Самый странный фрей фея

      Леонида не было в тот вечер в заброшенном доме. Еще с утра у него успела помереть тетка, поэтому все немногочисленное семейство Градских чинно проводило время в местном магазине ритуальных принадлежностей, выбирая все самое необходимое для отхода покойницы на тот свет. Отец Леонида, Олег Алексеевич, чья сестра скончалась, высокий, все еще крепкий на вид, абсолютно седой мужчина со строгими чертами лица с самым мрачным видом прохаживался между металлическими стеллажами, трогал гобеленовую обивку гробов, хмуро сведя густые брови к самой переносице.        Злата Михайловна, мать Леонида, все это время стояла возле прилавка и теребила пальцами узел на целлофановом пакете, тщетно пытаясь его развязать. Еще на прошлой неделе она напекла пирогов, но все не съели, а выбрасывать остатки еды было жалко. Поэтому щедрая женщина решила позаботиться о Юрочке-блаженном, который работал при этом магазине столяром.       Злата Михайловна даже в свои пятьдесят девять была заметной и интересной дамой. Рослая, смуглая, с дерзким пронзительным взглядом, который часто заставлял собеседников, да и случайных прохожих, отводить глаза в сторону. Прямая, как палка, с богатой куксой иссиня-черных, уже крашеных, но еще густых и длинных волос. Со стороны могло показаться, что кукса на особый манер оттягивает голову женщины назад, тем самым не позволяя ей сутулиться.       Своенравный пакет все не поддавался, а развязать его было нужно: у самого бока виднелось совсем неаппетитное изделие из теста, уже ощетинившееся бархатом черной плесени, — угощать подобным даже Юрочку было как-то некрасиво, поэтому Злата Михайловна изо всех сил старалась все же растянуть непослушный узел и достать тот самый пирожок. Теребить пакет на весу было жутко неудобно, поэтому, недолго думая, она нервно, с размаху, плюхнула весь мешок на прилавок, где и продолжила заниматься своим кропотливым делом.       Продавец, явно скучающий мужчина неопределенного возраста, напряженно пялился в свой телефон, время от времени тыкая кривым, очевидно когда-то сломанным пальцем в экран и не обращал на посетителей ни малейшего внимания.       Леонид с видимым удовольствием прохаживался мимо похоронных венков и корзин с искусственными цветами. Здесь было спокойно, по-своему торжественно и очень уютно. Леонид любил иногда проводить время вместе с друзьями на кладбище, праздно шатаясь среди могил и мирно беседуя возле какого-нибудь особо примечательного памятника, но атмосфера магазина тоже располагала к себе всем своим торжественно-последним видом.       Несмотря на увещевания матери, Леонид оделся нарядно, считая выбор похоронной атрибутики самым настоящим праздником: рубашка и красный галстук были тому подтверждением. А уж на сами похороны Леонид планировал надеть что-нибудь еще более праздничное.       Стеллажи для гробов были разными: со скошенными и прямыми перекладинами, двух и трехъярусными, блестящими, хромированными с красивыми кругляшами-набалдашниками на металлических стойках. Практически все они были уставлены гробами самых разных мастей: лакированными, с отделкой из бумажного шпона, обтянутыми тканью и попросту окрашенными.       Похоронные венки, веселенькие, аляпистые, висели вдоль стен, искусственной живостью, да, да, именно искусственной живостью украшая холодные голубые стены. Разношерстные корзины, урны для праха, деревянные кресты — все притягивало взгляд. И эта ритуальная атрибутика, каждый проклеенный лепесток, каждая ленточка словно говорили о том, что жизнь с приходом смерти, настоящая жизнь, только начинается.       