Освежевание последнее — Мания
1 мая 2018 г., 00:13
Это дыхание звучит настолько изумительно, мелодично и маняще, что с одного вздоха вызывает маниакальную зависимость. Хрипы исходят прямо из глотки, выдает, что жертва от побоев уже не в состоянии нормально дышать. У зверя руки в крови и двух-трех царапинах, кровь — не своя, а царапины — неудачные попытки сопротивления. Дрожащая лебединая шея становится все более белой, буквально с каждым вздохом, отчего вены на ней казалась чуть ли не фиолетовыми. Младший и сам запыхался: столько силы вложил в удары, страшно представить, если он устал избивать, то как там тот, кого избивали.
Даня выглядит так, будто попал под кровавый дождь: большая часть его фарфоровой кожи была измазана либо алыми пятнами крови, либо синими набухающими гематомами. Тусклый огонек непонимания продолжает искриться в серебряных глазах, наблюдая за мучителем, хотя последний убежден — зайка вот-вот заснет на несколько часов. Брюнет так и не убирал крепкой руки с шеи, не сжимал, но и не отпускал, аккуратно выдавливать столь восхитительно-звучащие дыхание.
— Заяц… Ты изумителен, — наклонившись, обжигая горячим дыханием скулу.
Даня запоминает каждый момент, практически перед тем, как заснуть: осторожный поцелуй в скулу и краткий укус в нижнюю челюсть, а затем следуют поцелуи — много поцелуев в шею и ключицы, действительно много. Здесь уже любая связь с реальностью была разорвана, старший теряет сознание.
Попрыгаешь для нас, зайчик? Попрыгаешь
на мне, зайчик? Кажется, мой разум плавится,
останься со мной ночью.
Loading… ██[][][][][][][][]
Лучше было бы и не спрашивать, откуда появилось бесчисленное количество бинтов и пластырей на теле зайчика. Точно известно одно — эту «заботу» сотворили не родители, нет, ни в коем случае. Это сотворили люди, знающие люди, возможно, один человек, работающий на Ваню. Иванов очнулся уже «замотанный-обработанный», к тому же, рядом с ним обнаружил бумажный пакет со всеми необходимыми кремами для эффективного заживления тяжёлых ранений. Непонятно, что случилось с Ваней, предполагать Даня после случая не стремился — три дня он не выходил из комнаты, заживляя самые заметные синяки, еще три дня пил болеутоляющие, иначе заснуть становилось невыполнимым заданием. Ваня пропал на пять суток, после, когда старший выходил из комнаты, тот чудным образом умудрялся избегать с ним встреч, но если они происходили, то все, что видел Даня на лице брата — не сожаление, не раскаяние, а довольную омерзительную усмешку и острые вертикальные зрачки, намекающие, что это только начало. Сперва ему была безразлична любая эмоция младшего, но затем… Радостная мимика Ванюши не переставала пугать. Родители этого не замечали, будто не видели изменений вовсе, хотя, отчасти, Даня и сам в этом виноват. «Подрался, за девчонку» — и отцы уже были горды сыном, матери лишь охали, но против ничего сказать не могли. И только Ваня ухмылялся и откровенно удовлетворялся, рассматривая раны брата. «Видимо, сильно нравится, — нажимая на надрыв на скуле, — раз столько болячек». Вот же ублюдок. При его виде, странно, не хотелось избить его в ответ или как-то напакостить, лишь бы отомстить, вообще нет — хотелось сбежать. Даня бредил побегом, куда угодно, в другую комнату или страну, когда в поле зрения появлялся Ваня. Что-то внутри малыша начинало жалко шептать «я боюсь, сильно боюсь» и стоило этому шепоту проявиться где-то глубоко в подсознании; то ли в сжатом в клубке желудке, то ли в надутых от напряжения легких, Даня начинал цепенеть. Он не знает, что брат собирается вытворить в очередной раз — пройти мимо, насвистывая мелодию, или придушить, довести до обморока единственным ударом, и поэтому застывал, в надежде быть незамеченным или проигнорированным. Лучше всего проигнорированным. Конечно же, такое состояние к добру не приведет, но как его изменить остается неизвестным. Неделя отдыха от школы (благодаря Ване) подходила к концу, на что Даня чертовски рад — в школе, в окружении, псих его тронуть не посмеет. — Ты последнее время сам не свой, — во взволнованном трепете причитает Полина, — может, побудешь еще немного дома? Тут и Катя всегда рядом, и мы часто заглядываем, на