Звери внутри или бумеранг Вселенной

— Толку? Он тебя не спасет, — вставший чуть подает грудь вперед, поднимая подбородок, словно открыто смеется над Даней, но причины смеха непонятны.       Меж тем, пока малыш застрял в червоточине времени, отчетливо пытаясь очнуться, второй заканчивает с сигаретой и хищником, обходит Даню, профессионально делает своё дело, мальчик заметил его только тогда, когда тот приблизился до шагу расстояния к его спине. Попытка выскочить из подсобки заканчивается чужим успехом: зайку ловко подхватывают под локти и толкают вперёд, на другого психа, который, уже успев прицелиться, со всей дури пинает малыша в солнечное сплетение, отчего несколько рвотных позывов мгновенно сжимают пищевод и глотку. — Не плачь, — согнувшись пополам, Даню таки вынуждают переменить положение, поднимая его за острый подбородок, — с девственниками мы нежны. За 26 часов до нападения       Тело зайки заметно оцепенело, он словно застыл, вжимаясь спиной в холодный камень, блять плохо, симбиоз всех этих ощущений давал отрицательный эффект на нервах названного. Даня тщательно прожевывал каждое слово, что только прозвучало из уст брюнета, который довольно наблюдал за метаниями брата. Он именно этого и ожидал. Страха от новоприобретенной игрушки.       Ух… Поехали!..       Залетев в комнату, заводя младшего за собой, чуть ли не притащив его силой с кухни (всю дорогу до комнаты Ваня погано ухмылялся) Даня тут же начал метаться, стреляя злыми глазами то на брата, то на его расплывшийся в удовольствии победы губы. Поведение Иванова прямо говоря капало на светловолосого, заставляло его ёжиться и хмуриться, терпеть это становилось всё более невыносимо. Как он ведёт себя? Как маленький невоспитанный ребенок, который не знает ни одного нормального способа привлечь к себе внимание и идёт на поступки разного уровня ебанутости, только бы его заметили. Нельзя это терпеть больше, нельзя, давай Даня, выскажи ему! — Ты чего родителям наплёл? Каким это образом я скатился по лестнице, — малыш злился, честно, до морщинки на лбу и немного алого лица, милый, — они меня теперь за лунатика держат, а виноват во всем ты! — Тише, заяц, — Ваня медленно обходил его, — нервы побереги.       Похоже, брюнет собирается к окну, предельно ясно зачем — сигареты. Даня громко выдохнул, стараясь возжечь размеренным взглядом дырку в широкой спине. Ваня вправду бесил старшего. Названного ещё больше раздражает то, что он бесится, бесится — ему ведь не все равно на Ваню, привязаться за год успел, а за лето отвыкнуть не успел, и такой пофигистический настрой со стороны придурка просто не может не задевать Даню. Оттого он сейчас, красный, пыхтит и сжимает пальцы в кулаки, не зная что сказать, чтобы морально ударить брата в ответ. — Да пошёл ты, — процедил сквозь зубы. — Тебе нужно искать психолога для своих срывов, а лучше сразу психотерапевта! Удачно оставаться, мудак!       Вроде фразу закончил, но прозвучало все равно как-то оборвано, Ваня быстро подхватил его: — Мы вчера мило побеседовали, я предупредил, — в изящных пальцах загорелся огонёк зажигалки, — мой тебе добродушный совет: слушайся, побереги себя, — ни разу на Даню не взглянул, следит за чем-то через окно, — побить — далеко не единственный способ убедить тебя, — голос изменился.       Настолько изменился, что Даня верит, наконец-то верит в то, что Ваня готов заходить все дальше и глубже в садизм и насилие. И снова поток мыслей бьет его, жить все-таки хочется, потому он качает головой, одергиваясь, понятно, младший перегулял, в себя поверил, решил и брату доказать свою крутость и независимость, пускай. Он совершенно перестал обращать внимание на младшего, стянул с себя рубашку, в которой «заснул», потерянно ища синюю кофту для сна. Два момента: первый, слова Вани потеряли значение для собеседника в ту секунду, когда сам Ваня, как раз, начал беседу. Сказано же — не следует пытаться изменить человека, тем более заводить с ним какие-либо отношения или тупо поговорить, если этот человек не слышит никого кроме себя. Даня точно решил: сейчас он переоденется в домашнее и свалит в другую спальню, а там как-нибудь и остальные вещи перенесёт, идея с переездом в другую комнату звонила громче в голове каждый новый раз, как Ваня вытворял что-то. Второй момент, немного тупой, но милый — Даня редко спит в футболках, особенно легких. Он с детства имел привычку бояться грозы и замерзать в тонких вещах, поэтому придумал выход какой смог — спать в свитшотах и кофтах, так, чтобы плечи и руки были закрыты, по-другому Даня обязательно замерзал. — Ты… — от тишины Ваня в итоге отвлёкся от табака, вернувшись к брату, так и застыв на полуслове. Молочная спина заставила замолчать.       