Звери внутри или бумеранг Вселенной

      В восхитительных в собственном страхе глазах, серых, как вершины высоких гор, и стеклянных, будто слезы через мгновенье хлынут рекой, читается безумная паника, которая, кажется, сейчас вырвется наружу.       Ух ты, редчайший момент, когда входишь в такое критическое моральное состояние, что не слышишь никого и ничто, кроме своего, удивительно, равномерного сердцебиения. Словно разум уже отреагировал и пустил по телу несколько электрических разрядов шока, но сердце, сердце не услышало, не узнало звериного ужаса, от того и не проломило ребра и грудь, не запустило по венам горячую кровь, возможно, новая информация была понята\принята не до конца?       Когда длинные фаланги пальцев совсем не ласково сжали хрупкое плечо, Даня даже не дернулся, так и находясь в полу-присутствующем состоянии, лишь повернулся к мучителю и замертво вцепился глазами в его шею, пытаясь, что ли, таким образом отпугнуть. Тот же, наоборот, не обращая и капли внимания на бледного как фарфор брата, играючи улыбался матери, соглашаясь с ней, покрывая обещаниями быть «хорошим» сыном за время родительского отсутствия. Конечно, он обманывает. Как и всегда, Даня это знает, видит, чувствует. Он не будет устраивать вечеринки или оргии каждый день, нет, не станет злоупотреблять алкоголем и сигаретами, или еще чем поинтересней, увы, и деньги отцы ему не понадобятся, ведь Ваня. Будет развлекаться совершенно по-другому.       Названный повернулся к брату, одаривая его белое лицо вежливо-ослепительной улыбкой. А в голове одна мысль — Ваня победил. И что теперь делать? — Это лучший исход событий, Дань, ты же понимаешь?.. — она мягко треплет сына за плечо, тут же нежно забирая его в объятия из-под руки брюнета, на что тот незаметно для женщины прорычал.       Понимаешь, Дань? Ты хоть осознаешь, с кем останешься, с кем тебя оставят, что делать он с тобой будет, как играться? Это же твой брат, Дань, тот самый, который тебе тело фиолетовым и красным раскрашивать любит, который в психа превращается, и главная точка его возбуждения — ты. — У Антона там партнеры по работе, а я пока Лиде покажу несколько перспективных идей для бизнеса, у меня тоже есть друзья в Подмосковье, — Полина сжато улыбнулась, продолжая приговаривать, — это лучшая больница, дедушку очень быстро вылечат, — почти подмигнула, но только улыбкой. — Хватит их успокаивать, оба уже взрослые, должны понимать, что разные в жизни ситуации бывают! — рявкает Антон, — нас не будет-то пару недель, не пропадут. — Раздался хлопок двери автомобиля, не биологическая семья светловолосого уже была готова к отъезду, нет, они тоже попрощались с сыновьями, но срочно нужно было госпитализировать деда (по причине внезапного ухудшения самочувствия) поэтому время для нежностей они отложили на потом.       Алексей почти силой отрывает жену от детей, ха, детей… Торопливо жмет парням руки и, прорычав что-то невнятное напоследок, кивает и почти бегом следует к выходу. Проходит ровно четыре секунды после хлопка парадной двери, и малыш совсем не успевает обдумать все произошедшее и происходящее, как Ванюша аккуратно наклоняется, прожигая почти прозрачную от нервов кожу лавяным дыханием, слабо кусая за нижнюю челюсть, парализуя жертву — ее же страхом и паникой. — Представляешь? Как удачно, — шепча, затем откидывает его от себя за волосы, летящей походкой направляясь вглубь здания. Злорадствуя.

