Память первая — Справедливость
2 июня 2018 г., 08:10
Невыразимая боль от регулярных приступов тошноты и рвоты так редко затихает, что порой приходится сворачиваться в клубок, обнимая себя руками, пытаясь хоть немного улучшить самочувствие. Ощущение такое, будто кто-то мнёт желудок как пластилин, ловко пройдясь по каждому миллиметру, в очередной раз вызывая необходимость стоять на коленях, кашлять и плакать.
Подобным образом малыш проводит два дня исключительно дома, исключительно в постели, питаясь водой и холодным чаем, несладкими слезами и горячей кровью, кусая от боли и отвращения сухие губы. На третий же день, то ли силы выше, то ли собственный неугомонный страх, вынуждают Даню покинуть комнату и перебраться на этаж выше — спальня для гостей с намёком на морскую болезнь — неоновые занавески, синие одеяло и подушки, синий ковёр, остальное чисто белым либо же морская пена, дизайнер-мастер. Сказать честно, по интерьеру комната довольно приятная, а главное — удобная не только для отдыха, но и для работы, рабочий стол тоже имеется. Время от времени Иванов сбегал сюда, наслаждаясь тишиной и свободой, и, признаться, атмосферой, которая не напоминает ему ни о Ване, ни о Эле, не о том, что жизнь перевернулась с ног на голову и теперь обязательно нужно привыкнуть к этому, смириться и не пытаться исправить.
И сейчас он сбегает сюда с похожим намерением.
После инцидента, назвать который у Дани язык не поворачивается, его не единокровный брат пропал на полторы недели, где и с кем — невинный знать не желает. Не считая тех суток, которые он провёл вблизи уборной, малыша тошнило от любого упоминания еды, Вани и немного от собственной комнаты, потому что все, что он видел дома — это воспоминания, с которыми собственный разум так любезно и болезнетворно игрался. Даня старался отвлекаться, Даня вернулся в школу, Даня учился, Даня готовился, но Даня понимал, что Ваня не закончил свои опыты и Даня совершенно не знает, как с ними справляться, ибо психику это раздерёт беспроблемно. Одна надежда на родителей и их возвращение, но точной даты, времени и места они не назвали, а сидеть дома и ждать — блять, да можно сразу себя пальцами разработать и начать называть брюнета хозяином. Другой вопрос, который также занял старшего, в то время, когда он наконец остался один или находился в школе — это насколько велика власть Иванова на самом деле? На него и до лета мало кто покушался, даже Петров постепенно оставил обоих, потому что прилетело пару раз, а теперь, когда мальчик вырос в этого бездушного громилу — кто скажет ему слово поперёк? Даже самоубийце такой смерти не захочется. Если разбираться более подробно: первое, люди знают, что Даня — брат Вани, и что трогать его, значит копать себе могилу не лопатой, а бульдозером. Хорошо, не могилу, школьник навряд ли мог пойти на убийство, но, светлый убеждён: отправить в больницу и отправиться на домашний арест, испортить себе личное дело Ваня способен, ему похуй, да и денежки папы в случае чего помогут. Второе, хулиганы, убеждённые, что им все позволено закон о неприкосновенности невинного соблюдают. Учитывая первую историю, когда на Даню напали, они по приказу брюнета и отступили, вторую, третий-курящий парень, который жестом запретил касаться Иванова, когда тот влез в издевательства и остановил их, понял кто перед ним и почему его трогать нельзя. Отсюда следовал очень уж интересный вопрос — сколько бы издевательств, побоев и, учитывая вкусы золотой молодёжи, изнасилований пришлось бы перетерпеть, если бы Ваня приходился Дане никем? Много, наверное, чрезмерно много. По правде говоря, увидеть его в таком состоянии… Он похож на экспонат музея для будущих психиатров, мол, распознайте, чем болеет: белый, как поганка, с темными кругами под глазами, сам взгляд потухший и тупой, вроде даже зрачок не реагирует, истерзанные губы в ранках, движение практически отсутствует — одна поза на два-три часа, рвотный позыв и снова постель, последствия развлечений брата. Удачным считается дневной сон, который приходит слишком редко для столь тяжёлого настроения. Настроение, эмоции, мысли — проблемы, которые разом убивают любую сонливость, заставляют корить себя.