Возле самого входа располагалась невысокая стеклянная витрина, уставленная фотографиями известных личностей, актеров и эстрадных исполнителей, уже давным-давно ушедших в мир иной, в богатых рамках с траурными лентами в правом нижнем углу. Сомнительная это была реклама. Чрезмерно смелая и самонадеянная — можно подумать, что эти звезды специально ехали в Соры для того, чтобы скончаться и быть упокоенныи в гробу от Юрочки-шизофреника.       Откуда-то из подсобки слышался звук электрорубанка — Юрочка от работы не отлынивал, создавая свой очередной шедевр.       Леонид с самым задумчивым видом снова прошелся мимо стеллажей, внимательно изучая этикетки.       — А почему гробы идут только под номерами? — его вопрос повис в воздухе вместе с ненавязчивым запахом какого-то благовония.       Отец недовольно кашлянул в кулак: у него был траур, и размышлять на подобные темы абсолютно не хотелось. Продавец никак не отреагировал, решив, что вопрос относится не к нему, а Злата Михайловна, бросив всяческие попытки развязать неподдающийся узел и обхватив обеими руками пакет с пирожками, с легким нетерпением ответила сыну:       — Потому что это неуместно.       — Я вот не согласен, — Леонид ухватился за изогнутую ручку и приподнял тяжелую лакированную крышку. — У каждой кровати в магазине есть название, у мягкого уголка, у шкафа, в конце концов, — он с интересом запустил руку вовнутрь гроба и с каким-то неподдельным удовольствием пощупал шелковую подушку, — даже у стула есть имя, а у корсты его почему-то нет.       — Чего нет? У чего нет? — оживился продавец, отрываясь от с телефона, и поднял на странного посетителя свои покрасневшие глаза.       — Имени у корсты нет, — Леонид аккуратно опустил крышку на место, осторожно, чтобы не брязгнуть и не лязгнуть случайно глянцевыми поверхностями друг о друга. — Ну, у гроба, короче, — он повернулся вполоборота и с еле заметной усмешкой взглянул на растерянного мужчину.       Злата Михайловна, стоявшая к продавцу уже спиной, продолжала обнимать пакет с домашней выпечкой. Леонида снова понесло, а это означало длинные диалоги и неизменные препирательства.       Кроме семейства Градских посетителей в магазине не наблюдалось, поэтому Злата Михайловна решила себе позволить повысить тон и даже поморщиться, как при оскомине:       — Леня, ну-ка успокойся!       Но Леонид успокаиваться и не помышлял. Он уже оседлал любимую лошадку под названием «полемика», и его понесло еще дальше.       — Нет, отчего же, — возразил он, огибая стеллаж и приближаясь к прилавку. — Мне вот принципиально важно: в гробу под каким именем меня похоронят. — Олег Алексеевич грешным делом поперхнулся — ему жутко надоела эта тема, — в гробу «Номер двадцать восемь» или в «Уютном безмолвии», — с видом знатока-любителя Леонид облокотился о столешницу, поглядывая то на мать, то на продавца, и озорно постучал пальцами по деревянной поверхности. — Придумал! А можно, я буду работать называльщиком гробов? О! Нет! — он резко выпрямился, подняв кверху указательный палец. — Гробовой доске имя дарующим желаю работать! На какой факультет мне поступать?       Продавец устало прикрыл глаза ладонью: он уже с утра устал от той порции маразма, которую Юрочка преподнес ему с самого открытия магазина, и дополнительная ахинея определенно давила на его мозг непонятной бесформенной плитой.       — Хватит бредить! И это говорит будущий прокурор! — Злата Михайловна с раздражением впихнула Леониду в руки пакет с пирожками. — Отнеси это Юрочке, пусть поест нормально. Скажите, — она резко обернулась к продавцу, — можно, мой сын пройдет в мастерскую и передаст вашему работнику еду?       — Пусть идет, — нетерпеливо махнул рукой тот, отводя в сторону свои опухшие глаза, — пронзительный взгляд Златы Михайловны он выдержать не смог. И вообще это очевидно цыганское семейство начало его определенно раздражать своей суетливостью.       Леонид со вздохом сжал пакет обеими руками — пирожки были твердыми, не то, что неделю назад.       «Вот позорище!» — подумал он, ныряя в темный коридор, ведущий в нужное помещение.       Из дверного проема мастерской свет лился мягкими потоками. Едва не споткнувшись о какие-то доски, Леонид быстрым шагом устремился в нужном ему направлении.       Небольшая комната, обитая вагонкой, выглядела впечатляюще: массивный столярный станок, усыпанный кучерявыми стружками, целый набор инструментов, висящих вдоль стен, говорил о том, что мастер — явный виртуоз своего дела. Пилы, ножовки, несколько видов коловоротов, какие-то приспособления, названий которых Леонид и вовсе не слышал, — все эти инструменты в руках мастера-умельца создавали воистину неподражаемые изделия.       А запах! Какой приятный запах царил в этих таинственных четырех стенах! Аромат свежеструганного дерева, похоже, навечно поселился в этой чудесной обители.       Юрочки нигде не было видно. Леонид растерянно поискал глазами и, не заметив местного столяра, поставил пакет с пирожками прямо на станок, а чтобы пирожки не рассыпались, он подпер мамин гостинец небольшим молотком.       Занавеска, прикрывающая нишу, всколыхнулась, и из-за плотной пыльной ткани показалась голова Юрочки в массивных очках и с неизменно оттопыренной нижней губой.       — Я тут это, — Леонид кивнул головой в сторону пакета, — сухарей принес.       — Спасибо, — буркнул Юрочка, как-то неуклюже вылезая из-за темной шторы, при этом торопливо задергивая ее за собой.       — А что там у вас? — Леонид хотел было подойти поближе к нише, но блаженный не позволил, загородив собою проход.       — Нельзя, нельзя смотреть, — торопливо забормотал он, — еще не готово.       От Юрочки нестерпимо воняло перегаром, причем, так противно, что Леонид даже инстинктивно прикрыл нос рукавом — запах свежей стружки уже не спасал, будучи убитым отвратительными миазмами.       Юрочка слегка покачнулся и едва не упал, вовремя ухватившись за край рабочего стола. Леонид с брезгливостью отступил в сторону открытого окна, чтобы сделать глоток спасительного воздуха. Нужно было уходить, но Юрочка, присев на самый угол столешницы, начал с такой болезненной торопливостью похлопывать себя по карманам комбинезона, что Леонид, уже собравшийся было ретироваться, испуганно замер, решив, что Юрочке поплохело и он ищет спасительные таблетки.       Глаза блаженного испуганно округлились, от волнения из вечно приоткрытого рта показались пузыри слюней — он был очень сосредоточен и даже вывалил кончик языка от напряжения.       — Вам плохо?! У меня мама — врач! Я сейчас позову! — Леонид, абсолютно позабыв о чувстве брезгливости, в два шага оказался около побледневшего мужчины.       Толстые стекла очков, покрытые жирными отпечатками пальцев, обнадеживающе блеснули.       — Вот, смотри, — с видимым облегчением промямлил Юрочка, вытаскивая из нагрудного кармана маленькую самодельную машинку розового цвета. — Я вчера сделал, хочешь, подарю? — он протянул свою, покрытую цыпками ладонь с абсолютно ровной, гладкой, словно сошедшей с конвейера пластилиновой машинкой, с первого взгляда которую нельзя было отличить от пластмассовой.       — Не надо мне, — поспешил отказаться Леонид, все же с любопытством рассматривая изящное изделие.       — Смотри, она особенная, — Юрочка вытянул вперед руку с поделкой, и Леониду ничего не оставалось, как подставить раскрытую ладонь.       — Я их теперь крашу лаком для ногтей, — продолжал бурчать себе под нос Юрочка, — если у твоей мамы есть ненужный лак, пусть мне отдаст.       Леонид держал на ладони эту машинку и боролся с подкатывающим приступом тошноты. Машинка была теплой. Это был как раз тот случай, когда тепло казалось противным. Это ж надо — противное тепло… Такое Леонид почувствовал впервые и торопливо вернул машинку ее хозяину. Он уже представил себе, как весь городок собирает для Юрочки черствый хлеб и засохший лак — одно сплошное непотребство. Ему нестерпимо захотелось вымыть руки.       