Ребра, которые чуть ли не просвечивали сквозь кожу и идеально выступающие позвонки вызывали лёгкую жуть от того, как же они заметны, не спрятаны и так нагло показывают себя. Ваня предполагал, что если достаточно надавить пальцами на рёбра старшего, то он без особых усилий сломает несколько, если не все, мелкий анорексик. Это было похоже на сцену, где из водной глади вдруг показывается хребет неизвестного науке существа, хотелось скользнуть указательным по позвоночнику, надавить меж крыльев, почувствовать как он прогнется, затем опустить руку ниже, надавливать сильнее, чтобы прогибался и покорно гнулся, не с целью унизить, с целью смотреть, как будут выступать мышцы — как он обернется, чтобы видеть лицо зверя, стоя на коленях, и будет едва дышать, следя за движениями брюнета, как будет выдыхать от касаний и дрожать от медлительности, потому что младший — садист, названному пришлось дернуть головой, глаза от фантазии почти закатились.       По инстинкту почувствовав чужой тяжелый взгляд, малыш повернулся, серьезней некуда, расправляя пальцами кофту, закрывая грудь и живот в последствии. Вот, не секундой позже: подметив одну ясную деталь, брюнет сначала немного наклонил голову, нахмурившись, тремя ровными шагами приблизился к зайке, грубо поднимая кофту и сдерживая все попытки сопротивления: — Ты чего творишь?! — Даня отчаянно карабкался, но хватка не позволяла ему отодвинуться от психа и на сантиметр. — Так это ты запах аптеки в ванной развёл? Я думал, там Лида духи фирменные варит, а ты, —…       Ох, какой апогей: представьте, Даня добился гнева Вани, хоть какие-то эмоции, иначе от него кроме посылов ничего не получишь, а тут упреки, вопросы, наезды, целая палитра речевых поворотов. Да только радуется старший недолго — глаза брюнета заметно темнеют, вместе с ними внутри светловолосого возродилась какая-то непривычная дрожь, отдающая глубоко внутри. Не нравится. Зверем, Ваня упёрся взглядом в одну точку — ключицы, то место, где стремительно заживали следы от клыков. От неожиданности Иванов даже сопротивляться перестаёт, взялся за предплечья брата, дыша через губы, слишком его сейчас пугают малахитовые глаза Вани, голодные и злые. — Я не слабо прокусил, почему зажили? — здесь Даня нервно усмехнулся, хороший вопрос, действительно. — Мазь для заживления использовал, я не буду с таким ходить. Младший, проверяя, прошелся пальцами по едва видному следу, засос тут был, укус или ожог уже не разобрать, касаясь так, словно заботится, но, как стало понятно из диалога, синяки на светлом должны быть всегда: — Ладно. Заяц. — резко отбросил его, громким стуком покидая комнату. Точно свихнулся.       Придурковатый весь вечер отсутствовал, как и ночь, что, по правде сказать, было малышу только в радость, нужно его было отдохнуть, клетки нервные восстановить. Заснуть, странно, долго не удавалось — веки сами закрываются от усталости (позвонил трём одноклассникам, у одного материал, который сегодня проходили, второго набрал зря, тот тоже пропустил, у третьего — домашку, потом занялся всем этим), но только глаза прикроешь, и картина маслом: острящие глаза младшего, направленный куда-то под шею Дани, будто место выбирает, чтобы вцепиться. На сонный ум даже пришло бредовое предположение — не было ли полнолуния? Может это не Ваня вовсе, а рысь Ивановых, которая поменялась с младшим? Голодная, наверное, не привыкла к человечьими порциям, потому и бросается. Отмахнувшись, Даня продолжил дальше рассуждать, фантазия его наконец дала плоды — мысли, рассуждения увели его в мир Морфея до утра, точнее до звонка будильника.       