженной улыбкой говорит Чимин. — И нас здесь никто не тронет.       Мин смотрит на сияющего и такого бесконечно красивого Пака под ним и сам не может сдержать улыбку. Младший такой домашний, простой и уютный, рядом с ним хочется пить горячий чай и долго целоваться под какой-нибудь скучный фильм. А ещё зарываться носом в его волосы, вырисовывать узоры на ладонях и любить сильно-сильно, как никогда до этого.       Чимин тянет Юнги к себе за ткань футболки, чтобы вновь впиться в губы и не разрывать поцелуй ещё примерно вечность, но идиллию нарушают. За палаткой слышится непривычный шум, какое-то движение и возгласы, причём кричат только одно слово: «Вернулись». Парням хватает секундного пересечения удивлённых взглядов, после которого они нехотя выползают из своего маленького убежища. Неподалёку, в соседней палатке, — с такими выражениями лиц взъерошенные и до невозможного довольные Чонгук и Тэхён, чуть дальше — не менее растрёпанные Джин и Намджун.       У входа в павильон — столпотворение. Туда уже пришли Хосок с сестрой (оба, к слову, с идеально причёсанными волосами, в отличие от своих друзей), беседующие о чём-то с родителями. Видимо, их палатка находится совсем недалеко оттуда. Юнги хватает Чимина за руку, чтобы тот не отставал, и пробирается к Давон.       — Разведчики вернулись, — объясняет она, стоит только Мину привлечь её внимание. — У нас принято вот так встречать их, потому что у этих ребят самая сложная и опасная работа во всём поселении. Они совершают вылазки в город и привозят ценные припасы и медикаменты. Очень часто кто-то… не возвращается. Поэтому это исключительно добровольный труд. Если для ухода, например, с фермы, надо говорить с господином Ином, и не факт, что он даст добро, то здесь никаких вопросов. При условии перехода на другую должность, разумеется.       В помещение заходят шесть человек, и все резко затихают, а затем вдруг взрываются аплодисментами. Группу возглавляют две девушки — блондинка и шатенка, а за ними — четыре парня, все с гордо поднятыми головами и улыбками на лицах.       — Светленькая, в кофте с длинными рукавами — Кэтрин, — поясняет Давон, — один из лучших стрелков. Вечно рвётся куда-то и ищет себе приключений, глава разведки. С ней — её подруга Мадлен. Обе иностранки. Они прибыли к нам вместе, потрёпанные и побитые, все в грязи и изголодавшиеся. Пристроились, как видишь. И не смогли долго сидеть, тут же записались в разведку. Обычно их называют сёстрами, потому что они почти неотделимы друг от друга. И что с ними было до того, как они пришли — не знает никто.       — А почему все так резко затихли, а потом захлопали? — подаёт голос Чимин.       — Считали, сколько пришло человек. Если бы вернулись не все — встретили бы траурным молчанием. Чаще всего оно так и бывает, — девушка грустно вздыхает, и продолжает, — Сейчас они направляются к господину Ину с докладом о припасах. Мы, в принципе, уже можем расходиться.       Стоит только Чимину и Юнги выбраться из толпы, как к ним подлетают улыбающиеся во все тридцать два Тэхён и Чонгук.       — Вы видели, какие там парни крутые были! — восторженно восклицает Чон. — Я теперь хочу в разведку.       — Девушки тоже ничего, — смеётся Ким. — Я тоже теперь хочу в разведку.       Чонгук кидает на него секундный острый взгляд, но ничего не говорит. Лишь начинает толкаться языком в щёку, и Юнги не удерживается от ехидной ухмылки. Ему так и хочется в сердцах воскликнуть: «Ох уж эти двое!», но он этого не делает. Вместо этого, анализируя и утрясая всю поступившую только что информацию, задумчиво тянет:       — Разведка, значит…