Юрочка был откровенно пьян.       — Там! Там! — он указал трясущимся пальцем с трауром под отросшим ногтем в сторону занавески, — дело всей моей жизни, только я его еще не доделал.       — Не торопитесь с этим, — осторожно посоветовал Леонид, бочком пытаясь обойти осоловевшего столяра.       В этот момент, когда Леонид и Юрочка поравнялись, блаженный впервые внимательно взглянул на своего гостя. Они встречались и раньше, на улице и в магазине, но сейчас он посмотрел иначе, как-то под другим углом, что ли, и ему явно что-то показалось: то ли нимб над головой Леонида, то ли какое-то таинственное свечение, исходящее от его фигуры. Но только Юрочка в один момент рухнул на колени и, упершись головой в пол, затараторил:       — Спаситель! Спаситель пришел! Ты явился ко мне первому, спаси и сохрани! — с этими словами он приподнялся и, быстро ухватив руку Леонида, уже хотел было поднести ее к своим потрескавшимся и обветренным губам.       Леонид так резко высвободил кисть из плена потных, грязных пальцев, что едва не упал от этого маневра.       — Отстаньте! — с неприязнью воскликнул он, со всех ног бросившись в темный коридор, оставляя незадачливого Юрочку, все еще продолжавшего стоять на коленях, в полном недоумении.       «Фу, что это было?!» — Леонид уже почти успел преодолеть коридор, когда звонок мобильного телефона вывел его из этого шокового состояния. Не выходя в торговый зал, Леонид остановился в конце коридора и поднял трубку. Звонил один из его друзей, тех, что собирались сегодня, как обычно, в заброшенном доме. Голос товарища нервно дрожал, выдавая чрезмерное волнение.       — Леня! Тут такое! — от переизбытка эмоций говоривший чуть ли не задохнулся. — Тут были гопники! Мы подрались. Их было больше, и они… Ну, в общем, они нас побили и Таню… изнасиловали, — Леонид оперся лопатками о стену, с силой прижимая телефон к уху. Он не отвечал. Слова потерялись где-то в темном коридоре, в самых мрачных уголках и никак не собирались вместе в одну-единственную фразу, — потом пришли еще наши. В общем, — товарищ сделал короткую паузу, — этот урод, который на татарина похож, сейчас у нас. Мы не знаем, что с ним делать.       — Еду! — в сердцах воскликнул Леонид и, забывая нажать «отбой», пулей выскочил навстречу родителям.       — Папа! Дай ключи! — с ходу выпалил он, вплотную приближаясь к отцу, уже стоявшему возле прилавка и отсчитывавшему крупные купюры. — Мне надо срочно ехать!       — Куда тебе там надо? — возмущенно воскликнула Злата Михайловна, но Леонид смотрел своим горящим взором только на отца.       Олег Алексеевич понял его с полуслова.       — Будь осторожен, — он протянул сыну ключ, такой необходимый именно в этот момент.       — Спасибо, — Леонид быстро выхватил этот символ свободы и помчался к выходу.       На улице его поджидал мощный внедорожник стального цвета, готовый отвезти Леонида куда угодно.       Когда Леонид, взлохмаченный и взбудораженный, так неуместно нарядно одетый, с красным галстуком через плечо, появился в логове, которое столько раз распахивало свои объятия, чтобы принять странных, с особым мировоззрением и отношением к жизни людей, перед его глазами возникла такая картина. В комнате теснилось этак с десяток готов, что-то шумно обсуждающих друг с другом. Вадим лежал на полу лицом вниз, будучи придавленным одним из друзей Леонида, моментально пресекающим любые попытки его подняться. Парень, попросту говоря, сидел на местном гопнике и, если тот начинал возобновлять свои попытки освободиться, хватал его за волосы и с силой тыкал носом в бетонный пол.       