А утром, потерев сонные глаза и наконец открыв их, старший без доли удивления обнаружил, что всю ночь провёл один. Ну мудак, опять шоу устроил, насколько пропадёт на этот раз?       Родители, к слову, также не имели малейшего понятия где сейчас находится один из сыновей, да и утро это слишком скомкано — все слишком заняты делами, бизнесом, отсутствием времени, но только не отсутствием главного раздолбая семьи. Даня же, лишь взглянув на всю шумиху и свободный стул рядом, сделав большой глоток чая, вопреки мнению/так как кофе он не любит. . . .       Подумать только, некоторым чтобы проучиться хотя бы неделю в данном учебном заведении, нужно работать не покладая рук минимум полгода. Когда Даня был, кхм, сыном Лиды и Алексея, без Вани-Полины-… он об обучении такого типа думал, не постесняюсь этого слова, исключительно в самых ебанутых фантазиях. Дорого. Богато. И всё-таки качественно: у учеников нет свободных минут на то, чтобы бегать за школу покурить или устроить фотосессию в школьном туалете. Поэтому и качественно. Мысль о том, что некто пропускает занятия чисто из-за плохого настроения или знакомого нежелания-лени, очень даже раздражает. Это лишь ещё одно доказательство того, что Ване похуй абсолютно на все, кроме себя, естественно. Даня злился когда вспоминал об этом, но из-за загруженности быстро забыл, соответственно, отходил. За те три урока, что прошли более-менее успешно малыш отметил для себя две вещи (убираем из списка содержимое уроков, тут Даня все запоминает). Первое — Ваня шляется. Ладно. Второе — Яна и Эля какого-то сидят вместе и шепчутся. А? Ладно. Нужно как-то вынести четвёртый по счету урок, дальше и время быстрее подойдёт, и спать меньше будет хотеться — дома выспишься, здесь работай. — Предки тебя так нахваливают, а ты спишь на уроках. Нехорошо, — на секунду, НА СЕКУНДУ глаза прикрыл, как появляется чудовище, довольно тихо и незаметно, кладет тяжелую руку на хрупкое плечо и падает где-то рядом.       Даня лишь кидает на неродного брата нахмуренный усталый взгляд, подметив едкую, как смрад, ухмылку, автоматически переводит глаза в центр класса, стремясь найти преподавателя. Ваня же, по всей видимости, затыкаться не собирается: — Ух-х, не разговаривает. Заяц, ты обиделся что ли? Не стоило тебя на ночь одного оставлять, замерз?       У собеседника от слов брата лицо вспыхивает горячими красками: нет, это вовсе не смущение, а чистая злость. Ваня бесит, все его шутки, которые, кстати, только он считает удачными шутками, а не открытым издевательством и колкостями, неимоверно раздражают, заставляют испытывать стыд за него. Правду говорят, у брюнетов совести нет. Даня тут же выстрелил в младшего хищным взглядом (как ему казалось) и зашипел, иначе бы учитель наказал за диалог во время занятий. — Что ты несешь?! Достали твои выходки, научись вести себя сначала или рассказывай свои тупые подколы кому-нибудь другому! Надоел, можешь меня вообще не трогать? — брови малыша стали настолько хмурыми, будто они вот-вот сведутся на глаза.       В ответ Ваня изобразил театральное удивление и испуг, чем еще больше разжег нервный костер внутри Дани. Точно неясно, чего придурок добивается подобным поведением, но точно ясно, что ничего положительного. Вероятно, хочет довести Даню до срыва и упечь его в психбольницу? План туповат, но для интеллекта младшего самое то. Так считает Даня. Что ж, могу только пожелать ему не пожалеть о своем мнении. — Ладно, малой, не заводись так. Я ни в коем разе не хотел тебя обидеть, — тон звучал сладко, но чертовски лживо. — Думаю, тебя интересует вопрос где я развлекался большую часть лета, — ответом послужил недоверчивый взгляд серых глаз со стороны, — так я и знал. При желании могу все рассказать. Но не сейчас. У меня еще парочка дел, а тебя не уговорить хоть урок пропустить, следовательно, встретимся после школы, в спортзале. Мне нужно с физруком на счет пропусков договориться, — он подмигнул, намекая, что сделка будет нечистая.       Как и его обещание всё рассказать.