Loading… ████[][][][][][]

      Позвольте объяснить: резкое ухудшение обстоятельств началось еще к двум часам ночи. Старшему, самому старшему члену семьи неожиданно стало плохо, после того, как он спустился с лестницы (пешком, а не кувырком) попить воды от непривычного, как он описал в последствии, сушняка, поднявшись обратно, долго не мог поладить со сном, пока не почувствовал боль, а дальше — вся семья на ушах. Срочная госпитализация, к утру же родители объявили — реабилитация деда будет проходить в Подмосковье, некоторые причины такого решения названы выше, некоторые: больница престижная, знакома семье Ивановых, у родителей так тоже есть важные дела, а сыновья уже не малыши, наверное, смогут уследить за домом, тем более поездка планируется недолговременной.       В какой-то момент Даня себя возненавидел. Постепенно он перестал ощущать что-либо; усталость, бессонница, потраченные с дедом нервы, голодные взгляды младшего, все это настолько пожрало его изнутри, что в данный момент времени он ощущает ровно ни-че-го. Сидит на кровати, пялясь тупым взглядом куда-то вперед, и боится представить, как дальше выживать. С Ваней. По одной крышей, в одной комнате. С неродным братом.       А брат, кажется, тоже не особо удовлетворен исходом. Стоит перед малышом, с поднятой бровью, хотя нет, доволен, старший замечает по мимике — малахитовые глаза смеются. Аж отблескивают, видимо, владелец упивается предоставленной ему властью. Ах, еще Ваня осматривает. Осматривает игрушку так, будто собирается купить, изъяны ищет, но находит только больше точек, что заводят его наброситься. Быстрый взгляд по цыплячьей шее наслаждения не принес, Ваня грубо вцепился в подбородок старшего, заставляя его выгнуться, повернуть голову, дабы тот открыл обзор на восхитительные изгибы молочной шеи и выступающих ключиц. Даня лишь сморщился, попутно закрыв глаза, разум не советует ему сопротивляться, сил слишком мало… Как обидно признавать. А вроде бы, от усталости ни страха, ни обиды не чувствует, бедный зайка. — Бледный… Так расстроился? — оскалом может напополам порезать.       Даня кидает на брата измученный томный взгляд, споры, возражения приведут к его агрессии, лучше промолчать, потерпеть, пока у того пройдет очередной приступ психоза. Видите? В этом и есть проблема: Даня думает, что Ваня совершает свои злодейства не в полном сознании, бухой и накуренный, но не настоящий. Ошибается. — Я предупредил, — нажимает на укус на ключице, вызывая шипение, — игнорировать — делать себе хуже. — Как мне тогда реагировать на твои домогательства? — все продолжая шипеть, наконец пробуждаясь, видимо, напущенной яростью стараясь защититься.       Ваня спокойно бросает телефон рядом, осторожно наклоняясь, выдыхая пойманному прямо в губы: — Научить?       Стоило младшему приблизиться еще немного, почти касаясь, Даня яро поежился, вздрогнув, проснувшись окончательно. Брат ответил на испуг ухмылкой, пустив изящные пальцы по напряженному бедру, выше, сжимая его. Малыш заметно начинает дрожать, прося щенячьим взглядом остановиться, вслух произнести просьбу пока почему-то не удается.       Указательный ловко пробирается под футболку, нажимая на кровоподтек, отчего зайка резко прикрывает глаза, вместе с тем ощущая неприятную жгучесть прикосновений, пойманная невинность. Иванов — полная противоположность, мягко укусив в скулу, спустился ниже, изучая губами шею, отчего она, как и лицо младшего, покрывается красными горячими пятнами. Зверь проводит языком по широкой мышце, кусая, Даня до побеления сжимает простынь, опуская подбородок, тщетно стараясь придумать борьбу, сопротивление. Дыхание выдает напряжение старшего, неровное, сбитое, шатен усмехается, съедая нервы малыша как свое любимое блюдо. Может, все-таки попробуешь воспротивиться?.. Его ступор чисто из-за непонимания, вправду ли Ваня это, точно он? Точно убьет.       