Даня действительно чувствует отвращение, не к Ване и его играм, ни к тому, что произошло, а к самому себе, своей слабости, неумению сопротивляться или защитить себя хотя бы единожды. Он позволил, не смог убежать, хотя было столько возможностей. А если Ваня захочет продолжения? Так и терпеть? И снова тошнота по глотке.
Может хватит?
Может сейчас получится заснуть?
Может пока оставим малыша?
Утро начинается не с кофе. Странно называть данное время «утром», а именно, пять утра, потому что люди должны, вроде как, либо спать, либо только начинать собираться на работу, но машины внизу уже гудели, а сам Ваня уже был на работе. То, что его коллега, пребывая в гневе, не курил, брюнета не успокаивало, он знал — придётся разбираться.
— Трех человек вскрыла эта персона. Найди, накажи, адрес завтра вечером. Парень, девушка, сам разберёшься. На груди никнейм — «тень».
Ваня вскинул бровями. Позер, замечательно.
— Не подведи меня.
— Я хоть раз подводил?
А завтра вечером, младший уже был на месте. Это было невыносимо, места, из которых он сбегал в начале лета, места, из которых он никогда не думал, что будет ненавидеть возвращаться, посещать, места, которые не занимали его больше, чем дела или Даня, черт, он пантерой проходил внутрь частной территории, что больше походила на вечеринку в Америке, а не очередной летний вечер в России. Просто, грань в том, что происходит все в Москве, а как вы мы знаем: воздух пропитан запахами травы и парилок, сладких, попкорн с карамелью, кислые конфеты, фрукты и ягоды — никотин под приторным привкусом проползал внутрь лёгких, дурманя и доводя до состояния ошалелости, но Ваня, Ваня предпочитал поглощать его напрямую, целуясь и глотая яд в открытую, без подсластителей. Подростки бегали под аэраторами, снимая футболки и смеясь, некоторые курили рядом, качая головой и усмехаясь, с другой стороны, точно под таким же водным устройством для газона целовались, брюнет молча прошёл вглубь здания.
— О, Ваня, ты тоже здесь! — некая девушка почти налетела на него, если бы он не приструнил.
— Отойди, — его не интересовали чужие прикосновения. Того, кого он хотел, здесь нет, значит, после проделанной работы задерживаться нет смысла.
Только вот, эту работу только предстояло найти. Первый этаж — пустая трата времени, люди либо танцевали, а туда Ваня бы точно не стал лезть, по крайней мере, в последнюю очередь, либо пустые разговоры на кухне, и все не те, все смеются, обкуриваются, хихикают, отдыхают, а нужно найти того, кто работает. На втором этаже несколько спален — там все распределились в компаниях по двое-трое, некоторые уже приступили к делу, на третий Ваня поднялся лишь наполовину — бассейн, точно нет. Он спустился снова, на второй, прислушиваясь, стоны, стоны, смех, стоны, разговор, смех и разговор. Как зверь по запаху, так человек по логике, младший скользнул внутрь комнаты, понимая две вещи — первая, здесь скорее всего, живёт наследница и организаторша вечеринки в одном лице, неоновый розовый жёг глаза. Второе, никого из комнаты не выпускать, они довольно быстро сдали себя: два парня и девушка, никакого смеха или попыток быстро одеться, чего это тройке просто сидеть и болтать тут, среди секса и пьяни, почему тот, что сидит ближе к Ване, поднялся, пока двое других — те сидели на кровати спиной к нежданному гостю, лишь обернулись.
— Ты потерялся, друг? — игнорирование, — мы тут немного заняты, — девушка немного поправила декольте, закрываясь.
Парень так влетел в стену, будто в неё выстрелили, это стоило младшему одного пинка, пока он подходил к нему, малышка вскочила с нахмуренным лицом:
— Цирк, — фыркнув и стуча каблуками, прочь из комнаты.
Под рубашкой — абсолютно чистая кожа, значит, не он.
— Блять, что тебе нужно? — набросился бы, да раненый ему не друг, и то, с какой скоростью и мощью он встретился со стеной, оставили осадочек, бросаться на Иванова парню не особо хотелось.