Loading… ███[][][][][][][]

      Погода к концу шестого урока меняется в наихудшую сторону, грозовые тучи прячут милое осеннее солнце за своим объемом, не давая тому и малейшего просвета, навевая неизвестную опасность. Они словно голодные львы, скопились перед умирающей ланью и готовятся напасть, растащить ее плоть по разным местам и поглотить, не пережевывая, главное — побольше запихнуть в себя для наслаждения и молчания измывавшихся животных потребностей. Но дождя нет, они ждут. Гремят, сверкают, рычат, но не нападают. Ждут. Чего-то смиренно ждут.       Даня проглатывает безвкусную слюну, наблюдая за скоплением недобрых облаков, может, для кого-то грозы и являются музой и предметом истинной красоты природы, но светловолосый не любил такую погоду. Ему больше по душе свет ясного теплого солнца без каких-либо намеков на ухудшение.       Вот как Ваня не терпел, когда его следы на ином теле прячут, так Даня не выносил грозы по ночам. Особенно по ночам. Даже дед рядом не спасал его от тряски и страха, он, наоборот, ухудшал состояние мальчика оглушающим храпом. Со временем страх немного ослаб, улетучился, но не растворился в разуме полностью. Просто грозы ночью появлялись крайне редко, и дом, в котором находилась куча родственников и прислуги играл важную положительную роль для успокоения Дани.       Вообще странно что Ваня решил вдруг рассказать все как на духу, а Даня поверил и полетел к нему навстречу, так легко доверившись. Половина школы уже пустует, ибо ученики никогда не горели желанием оставаться здесь дольше чем следует, здание имеет способность приобретать зловещий вид когда облака сгущаются в предвестие грозы. Помотал головой в попытке отогнать негативные мысли, стремительно направляясь в зал: двойная дверь и эхо ее скрипа в большом помещении. Как Даня и предполагал — брат, скорее всего, развел его. Клоун хренов. Старший планировал покинуть зал, как кладовка издавала шорох, будто некто отчаянно что-то там искал. Почему это был именно человек, не мышка или крыса? Ответ просто — в таких элитных заведениях не то что мышки, паутинки не найдешь. — Пугатель недоделанный, — ворча под нос, Даня с неописуемой уверенностью залетает в названное ранее место. Беги.       Он замер, не успев и шагу больше ступить в каморку, будь она проклята тысячу раз: двое парней, незнакомые и блять до усрачки жуткие, сидят тут и спокойненько покуривают, не обращая внимания на то, что кабинет физрука буквально в метре от склада, следовательно, вероятность быть обнаруженными крайне высока. Один оперся спиной на полку с различными предметами для упражнений, пускает густые потоки дыма, не стесняясь при этом попутно пялится в выпученные глаза малыша, второй сидит на картонах, видимо, сторожит дружка, по его физиономии предельно ясно: приходу Иванова он вовсе не рад.       Даня дергается, мало кто с такими типами согласится остаться, в том числе и Ваня — у этих рожи страшнее, чем у уголовников, сидят тут с голодными глазами и играются с темнотой, правда жутковато. — Ты… Жертва? — невозможно сказать точно, вопрос это был или утверждение.       Малыш оцепенел, смотря на сидящего, который впервые за встречу поднял на него искрящиеся презрением серо-голубые глаза. Что-то ещё сверкнуло в кромешной темноте, в комнате, лишённой доступа к солнечному свету, но, к сожалению, Даня не смог рассмотреть, что точно это было. Курящий парень лишь отвернулся, сверля стену угрюмым взглядом, будто укорезняя себя за еще не содеянный гнусный поступок. — Я искал физрука, — будто не слышал вопроса ранее, Даня быстро осмотрел парней и повернулся к выходу, желая поскорее покончить с этим и уйти прочь от фриков.       Кто-то из них усмехнулся, но тьма не позволила выявить обладателя ехидной эмоции. Любой другой бы давно свалил отсюда к чертям собачьим, но Даня, как не старался, не мог прибавить хоть немного скорости своим движениям — голос сидящего настолько заворожил его, он пропитан болью и остротой, и малыш каждый раз убеждался, что слышал его, но не знал хозяина.       