Будто слыша, Даня поднимается, давая отпор напору брата, поднимает грудь вперед, чтобы Ваня отлип, ибо так ему неудобно изучать плечи, шею и ключицы светловолосого: — Ва-нь. Отпус-т-ти. Я же… Не гей.       Отклонило. Как ошпарило, Даня побоялся пошевелиться, ожидая нового алого синяка на своей коже. Он отклонился, упав на локти, сделав брови домиком, стремясь достучаться до младшего молящими глазами и дрожью в руках. Тот остается непоколебим: сперва его мимика оставалось каменной, он возвысился над Даней, наступая коленом меж его бедер, заставляя его лечь, да, на локти, затем усмехаясь, лизнув клыки, показывая, кто владеет ситуацией: — Мои поздравления. Но я все равно тебя попробую, — опираясь на руки, вынуждая брата окончательно упасть и вжаться в матрас.       Мальчик вздрагивает, когда зверь приступает — сука точно знает понятие прелюдий, поскольку начинает плавно и не торопясь, с эрогенных зон, втягивая губами кожу на шее, облизывая яремную вену, добираясь до кадыка и вбирая его, на что старший кратко мычит, скорее, от страха и неприязни. Длинные пальцы правой руки надавливают на рёбра, на что ребёнок дёргается, сильнее врезаясь в Ваню и дрожа, тот только ухмыляется, поднимаясь языком от шеи до подбородка: — Доверься мне, братик, — целуя под челюстью, — я позабочусь о тебе, как следует.       Плечи старшего немного свело, когда брюнет опустился к ушку, кусая за мочку, Даня врезался пахом в чужой, потому что дёрнулся от сжатых пальцев на своём бедре, упёрся руками в грудь и пресс, также цепенея, чувствуя кубики, такой щит пробить тяжело, но и изнасилованным быть не особо хочется. Ваня мягко прикусывает плечо старшего, оттягивая горловину, приходится отпустить ребра, хотя даже до груди достать не успел — дабы прижать правое запястье к матрасу, светлый слишком упирается, отвлекает. — Нет-т, пожа-луйста, — голос ломается, — я не хо-чу этог-го! Только не с тобой, — выдыхает, как от усмешки.       Ваня ухмыляется, поднимаясь, отчего тёмные пряди падают на лоб мальчика, последний внимательно следит за помутнением в глазах над, все ждёт, когда парень опомнится, когда Иванов в ужасе отпрыгнет от него и начнёт извиняться за свои неуместные шутки: — Маленький, — с такой заботой, что Даня дрожит автоматически, — я не давал тебе право выбора. Может, — его рука отпускает запястье, придерживая лицо, пока большой палец с силой проникает внутрь рта, надавливая на зубы, — мне занять твой рот чем-то более полезным? Открой, — наказывая разжать челюсти, конечно же, не подчиняется, — мне выбить их? — тем же ласковым тоном, абсолютно таким же.       Заяц давится, не сдержавшись — слезы спускаются со скул, на что Ваня цокает, как успокаивая, и нагибается, чтобы поцеловать парня в лоб, пока его пальцы надавливают на язык: — Умница. Я научу тебя, — чуть отдаляясь.       Младший почти дотрагивается кончиком пальца места, где должны примерно быть мудрые зубы, намеренно надавливая, дабы парень под держал рот более-менее открытым: пускает слюну, как только вещество касается середины языка, то светловолосый дёргается, в попытке отвернуться и выплюнуть, но Ваня удерживает, усмехаясь: — Я могу и на сухую вставить, зайчонок, — нагибаясь, дабы поцеловать рядом с уголком губ, Даня давится, пуская больше слез. — Пожалуйста, — стоит попробовать. — Знаешь, что твои «пожалуйста» делают со мной?       