Брюнет неспеша поднялся, смотря на собеседника так, будто не понимает человеческого языка, подчиняется исключительно инстинктам. Персонаж напротив дёргается, будто наблюдая, как перед ним скала поднимается, а не человек. Ну и что за реакция?
— Мне нужен человек, прозвище которого набито на его груди, — тот нахмурился, знает суку, — «тень». Где он?
— Он?
Садист резко приближается и также резко делает подсечку, чтобы колени парня какое-то время были сине-бурыми от падения.
— Ты совсем ебанулся? Перекурил? — ударяет достаточно, но сдерживается, чтобы челюсть не сломать, иначе не поймёт его слов.
— Что удар, что вопрос, не самый тяжёлый. Что же мне стоит повторить? — чуть показав клыки.
— Ничего, не надо, — прикрывая рот, чтобы не испачкать садиста кровью.
— Бить нельзя, душить не бить, — наступая на грудь. — Не трать моё время.
Тот кашляет, вертясь, пытаясь скинуть стопу со своей груди, набрать воздуха в лёгкие, но Ваня может проломить ему грудину, потому попытки тщетны. Когда отступает, тот ещё около минуты кашляет, совокупность удара и наступления дают последствия.
— Ну? — с явным раздражением. Сколько бы Ваня не понабрался у своего преподавателя, терпению и сдержанности так и не научился.
— Да не парень это, кретин! Если ты про дилера, та, что с татухой странной, — поперхается, — так эта та, что вышла отсюда. Я не знаю, что у неё там написано, я на грудь смотрел, а не читал!
— Никогда в жизни, — пинок и сладкий сон.
Найти сбежавшую оказалась легче, чем разговаривать с выключенным: в конце коридора второго этажа, ванная комната мерцала жёлтым цветом, так и зазывая внутрь, чему брюнет и подчинился. Приближаясь, стали слышны щелчки — причины мерцания, Тень игралась с зажигалкой, здесь можно посмеяться, ведь она без спичек и бензина давно решила играть с огнём. Войдя, Ваня не удивился внушительному размеру ванной комнаты, поскольку привык к подобному с детства — большие деньги, большие комнаты, дорогая мебель, редкое присутствие вкуса. Девушка сидела на краю ванной, не обратив внимания, продолжала играться, гость мысленно похвалил ее — не стала сбегать, сделала себе лучше.
— Это исключительно твоя вина, — оперевшись об дверной косяк.
— Всегда моя. Я главный герой и лучший неуловимый охотник, — искры зажигалки казались ей куда интересней зверя в паре метров. — Я лишь хотела посмотреть на новую собаку Миши.
В очередной вспышке выбитое доказательство на ее груди предоставляет младшему полную свободу действий — черное слово, означающее пространство, на которое солнечный свет не попадает,
— Собаки у Джека. Я же, наоборот, — снижая голос, автоматически приобретая маняще-сладкий тон, — всего лишь друг. — Всего лишь его друг. Я передам ему твой долг, — отстраняется от стены, дабы закрыть за собой дверь.
Неужели испачкает руки?
пока что, просто приятный для обоняния.
— Ваня, — мяукает?
— Я же сказал спать, — прорычал откуда-то сверху.
Даня готов, даже к тому, что влетит после сказанного им, вопреки запрету младшего:
— Вань, а те парни, значит, тоже делают это, потому что хотят?
Повисла тишина. На секунду зайцу показалось, что было бы лучше, если бы зверь не расслышал вопрос соседа по кровати.
— Что? — сказано на выдохе от усмешки.
— Ну, бросаются на меня и пристают, потому что ты этого хочешь, или они, да? — Ваня отстраняется, всматриваясь в брата острыми зрачками. Благо, Ванечка, ты так довёл мальчика, что слезы для него теперь — легко вызываемая эмоция, — ты действительно хочешь, чтобы меня пустили по кругу?
Ты убегаешь в мой лес, я не
Волк, я самый большой трус в природе. Ножи?
Нет, обручальные кольца.