Сидящий к слову, больше не был сидящим. Он медленно поднялся, тем самым напугав Иванова своим ростом под два метра, заснул руки в карманы и вновь стал статуей — отказался от каких-либо новых действий. — Толку? Он тебя не спасет, — вставший чуть подает грудь вперед, поднимая подбородок, словно открыто смеется над Даней, но причины смеха непонятны.       Меж тем, пока малыш застрял в червоточине времени, отчетливо пытаясь очнуться, второй заканчивает с сигаретой и хищником, обходит Даню, профессионально делает своё дело, мальчик заметил его только тогда, когда тот приблизился до шагу расстояния к его спине. Попытка выскочить из подсобки заканчивается чужим успехом: зайку ловко подхватывают под локти и толкают вперёд, на другого психа, который, уже успев прицелиться, со всей дури пинает малыша в солнечное сплетение, отчего несколько рвотных позывов мгновенно сжимают пищевод и глотку. — Не плачь, — согнувшись пополам, Даню таки вынуждают переменить положение, поднимая его за острый подбородок, — с девственниками мы нежны.       Старшему не позволяют задать колючего вопроса из одного слова — «что», парень делает подсечку, и коленные чашечки до хруста встречаются с паркетом. Даня лишь скрипит зубами, тут же сжимая челюсти сильнее — вместе с тем, как сжимают его светлые пряди на затылке и принуждают поднять голову, заодно и полный ненависти взгляд, также и заломив обе руки за спиной.       Он, честно, намеревался выплюнуть что-то четкое ублюдку в лицо, даже стоя перед ним на коленях, не побоялся бы послать мудака, но слишком рано заметил сокращенное расстояние и… Воспоминания о недавних событиях, которые принес Ваня вместе с собой, о его звериных побоях и неуместных жестоких шутках (неясно до сих пор, шутки ли были это), больно ярко ударили по голове малыша, отчего он застыл и дал тем самым осечку — испуганно взглянул в мерцающие голодом глаза, давая собеседнику понятие о том, что Даня уже обдумал худшие варианты того, что с ним планируют сделать, кто в этом виноват и насколько минимален шанс выбраться нетронутым, невинным. — Аккуратнее с зубами, — мерзко доносится позади, — ты же не хочешь, чтобы тебе их вырвали.       Ну не-е-е-т, мало того, что Ваня творит жуткую хуйню с Даней пока нет, так терпеть унизительные издевательства от левых гомиков из обеспеченных семей, черта с два, предельно ясно что Иванов — тупо не умеет шутить и хочет внимания от своего ботана, а привычные пути его получения устарели, поэтому он перешел на новый уровень, более безумный, но действенный. Даня начинает упорно мотать головой, невзирая на пальцы, которые все сильнее сжимают его пшеничные пряди, почти вырывая их, стараются удержать голову мальчика в одном положении. Малыш отводит плечом, врезаясь им в твердое бедро, пытается отползти коленями, но все его дерганья как горох об стену, кто-то из психов вновь усмехается. — Да пошли вы! Отпутстит-е меня! — старясь говорить более четко, уверенно, громко. — Так и знал, — сухой голос убаюкивает, но будто засыпаешь под него на кровати из иголок.       Даня тут же получает хороший удар в скулу, отчего в глазах пробегает ряд разноцветных звездочек, но, не давая толком и отклонится, его снова возвращают в прямую позу и бьют с той же силой в то же место. Кровь постепенно наполняет ротовую полость, стремясь покинуть ее, и, чтобы не заставлять Даню сдерживать себя и пытаться проглотить все, ему с пинка прилетает в ребра, из-за чего он, кашляя, всхлипывает. Тварь спереди пинает повторно, но в этот раз то ли в грудь, то ли в солнышко, малыш не распознает, принимает боль и всё.       