Берет его руку, опуская себе на пресс, ведя по нему, достигнув паха, старший вырывается, почувствовав напряжение и сглатывает, его начинает трясти, как от дубака, хотя в комнате достаточно тепло. — Мне, — …       Если бы не звук сообщения, то брюнет бы договорил, неизвестно, обрадовали бы речи Даню или нет. Иванов немного сузил глаза, смотря за телефоном, как будто порицая, посмеет ли тот издать что-либо еще или таки замолчит, потому что отрывать парня от Дани — дело сорвиголовы. Спустя две секунды приходит еще парочка сообщений, Ваня усаживается на брата, придавив, задирает его футболку, попутно открывая телефон, и, видимо, моментально набрав кого-то, поскольку прикладывает устройство к ушку. Мальчик дрожит, когда пальцы проходятся по груди, вынырнув наверх к шее через горловину, ласково надавливая, но не сжимая, будто со стороны невинного нет никакого несогласия к действию брата и данной ситуации в целом. — Я слушаю тебя, — тут малыш давится, младший быстро достаёт руку и прикладывает ее к губам, жест заткнуться. — Забери этого придурка, он на границе. У него пять килограмм, без охраны и документов. Быстрее, блять, Ваня, — названный смотрит в сторону, — я не шучу.       Брюнет возвращается к пойманному, всматриваясь, будто проверяет, не сбежал ли он куда — из-под такой машины попробуй вырваться; несколько секунд тратит на принятие решения, затем поднимаясь с парня и подтверждая. — Хорошо, разберусь.       И не взглянул на братика, когда ушел. Ну надо же. В своем сознании Даня уход брата пропускает, поддаваясь панической атаке — не понимает, что произошло, что сейчас с ним хотели сотворить, не чувствует следов на шее, не пульсацию вен от напряжения, а сердце током по всем сосудам дает, момент, когда разум теперь в полном непонимании, а сердце бьется за троих, бедняга.       Даня никогда не был ярым противником ЛГБТ-сообщества, не пускал негативных комментариев в их адрес, когда слышал новости по телевизору, но и поддерживать их он аналогично не намеревался. Да, они есть, существует такие люди, не убивать же их за это, что поделать, равнодушие. Для зайца действовало правило — я вас не трогаю, вы меня тоже. Честно, малыш правилом-то этим не пользовался — мы живем в России, тут смело в нетрадиционной ориентации редко кто признается. Действительно редко. Случались, конечно, моменты, когда Даня перевелся в новую элитную школу, но он предпочел назвать их неуместными шутками, нежели откровенными намеками.       И тут заявился Ваня, отнюдь не намеками.       Все эти нападки явно связано с летними «приключениями». Парень изменился, и изменился чертовски сильно, его речь, действия, планы — все изменилось до неузнаваемости. Ваня — незнакомец. Чужой человек в кровати напротив. Раньше он был юношей, с пошловатыми шутками и подколами, характерными для подростка, но сейчас. Сейчас он молодой человек с серьезными целями, которых он собирается добиться точно и четко. И самое кошмарное — то, что одной из важнейших целей является Даня.       Ой, ну как же нехорошо, малыша чуть не изнасиловали, спасла случайность, а он не вдупляет, не осознает, что его почти съели, видимо, был рожден без инстинкта самосохранения, ибо вот так вот лежать и ждать мучителя… Понравилось? Вовсе нет. Но избиение, знаете, штука такая, особенно регулярные побои, как бы неприятно признавать, воспитывают в жертве определенную готовность подчиниться и слушаться в любое время дня и ночи.       Даня резко встрепенулся, перейдя в сидячее положение, схватился за горловину футболки и начал сжимать ткань, пялясь в противоположный угол комнаты. Ваня ведь… Он не игрался только что, намеревался сделать что-то серьезное, непоправимое, а Даня все верит, упорно верит, что тот шутки шутит. Сейчас только его уверенность подкосилась. Интересно, чего же так? Иванов быстро оглядывается — слышатся отголоски низкого голоса, похоже, брат поднимается наверх.       Эх. Каков будет совет насчет будущих действий: сидеть не дергаться, покорно ждать или, может, воспользоваться принципом поговорки — кто не рискует, тот не пьет шампанское?       