Loading… ████[][][][][][]
Даня готов смеяться и плакать, стучать себе по лбу и снова смеяться, потому он просто не понимал, за что брат так поступает с ним — все же шло так дьявольски хорошо, так изумительно прекрасно, но стоило одному лету произойти, и вся жизнь старшего была брошена в топку. Причём, дважды. Это медленное безумие, вступающие в силу, в голову, как яд, который проникал под кожу и дробил мышцы, заставлял вены чернеть, казалось, что иногда мелкий действительно отравился, казалось, что реальность — иллюзия, галлюцинация, мерзкая и скрипящая, от которой так и хочется избавиться. Невинный проснулся к четырём утра не потому, что захотел пить или замёрз, а потому что его душили с двух сторон — прижимая правое лёгкое, спя на левом; Иванов и не дёрнулся, зная, что бесполезно, а если и вырвется, лучше уж точно не станет. Ваня, блять… Ваня всегда был таким безобидным, как сейчас — спокойно посапывает на груди старшего, не подавая признаков зверя от слова совсем, тёмные кудри, крепкие руки, все такое человеческое, но пробуждения Даня боялся больше, чем атомной бомбы. Младший никогда бы не обидел его, не стал бы издеваться или унижать, бить, замахиваться, даже навряд ли в стену бы толкнул — когда они наконец перестали собачиться, кроме шуток и неуместных намёков Ваня никогда не заходил дальше, даже когда раздражался, светловолосый знал, что не обидит. А сейчас — чтобы ты сделал сейчас? Закричал бы, потому что не признал бы брата в спящем на нем человеке, больше, сильнее, злее, кто вы и как пробрались в дом? В такие моменты Дане казалось, что его сознание давным-давно поплыло: брюнет равномерно дышит в такт чужой груди, не давя парня, не ломая ему ребра или психику, небо, он ведь и тёплый, да только все равно не человек. Заяц дёрнулся, когда чужой телефон где-то рядом оповестил о пришедшем сообщении — владельца это не смутило, и, показалось, можно выдохнуть, но затем последовало ещё два, и сердце от адреналина застучало хлеще вибрации будильника, малыш зажмурился, понимая, что подписал себе приговор и его не оставят в покое, когда проснутся: на последнем сообщении старший не выдержал, вырвался, кратко замычав, отворачиваясь от брата и вжимаясь в подушку. Всей натурой Ваня не хотел переставать касаться гостя его постели, но, обязанности зовут, которым он просто не может не подчиняться. Руки младшего скоротечно покинули хрупкое тело, матрас под ними недовольно скрипнул, Даня зажмурился до боли, слыша выдох из-за спины, затем прикосновение ладони об лоб, не нежное, что он чуть не сглотнул — выдал бы себя. Почему-то старший отчаянно уверен в том, что каждое следующие движение садиста, это удар. — Фааа-к, — с ярким рычанием, нехотя поднявшись с кровати. Телефон щелчком поздоровался с хозяином, который неспешно изучал содержимое сообщений, не думаю, что он долго разбирался, скорее просто не хотел отвечать отправителю. Даня же старается не вздрагивать от каждого звука, так всматривается в стену напротив, словно ожидая, что та налетит на младшего и предоставит парню возможность дать дёру на свободу, прочь из лап охотника. — Ну патрулируют, пусть объедет, — на том конце ждали ответа, потому как в звонке не было даже одного полноценного гудка. На удивление, голос у брата сейчас непривычно спокойный и сонный, хотя рассуждает так, будто был готов к подобной ситуации с прошлого года, несмотря на незапланированное пробуждение, чётко даёт инструкции и изредка рычит: — Так укажи ему адрес и встреть на половине, если не справится. Не будет товара, ваши органы возместят ущерб, — что пугает, так это тот же ровный спокойный тон. Шершавый голос согласился без возмущений, видимо, потому что далее младший только прыснул, отключаясь от цифрового диалога, несколько минут что-то проверяя в телефоне и иногда печатая, не реагируя на действительность вообще. Для Дани самым лучшим вариантом бы до как можно быстрее погрузиться в сон, но пройти туда с таким бешеным ритмом сердца почему-то не удаётся. Светлый ёжится, вслушиваясь в