Запястья перестают контролировать, попутно давать зайке какую-либо опору, поэтому, когда его руки отпускают, он быстро падает на грудь, выпуская из окровавленных губ алую жидкость, перемешенную с горячим воздухом и слюной. — Смелость — это похвально, — видимо, тот, кто удерживал, пинает под ребра и малыш, заскулив, откатывается куда-то вправо. — Но смелость требует цены. Силы. Ловкости, хотя бы, — и еще один неприятный удар в живот.       Даня хлопает ладошкой по полу, стараясь упереться во что-то, дабы не потерять последнюю связь с действительностью, буравит расплывчатым взглядом по темноте, видя лишь темные сгустки темноты, а не людей. А люди ли это вообще?       Зайка пыхтит как собака после долгой пробежки за машиной хозяина, чувствуя, что один из них ближе, чем второй, и, чудо, оказывается прав: — Что с ним делать? Пара ударов, уже никакой, — разочарование. Похоже, тот закурил. Тяжелый выдох, прежде чем ответить: — Издеваться, разумеется. Не глупи, такое тело грешно оставлять нетронутым. — Согласен, — длинные пальцы не спеша повели вверх по бедру, Даня вздрогнул. — Он мог бы столько заработать с такой фигурой. А уж строптивость… Некоторых это только больше заводит, — он прикоснулся к ремню, медленно достигая указательным застежки, легко надавливая на нее. — Значит, он хранит невинность для кого-то особенного.       Даня еще раз дрогнул, никак не добирая достаточно воздуха в легкие, тот был будто накален, что дышать практически было невозможно, дыхательные органы точно поджигали изнутри вместе с напряженным, связанным в тугой узел, желудком. Ему на глаза попалась тусклая полоска света, исходившая из приоткрытой на несколько сантиметров двери, она искрой мелькнула в глазах, зовя к себе, намекая на то, что путь к освобождению есть, далекий и трудный, но есть. Малыш почему-то позабыл о присутствии посторонних, все также опираясь на ладошку, он оттолкнулся от нее, стремясь не дойти, так доползти до двери, но резкий удар окончательно вывел его самоконтроль из себя: отморозок с такой силой наступил зайке на голову, что тот приложился виском к полу, тут же пачкая его горячей, как кипяток, кровью: — Не наглей.       Холодные пальцы нагло забрались под рубашку, скользя по коже, изучая изгибы тела, Даня откашлялся собственной кровью, сил на слова, тем более на сопротивление просто не осталось. Какие-то мысли еще продолжали кричать в голове о том, что нет, тебя изнасилуют, унизят, очернят и нужно убираться. Но они затихали настолько быстро, что от целых предложений в разуме оставались нелепые звуки.       Шум, как от старого советского телевизора, напротив, ускоренно возрастал. В глазах темнота и тени сливались, деформировались, смеялись над уходящей из-под ног реальностью мальчика, и все, что Даня в силах делать — слушать этот беззвучный смех, цепляться за него, как за последнюю нить сознания. — Достаточно, спасибо, — вспышка света ударяет по темной комнате, но все, что может разделить в поле зрения Даня — это темноту и свет, а дальше — какие-то непонятные фигуры.       В подсобке воцарилась тишина, кто-то нажал паузу и все остановились в диалогах и действиях, кажется, и дышать перестали. Никто не стремился подчиняться новому голосу, и, Даня чувствует, каждому пришедшему в этот темный угол парни не рады. Они были какими-то пещерными тварями, которые живут вдали от шума жизни и, если какому-то «счастливчику» повело оказаться в их пещере, он уже не возвращался прежним, если возвращался вообще. — Я непонятно выразился? Спасибо за услугу, вы свободны.       Вошедший приближается к истерзанному покоренному телу, поднимая его сначала за шкирку, а потом за подмышки, позволив упасть на себя. Запах знакомый, сигареты-жвачка-шоколад. Даня вдыхает его полной грудью, надеясь на то, чего быть не может. — Условия ты помнишь, next time*. — Угу-м. Вали.       Даня не реагирует на слабый хлопок по плечу от психа второго, он уже вообще ни на что не реагирует, поскорее бы добраться домой и оказаться в кругу семьи, в безопасности.