случай чего. — Мам, перестань. Мне уже надоело у одноклассников домашнее задание спрашивать. Женщина тяжело вздохнула, явно не удовлетворившись ответом сына на ее предложение. Она волновалась, правда, но, к сожалению, не знала и меньшей части того, что творится сейчас между сыновьями. Может быть, Дане нужно рассказать ей обо всем, попросить помощи не только для себя, но и для Вани, но цена больно высока — Даня гордый, не признает поражения брату, понимает, что чем больше дергается, тем больше запутывается в ловушке, но ножниц ни у кого не попросит. — Ваня… — будто читая мысли в пшеничной голове, ухватывает нужную нить, — это никак с ним не связано? Он… Что-то натворил, да? Даня резко встрепенулся, хлопая глазами и быстро выпрямляясь, инстинкт самосохранения упорно советует ему сдаться, высказать все матери о недетских проделках ее сына, но другая часть без какой-либо анестезии почти зашила малышу рот: — Нет, он тут вообще не причем. Прекратите пытаться сваливать всё на него, — похоже, от нервов, Даня не сдержал себя, повысил тон. — Это мои проблемы, мам, я не стану прятаться от них за стенами дома. Тем более, скидывать все на Ваню нечестно. Пойду спать. Полина сжала губы, осознав, что сын будет упорствовать дальше. Она поверила ему. Не знала Ваню так, как узнал его Даня, поэтому и отпустила, буквально в глотку зверю.…
Плетясь по лестнице, чуть ли не запнувшись о три-четыре ступеньки, Даня таки достиг заветной комнаты. Но дернуть за ручку все не решался — вдруг там брат, сидит, поджидает его, как голодный хищник добычу, и, снова — неизвестность, что на этот раз на уме младшего. Ночная темнота уже съела половину здания, но она не создавала такого эффекта жути, как это умел делать Ваня. Малыш задыхался, смотря на позолоченную ручку, почти тыкаясь мокрым лбом в дверь, это нервы, настоящая паника и ужас, которую Даня ранее никогда не ощущал. Боится. Сопротивляется, но против природы не попрешь — то, что может навредить, в той или иной мере вызывает страх и стремление к осторожности. — Оу… — низкий голос позади одергивает. Даня мгновенно повернулся, вместе с этим застыв. Ваня, сказать, полная антитеза: стоит с прямой спиной и поднятой бровью, картина маслом — сытый хищник, на территорию которого забрела раненая жертва, и теперь нужно решить, что с ней сделать, убить или оставить. Младший внимательно рассматривал напуганные, почти стеклянные глаза брата, будто стремился найти в них какую-то особую деталь, чисто для себя. — Это сколько надо учебников по химии перенюхать, чтобы так в мозги ударило? — брюнет резко подошел, заставив своими действиями малыша сжаться, но ничего пагубного он не совершил — возвысился над Даней, немного наклонился и дернул, открыл таким образом дверь в комнату позади старшего. А вот Иванов совершенно не знал, что ответить собеседнику, чтобы тот не пустил когти под молочную кожу — брюнет настолько непредсказуем, что, кажется, простое приветствие может завести его до красных от ярости глаз. И как, дайте совет, спать с этим психом в одной комнате, чуть ли не в полуметре друг от друга? Даня намеревался сказать что-то, но боялся реакции на любое слово, что приходило ему в голову, ибо это вполне могло счесться за дерзость, а за дерзости — наказывают. В мгновенье проблеснул желтый огонь стыда — неужели боится Вани, даже заговорить с ним, ответить ему? Что, смиришься? — Себя спроси, — Даня нахмурился, опустив голову, медленно проскользнул внутрь помещения. Младшего, по всей видимости, ответ заинтриговал, усмешка снова расползлась по лицу, малахит глаз засверкал недобрым светом. — Я на людей от скуки не бросаюсь. — Сказано тихо, даже слишком. — Мы, похоже, друг друга недопоняли, — малыш торопливо зажег настольную лампу, давая комнате хоть какое-то освещение, темнота — преимущество Вани, поэтому от этой темноты нужно как можно быстрее избавиться или хотя бы уменьшить ее поглощающий всех и вся объём. Даня отвлекся, но быстро вернул мимику — хмурость во всем ее представлении. Ваня, меж тем, давно прожигал жертву глазами. — Ты ведь осознаешь, что отсекаешь любые предлагаемые тебе пути обрести безопасность? Осознаешь ведь, да? По пищеводу малыша