каждый вдох парня позади, всё ещё ожидая удара, но, как бы мягче сказать, Ваня в этом мало заинтересован. Относительно увесистый гаджет плюхнулся на диван, пока его владелец ругнулся и, судя по звукам, разминался с утра пораньше, хрустя шеей и позвонками, вытягиваясь; затем он снова придавил матрас, укладываясь обратно за спину к зайцу. Названный держит перед глазами единое правило — не подавать признаков пробуждения, иначе, не отцепится. Он расположился ниже обычного уровня, пока его рука по-хозяйски улеглась на талию малыша, огладив бледную кожу большими пальцами, мелкий чуть не заскулил, когда в его позвонок мягко врезался чужой лоб, Ваня выдохнул, будто взмолился, не прижимаясь телом, лишь удерживая отличника в своих руках. Даня закусывает губу, изображая более глубокое дыхание, актёр из него не особый, но в данный временной момент мальчик прикладывает всё усилия, чтобы роль спящего удалась. Он закатывает глаза, не давая телу дрожать, когда губы мягко и кратко накрывают чужие позвонки сквозь белую ткань футболки, введя выше, но затем снова опускаясь с причмокиванием. Ваня утыкается носом в крыло парня, придерживая плечи, вдыхая и улыбаясь, немного приблизившись, так, чтобы их бедра едва соприкасались: — Попкорн с карамелью, — отчего-то усмехается, убивая брата непредсказуемостью. Дане, наконец, не требовалась притворяться в полном спокойствии. Осталась лишь та печаль, которой он не может называть причину — а пока осознаёт, брюнет повторно вжимается, вдыхая, и наконец отпускает парня, чтобы вовсе покинуть поместье. Что ж, мотивация воплотить тот план, что сочинил Даня днями ранее, заиграла новыми красками и цвела во всей красе, потому что у малыша элементарно не хватит энергии играть театр одного актёра каждый грёбанный день, чтобы сохранить свой зад, или, как мы уже знаем, кхм, горло. Признаться честно, школа для светловолосого есть некое спасение, и основное её целебное свойство, это, разумеется, люди. Как бы садист не был опасен, пока кто-то есть рядом, желательно в количестве больше трех человек, то Ваня не притронется к мальчику, ну, невинный так думал. Второе лекарство есть общение, потому как погружаясь в обсуждение абсолютно разных тем и даже выслушивание чужих проблем отвлекает от собственного кошмара, на какое-то время. Даня был готов, наверное, ночевать в школе до возвращения родителей, да только охранники не одобрят. И брат. Старший элементарно старался не думать о том, что будет происходить дальше, потому как решил отказать терпеть это, но, каким именно образом, вам только предстоит узнать. Даня выдыхает, входя в комнату, выдыхает от испуга, заметив крупный силуэт у стола, не привык встречать брата в доме, обычно тот сам либо вламывается в помещение с очередной идеей насилия, либо оказывается где-то рядом, но точно не как сейчас: естественное освещение перекрыто шторами, родители постарались угодить желаниям Ванечки — купили не пропускающие солнце, мало ли, после иной пьянки не выспится, лишь жёлтое освещение лампы, направленное на стол. Вся комната есть флаг Российской Империи: темнота, спина Вани, черный, белые бумаги на столе, жёлтый свет, блять, это честно сводило старшего с ума — все вещи на месте, всё по местам, даже привычный бардак, но Ваня, это полностью другой, чужой человек в его коже, голосе, действиях. — Ты сегодня припозднился, — даже в фразочках, в чёртовых фразах прежний, и все равно, не он. Светлый так и дрогнул, просыпаясь от нахмуренности, поскольку не мог каждый не искать признаки того, что придурок все-таки шутит и все-таки, в конце концов, полностью вернётся к старому типу поведения, знакомому и безопасному. — Я брал книги в библиотеке, — несколько бумаг пачкой ровно упали на стол, кажется, Ваня их сортирует. — Вань, у меня есть просьба, — инверсии или заикания не было, Даня готовился произнести это несколько дней подряд\назад. — Если это не предложение залезть под стол и спустить тебе в глотку, то малоинтересно, — старшего покоробило. — Заяц, съеби по тихой, я занят. Да