Loading… ████████[][]

      Удар был настолько качественным, что брюнет не выдержал, опустился на руки, словно собирается отжиматься, выдыхая, ниже его лица пол кровью пачкается, но парень не обращает внимания, без фокуса смотря вперёд: — М-да, не густо, — «обидчик» поправляет бинты на руках, отвернувшись от Вани, доверяет спину, потому что знает, что у противника недостаточно сил для нападения. — Скажи честно, ты со мной связался, потому что устал быть коксливом* для своих друзей-школьников? Надоело терпеть изнасилования? — Миша, завали нахуй ебалет, плиз, — зря, поскольку названный разворачивается, шаг, и пинок с удара в лицо, что шатен отлетел на метр, мыча.       Теперь пол измазан кровью сильнее, поскольку Ваня полноценно теряет ценную жидкость через нос и рот, чуть ли не захлёбываясь, платится за длинный язык, полагаю. — С подобными усилиями, любая собака моего брата без особого труда спустит тебе в глотку. У тебя четыре минуты, дальше я начну избивать, — засекая время, проверяет темноволосого, затем вдыхает в отвращении, — смотреть противно. — Мне и одной хватит, неженка, — стирая кровь, поднимается на коленях. — Четыре, иначе опять опозоришься. Хотя, куда ниже, — собеседник переводит взгляд на блондина, внимает оскорблениям. — Выдержка хорошая, удар не рыхлый, и все, что ты смог сделать, это задеть мне плечо? — проверяя, лишь розовое пятно от удара, ничего серьёзного, — думаешь, с тем, во что ты впутываешься, покушений на твоего братика не будет? Тогда я точно его заберу. — Не надо впутывать Даню.       Ваня полностью поднялся, расплавляя плечи. Его кровь медленно стекала по подбородку и шее, но это мало волновало младшего, он начал следить за противником, который лишь немного сузил глаза, оттого что слишком сильно сфокусировался на реакции на его слова. Знал, что давит на открытый нерв, а потом нажимал и вытягивал сильнее: — Уже впутал. И не надейся, — замечая на себе взгляд, — ему будет пиздецки больно.       Младший кинулся, но промазал, на что его «друг» перехватил руку, пиная в живот, но отвлечь соперника и подставить себя, видимо, и стало целью Иванова, поскольку он выиграл момент, со всей дури бьёт парня в подбородок, надев нижнюю губу на зубы, тот отошёл от него, сплёвывая и поднимаясь, не такой мощный поток плазмы, как у Вани, но все же, наконец-то названный таки открыл его у своего оппонента: — Я сказал вполне ясно. Не трогать Даню.       Ваня коснулся подбородка, заканчивая вспоминать — слышит изменение в темпе дыхания, значит обмороку брата конец. Темнота, рожденная болью от ударов, кажется, расползалась по всему телу с помощью вен, вместе с кровью. Даня явно не хотел открывать глаза, видимо, боялся снова очнуться под чьими-то ногами\властью, но чувствовал — кто-то очень уж надеялся на скорое пробуждение малыша. — Моргаешь, — ох, настолько противный тон, что язык руками хочется вырвать. Кто будто травит и издевается одновременно, все равно что надавливать на синяки и спрашивать играючи, откуда получил. — И как ты умудрился не подохнуть? Тебя били-то три минуты, а валяешься уже три с половиной часа.       Добрый брат выпустил в собеседника отравленный табаком воздух, потормошил его так, по-своему. — Так это твоих рук дело? Ты совсем с катушек съехал?! — сильно помотал головой что усугубило его положение, но ярость дала сил.       Даня с трудом поднялся на локтях тут же всхлипывая от кричащих болью ребер, не сломал ли? Плюнув на Ваню и его издевки, малыш сжал зубы и неторопливо переменил на позу в сидящую. — Как тебе? Понравилось знакомство? — этот все не унимался, ему нравится «нажимать на болячки», чуть ли не сдирая их с кожей. От кого же он этого понабрался… — Да ты с концами чокнулся! — хрипом, — они же!.. Они! — Даня ярко покраснел, вспоминая все их непристойные прикосновения. Неужели они все делали по его наводке?       Слишком долго малыш думал, Ваня подошел к нему двумя шагами, с глазами, переполненными темнотой, что Даня подавился воздухом. Он снова увидел их, пожирающих его страх и боль изнутри, оцепенел, всматриваясь, Ваня ли перед ним сейчас? Ваня, докажи, что ты: — Они гораздо добрее меня.       Собачий всхлип от каменных ударов. Моя история любви, вместо принцев — палачи, но я не жалуюсь, я ведь сам: душегуб