Малыш, к слову, вообще не пьет, да и рисковать страшно — сердцебиение по ушам бьет, а разум сиреной воет об опасности, но все же Даня сидит, задыхаясь, пялится на приоткрытую дверь, словно ждет, пока та сама его позовет сбежать. Сбежать.       Ну, придурок, воспользуешься шансом или будешь убитым, сьеденым?       Проверяя свободен ли путь, старший покидает комнату зайцем, боясь дышать громче положенного. Шатена вроде нигде не видно, но данный факт не делает путь на свободу легче. Адреналин бьет так, будто воруешь яблоки у соседа-охотника, а сбежать все равно нужно, иначе сцапают.       Даня почти кубарем сбегает с лестницы, мокрый и дрожащий, не замечает, как начинает расчесывать левое запястье от паники. Усталость от ночных происшествий вперемешку с бессонницей и полным непониманием наконец покидают голову, давая ясность мыслям, но как мысли просыпаются, становится гораздо хуже. С Ваней на два дня страшно остаться, не то что на две недели, что псих вытворял, и что он только собирается натворить, младший сильнее, опаснее и хитрее Дани, легко его раздерет с ослепительной улыбкой на лице, как с ним остаться? Он сам признался в том, что планирует с братом вовсе не сладкими беседами и нежными ухаживаниями заниматься. Верить в это, конечно, не хочется, да действия шатена вынуждают верить, сейчас названный крайне серьезен в своих намерениях, более того, он приступил воплощать их в реальность. Бедный Даня.       Спустившись вниз, с каждой секундой обретая радость, что почти выпутался из ловушек брюнета, светловолосый довольно ловко и бесшумно обходит несколько комнат, становясь все ближе и ближе к выходной двери. Когда же она появляется под его глазами, он давится воздухом. — Куда собрался, — твердая хватка за локоть, не менее грубый толчок назад. — Я… Вань… Ты почему не ушел? — паническая атака, значит, убегает, реально сбежать попытался. — Второй телефон у отца забирал, — как искренне, будто сейчас его копия или клон на Дане сидели несколько минут назад.       Даня буквально теряет кислород, опустошая легкие под давлением брата, хотя тот лишь смотрит на него. Этого вполне и через край достаточно, чтобы старший побелел до цвета молока, а желудок сжался в узел, вынуждая владельца кусать губы от боли. С каждым проходящим мгновеньем кажется, что шатен свирепеет на глазах — зрачки вытягиваются, сам взгляд мутнеет, отчего брат становится похожим на демона, для которого слезная просьба отпустить, хотя бы ослабить хватку — очередная причина усмехнуться. — Мне очень уж интересно, — наклоняется ближе, дыхание зайки громче, — к кому ты сейчас собрался?       Раньше бы старший не задумываясь выкрикнул — «от тебя подальше!», послал бы Ванюшу куда поглубже, но гематомы, зудящие и обжигающие, надежно закрыли малышу рот и сковали движения. Светловолосый сглатывает, стараясь найти каплю милосердия в черных глазах: — От-пусти!.. — как-то не слишком уверенно и громко. — Родителей нет в городе, друзья в деревне, — игнорируя брыкания, — отель ты не снимешь, в лесу прятаться тоже не станешь. Так куда, заяц? — крепче сжимая тонкое предплечье. Свободной рукой младший вцепился в подбородок Дани, заставляя смотреть во тьму глаз. — Смирись. Ты принадлежишь мне, изменить этого не сможешь.       Будто пожирая, забирая волю себе, делая тряпичной куклой для игр — игрушкой, которую обычно разрывают на несколько частей и разбрасывают по помойкам, потому что ушивать остатки — все равно что коллекционировать ненужный хлам. Брюнет вскипел, Даня осознал это, когда заметил как челюсть выступает — тот поднял руку с часами, проверяя, хватит ли у него времени для наказания, а когда убедился: — Ваня нет! Как вопьется.