как будто проводят страусиным пером, которое на уровне желудка превращается в колючую проволоку и сжимает органы изнутри. Голос брата звучит как из ночных кошмаров, он, словно психически больной, уже не может контролировать себя и заранее извиняется за все причиненные ранения, также предупреждает уходить и прятаться, пока есть возможность. Но жертва слишком долго думает, потому и погибает: — О чем ты? Тот усмехнулся, качая головой, перебивает: — Наивный. — Ты можешь перестать издеваться и нормально пояснить, что с тобой происходит? — нервы подводят, Даня упирается задом в стол, пытаясь и спиной придвинуться как можно ближе к стене, назад. Атмосфера между становится все хуже и опасней с каждой минутой. Ваня перестает погано ухмыляться, только острым взглядом вырезает на бледном теле кровавые узоры, и Даня, честно, нутром чувствует каждую линию, которую брат совершает. Все меняется также резко, как и начиналось — Ваня совершает пару шагов ближе, возвращая шикарную улыбку, но легче не становится: от младшего за километр несет голодом и опасностью. — Проще, братик, иначе совсем запутаешься, давай объясню на примере, — пуля замедленного действия мелькнула в изящных пальцах, а позже и губах Вани. Несколько искр, и псих уже отравляет воздух ядовитым паром. — Ты умный, но сейчас неимоверно тупишь. Тебя разве друзья не предупреждали держаться дальше? Родители, насколько я знаю, тоже предпочли бы держать нас порознь, в их глазах я заражаю тебя всем отрицательным, что только существует в этом мире. — Возразить хотелось, да вот только так и есть, брат говорит правду: во всех бедах старшие видели одного виновника с темными волнами на голове. — Мне, конечно, плевать на их мнение, наоборот, иногда даже прикалывают их истерики, — усевшись на подлокотник дивана, выдохнул отраву, усмехнувшись. — Но ты. Тебе ведь раз под сто было сказано не лезть, избегать, игнорировать. Сам вроде съехать хотел? — Даня рвано вдохнул, но ответить не смог, стало как-то неловко и стыдно. Но следующий вопрос снова заставил его побелеть, голодный тон вернулся, — и что же ты тогда тут забыл? Все пытаешься разузнать где я пропадал лето, почему веду себя так отвратительно, зачем… — И так ты хочешь доказать родителям, что их представления о тебе верны? — малыш подскочил со стола, брови домиком, ему показалось, аж смешно, ему правда показалось, что его жалкое предположение оказалось правдой. — Глупо думать, что я действую ради мнений. Я действую исключительно по своим интересам, — зайка выдохнул, отклоняясь, признавая слова брата — он запутывается. — Суть в том, — сигарета наконец иссякла, и все внимание перешло на Даню, не к добру. Ваня осторожно поднимается, начиная приближаться к малышу звериной походной — медленной и бесшумной, для удачной охоты. — Что невзирая на все предупреждения и попытки уберечь тебя, — смотря сверху-вниз, театрально заботливым взглядом, с голодными-то глазами, — ты стал моей собственностью, и теперь не знаешь как снова стать независимым, свободным. Смирись, Дань. Никак, — музыкальные пальцы ласково прошлись по напряженной шее, проползли наверх, придерживая лицо малыша, проводя большим по искусанной нижней губе. — Любое твоё сопротивление есть ничто для меня. И, если я, например, захочу отыметь тебя, то максимум, что ты можешь сделать… Даня яро цепенеет с каждым новым словом брюнета. Сам не заметил, как уселся на стол, только бы быть подальше от брата, но сейчас тот ближе некуда. Казалось бы, все это такой бред, но интонация, измученным голодом к чужим страданиям взгляд, всё, вообще всё, что сейчас происходит, выбили из Дани любую способность как-либо реагировать. Он лишь ухватился за предплечье левой руки Вани, прикосновением проверяя, на снится ли это ему. Блять, не снится, это реальность, от которой и сон спасением видится. Ваня осторожно наклонился, обжигая ушко светловолосого, отчего легкая, но возрастающая дрожь начала бродить по хрупкому телу. — Это терпеть и тихо хныкать, — слабо укусил за мочку, Даня вздрогнул и наконец очнулся. Глаза резко распахнулись, но Ваня быстро отстранился, впечатывая малыша в стену грубой хваткой за цыплячью шею. И что теперь, начинать хныкать?