ты сам себя слышишь, конченный? Ты, когда солнце лениво поднималось из-за облаков этим утром, так к парню жался, будто прикосновения к нему, единственное, что способно пустить тебе в лёгкие кислород, в сердце кровь, а в разум наслаждение. Даня повторно сжался, сдавливая в ладони лямку рюкзака, не ощутив, насколько холодными стали собственные пальцы, от страха или малокровия, уже не разобрать. — Но… Шатен плавно опускает бумаги, не мешая их с другими, потому как те еще не были распределены, поднимает голову и ухмыляется, похоже, ему уж очень приходилось по душе, когда братик сопротивлялся — появлялась причина его наказать. Младший наклонил голову вправо, отчего шея последовательно хрустнула, разворачиваясь и вбивая собеседника: увидев оскал, Даня оступился. — Значит, солнце, — разводя руки, — ты и не против. Сейчас. Даня отпускает рюкзак, вдыхая и всматриваясь в парня напротив, хмурится, потому что уверен, потому что наконец-то самоуверен и готов побороться, планирует бороться, будет бороться, ибо терять нечего — попробует он воспротивиться брату, или нет, результат одинаков — своей кровью умываться так и так придётся. — Вань, сегодня, прогноз кхм сегодня ночью обещал сильную грозу, — названный останавливается, — я просто, понимаешь. Кхм, я просто хотел попросить тебя, поспать, со мной, сегодня, ночью. Я боюсь грома, кхм. Младший сводит брови на секунду, словно переделывает в своём сознании каждое полученное слово, чтобы в итоге, образовать картину от всего произнесённого и понять её смысл, затем садист улыбается в щеку, возвращаясь к столу и спокойно отмечая: — Разве супругам не полагается спать вместе? — Что? — светлый действительно не расслышал. — Иди, говорю, отсюда, почитай, уроки поучи, у отца в книгах полазай, — повторно, но сфокусировано сортирует документы. — Займись чем-нибудь до вечера, а как захочешь спать, приходи. Данечке дважды повторять не нужно, учитывая, что предыдущую фразу брата он не услышал, потянулся поднять оставленный на полу рюкзак, домашка же там, как зверь заканчивает свой рассказ и данный диалог. — Заяц, помни: я не поведусь на подобную резкую смену настроения, знаю ведь, боишься, — и правильно делаешь, на выдохе, — я буду воспитывать тебя медленно и верно, обдурить меня не удастся. Названный чуть прищурил глаза, всматриваясь в пространство между крыльями брата, так и хочется выпалить — «это мы еще посмотрим», но светлый не настолько глуп, чтобы вот так просто выдать себя с потрохами. — Х-хорошо, Вань. Но, сегодн-я, поспишь? Тот усмехнулся: — Иди отсюда. Даня торопливо достигает библиотеки отца, проверяя отсутствие посторонних и камер, часто дышит и оглядывается, все ещё не доверяет собственному одиночеству, забивается в угол, но, благо, не от страха, плавно опускает на колени, роясь в рюкзаке, и, казалось бы жизненно-важные для него учебники откладываются в сторону: даже в такой стрессовой ситуации, парень аккуратно ставит книги рядом, а не отбрасывает прочь, везде идеален, достаёт секретную копилку в виде книги, снова убеждая себя, что все идёт по плану и пока, все хорошо — около семидесяти тысяч на месте, красные купюры, уложенные в два ряда. Мальчик быстро пересчитывает их, укладывая обратно и пряча в самый конец рюкзака, оглядываясь после того, как он проиграл Полине в шахматах, он готов был проверить все свои убеждения трижды после того, как Ваня представился ему зверем, Даня решил, что статистика, чушь собачья, и пора хоть иногда доверять воле случая. Ну, пусть он пока посидит там и отдохнёт, хочется немного сосредоточиться на его братике, добром и заботливом Ване, что так радужно согласился исполнить просьбу любимого сожителя, и как тут только можно отказать? Жизнь казалось игрой, до определенного момента, и, если быть откровенным, Ваня сам не мог сказать, когда именно это произошло — когда он встретил того, кого готов был защищать до конца своих дней или того, кто научит его защищать. Все казалось таким чужим и ненужным, будто ему дали бесконечные средства, которые