Лицо Вадима уже было изрядно разбито — кровь багряными разводами тянулась от носа до подбородка. Глазки-щелочки сверкали такой злобой, что каждый из готов изо всех сил сдерживался, чтобы в свою очередь не припечатать это неприятное, перекошенное от злобы лицо о пол.       Таня сидела на брошенной возле стены доске, плотно обтянув колени кожаной юбкой и обхватив их руками. Она молчала. Глаза девушки очернились кляксами от туши, они практически не мигали, хмуро уставившись в одну точку перед собой.       Едва Леонид показался на пороге, к нему тут же подскочил один из его товарищей и выпалил скороговоркой:       — Нас сначала было трое: я, Дима и Таня. Потом пришли эти уроды, четыре человека. Короче, мы подрались, так они же с кастетами… А что я могу своими музыкальными пальцами? — он словно извиняющее потряс руками в воздухе.       — Ну! Дальше что? — торопливо выкрикнул Леонид, чувствуя, как от накатывающего раздражения ему становится жарко.       — Так, пока этот, — парень кивнул в сторону Вадима, — Таню… — он смущенно запнулся, — его люди нас держали, а потом наши начали подтягиваться! И тут началось! — он настолько торопился, что едва ли не захлебывался собственными словами, — короче, гопота разбежалась, а этот, — он метнул полный негодования взгляд в сторону распластанного тела, — не успел. Надо сваливать. Надо что-то решать побыстрее, они сейчас приведут сюда всю кодлу!       — Ясно! — Леонид окинул взглядом, не допускающим никаких возражений, всех присутствующих. — Расходитесь! Быстро! Нам не нужна война!       Готы замерли. Черные рубашки и черные брюки, серебряные побрякушки и напряженные лица, жаждущие мести, плотно сжатые губы — картина мрачной решимости приобрела леденяще-жуткий окрас. Они были готовы ответить силой на силу: горстка отщепенцев, людей, живущих одним днем.       Таня медленно выпрямилась и встряхнула головой. Все взгляды переметнулись с Леонида на нее. Леонид осекся на полуслове.       Маленькая и хрупкая, она шагнула на самую середину комнаты и, набрав в грудь побольше воздуха, со словами: «Встретим быдло достойно!» — вытянула вперед правую руку и демонстративно зажала большой палец всеми остальными. Маленький кулачок «идущей на смерть» вызвал бурную реакцию. Парни и девушки, решившие принять неравный бой, обступили Таню плотным кольцом.       Большие пальцы зажимались в кулаки — люди не собирались сдаваться. Они хотели идти до конца и подтягивались в этот круг — Леониду не нравилось, какой оборот все это принимало. Они шли на умышленное самоубийство. Десяток готов против целой армии гопников. Ведь если те, сбежавшие, действительно собрались привести своих единомышленников, постоянно жаждущих крови, то ничем хорошим для первых это кончиться не могло.       — Расходитесь!!! — гаркнул Леонид со всей мочи. — Самоубийцы хреновы!!! Дима! — он обратился к парню, продолжавшему сидеть на Вадиме. — Не отпускай его!       Дима молча кивнул. Вадим, повернув голову в сторону Леонида и мгновенно узнав его, что-то злобно зашипел и завозил ногами по полу.       Те, кто стоял в кругу, в нерешительности обернулись. Леонид судорожно сглотнул. Он был лидером, он не мог сдавать позиции. И дело было вовсе не в амбициях, которые, бесспорно, тоже имели место быть. Он искренне беспокоился за людей, за то, что после вероятного противостояния их и местной шпаны, домой, возможно, вернутся не все.       — Слушайте меня! — твердо продолжил он. — Я торжественно клянусь разобраться с этим человеком! — обличительным жестом он указал на продолжающего сопротивляться Вадима, — кто-нибудь сомневается в моих словах? — Леонид обвел своим горящим взглядом всех этих молодых людей.       Они молчали. Леонида знали не один день — ему верили.       — Я сейчас выйду, а через минуту вернусь — чтобы здесь, кроме Димы и этой уголовной морды, никого не было! — с этими словами он резко развернулся и бросился бежать вниз по лестнице к отцовскому автомобилю.