можно тратить в никуда: внешность, харизму, деньги, вот, держи то, чего некоторые добиваются десятилетиями, у тебя это надолго, начинай пользоваться сейчас. И Ваня пользовался дьявольски хорошо, он не скромничал и не стеснялся, пока не осознал, что над ним также удачно поиздевались, превращая все в рутину, в бестолковые траты чего-то придуманного, каких-то придуманных ценностей. Но он не сопротивлялся — если система так работает, то он будет чётко идти по ней, девушки липнут, ок, секс, деньги идут, к, тратим, отец сказал поступить, ок, сдай ему в руки диплом, эта партия подходит, хорошо, выходи за меня, жена, да мне плевать на неё, раздевайся, бизнес, конечно, продолжит заниматься; Ваня был готов к сценариям и похуже, но он был согласен — отказался бы он, если бы ему отказали в удовлетворении каких-либо его маленьких потребностей, но, никто бы и слова не сказал против. И тут сценарий полетел по пизде, когда мелкий пробубнил что-то вместо уверенного приветствия. Отец, пускай и не родной, его не бросит. И все равно, что-то не то. Эля переспит с ним, Ваня усмехнётся девственнику в лицо. Все равно нет. Они оба помирятся, найдут других пассий и наконец, обретут ту дружбу и родство, о котором родители вечно говорят. Да ни за что. Наконец-то Ваня принял факт того, что система, по которой и с которой он так самонадеянно шагает, его больше не устраивала. Но он также понял, что шансы изменить расписанное будущее мизерны и что он так слаб, что едва ли способен постоять за себя, не говоря уже о планах, которые он построил на других, окружающих его людей. «Отношения могут рухнуть в любой момент, если у тебя недостаточно сил, чтобы защитить их». И когда он увидел человека, которому было плевать на планы и предсказуемость, единственное, что он мог — так это попросить его, научить стать таким же. Кто же знал, что это так обернётся? Ваня выдохнул, кладя последнюю бумагу в сформированный столбик, останавливаясь взглядом чуть выше стола. Сейчас, у него хватает и сил, и времени, и энергии идти по той дороге, которая угодна ему, и вести с собой того, кого хочется, даже если его спутнику вовсе не нравится направление, по которому они следуют. — В-вань, — мелкий высунулся из-за двери, боясь напороться, — с-пать можно? Но эта дорога, да, она тот единый вариант для Вани наконец перестать существовать, научиться дышать и начать жить. — Раньше не боялся, а теперь в кусты? Даня быстро расположился на кровати младшего, накрываясь и смотря в потолок, и, честно, он приготовился практически ко всему, что может произойти, но, по классике жанра, оказался абсолютно растерянным в оказавшемся положении, поскольку подобного отношения от неродного брата уж точно не ожидал. Тот застрял в ванне на полчаса, затем вышел в домашних черных штанах, потягиваясь, заставляя старшего оцепенеть. Ваня и раньше был хорошего телосложения, но как бы это правильно сказать, раньше = просто хорошо, сейчас = тренажёр мой отец, гири мне сестры, а сам я стена, давай, пробей. — Что? — к кровати подошёл, но не лёг, приоткрывая занавеску, чтобы немного лунного света поступало. — Ничего, я не думал, что ты летом, занимался, — в это время темноволосый отошёл к другому окну, чтобы также приоткрыть шторы и выключить лампу рядом. Кажется, данная тема дискуссии не особо удовлетворяет садиста, поскольку ямка на челюсти выступила, сжимает сильно, Даня сглатывает, следя за приближающейся фигурой. — Приходилось, — парень всмотрелся в окно так, словно проверял территорию у дома, нет ли кого незваного, — а что, завидуешь? — Вернувшись к Дане, полностью серьёзный, без усмешки, но при этом расслабленный, и без агрессии тоже. — Нет, — светлый разорвал зрительный контакт мгновенно, когда Ваня забрался на кровать и лёг рядом, не коснувшись невинного. Как будто… Ничего и не было. Как будто брюнет никогда не поднимал на брата руку, никогда не прокусывал ему кожу, на заставлял глотать и не издевался вовсе, как будто все это кошмар, который вдруг закончился и вот, Даня открыл глаза и находится в постели младшего не потому, что заставили, а потому, что сам попросил. Почему-то именно сейчас момент показался настолько интимным, что Иванов поверил в себя и в слабость и усталость лежащего рядом, что не удержался и таки атаковал: — Почему ты так изменился? Заяц не чувствует, что на него нападут, а если и нападут, то он пообещал себе все вытерпеть, потому что знает, чем это закончится. Ваня выдохнул, монотонно отвечая на поставленный вопрос. — Так нужно, — и за ним сразу следует другой. — Кому? Здесь младший поворачивается к серым зажжённым глазам брата, который так усиленно всматривается, словно ещё немного и полностью дожмёт садиста до чистосердечного, как опытный следователь, позабыв о том, что Ваня избавился от слабостей. — Нам, заяц, — отворачивается, смотря в потолок, — я понимаю, ты надеешься, что я разревусь и скажу, «меня заставляют, Дань, помоги», — наигранно ломает голос, как от рыданий, — но этого не произойдёт. Я делаю все по своей воле, — все-таки мальчик добился признания, хоть и не совсем приятного. — Если хочешь, я могу, конечно, напиздеть, что меня шантажируют, но, будем честны, я кончил в твою глотку не по наказу кого-либо. Понятно? Даня кивнул несколько раз, словно они выбирали куда завтра пойти, и Ваня предложил что-то нейтральное, а брат таким образом согласился — на самом деле светлый не совсем догнал, что ему только что объяснили вовсе не безобидную вещь. Скажем так, Даня не придал значения словам зверя, потому что уверен в завтрашнем дне и в том, что вскоре будет в безопасности от новых идей сожителя. — Много думаешь, — его отвлекли, Ваня мягко надавил двумя пальцами промеж лба, затем скользя по кровати, дабы зажать в своих руках мальчика, тот выдохнул ему в грудь, — лучше спать. Светлый никогда не представлял, что будет чувствовать чей-либо запах настолько ярко, шоколад и мята, брюнет будто несколько дней сидел в ванне с этими двумя ароматами, знаете, продают такие духи с одним вкусом — сладкая вата, апельсиновый лимонад, ягодное мороженое, так вот, Ваня как будто застрял на заводе, где производят запахи шоколада и мяты, застрял там на недели, питался только этими духами, дышал и мылся, пропитался, как губка, Даня чувствует это настолько сильно, что различает ингредиенты, а ещё его чёртов вкусный одеколон, он не манил или соблазнялLoading… ███████[][][]
Парень то ли кашлянул, то ли вскрикнул, то ли и сразу и первое, и второе, откатываясь от пинка на метра два, пока «помощник» брюнета ласково наступил ему на рёбра, затем крутя стопой, как туша сигарету. — Блять да за что?! — старший из двойняшек вскрикнул, поднимаясь на колени, как Ваня вьебал и ему с ноги, возвращаясь к лидеру этой троицы. Он выдохнул, прежде всего, чтобы хоть немного сдержать себя, потому как ему обломали день работы, но это хуйня, ему запретили, ночью, нагло запретили вжиматься в Даню, касаться его и накрывать, трогать вовсе, а все потому, что его тронули эти придурки. — Я же сказал вам, баранам, кого хотите, как хотите, когда и с чем, но Даню трогать нельзя, никак, — треснул разок об пол лбом для большего понимания, — почему мы не договорились? Тот, кашляя кровью и едва открывая один глаз, прохрипел оправдание в свою защиту: — Договорились, мы не причастны. — Да с чего ты вообще взял, что это мы были? Придурков в школе полно, — товарищ Вани придавил мятежника. — Да, и они сейчас все в состоянии чуть лучше вашего, — помощник хихикнул, смотря на начальника, Ваня покачал головой в знак того, что больше им знать не стоит. Ситуация, когда посягнули на его собственность, могла довести его до оскала и скрежета зубов от злости, ситуация, когда подобные ситуации повторяются вне его видения и с определённой частотностью выводили из него человека, оставляя только зверей, делая его откровенным подонком. — Даня мне лично вас описал. Думаешь, напиздел? — как будто советуясь, притворяется. — Да уж явно недоговорил, — второй оживился. Ваня быстро оказался около смелого, потому что ломать руки в знак наказания он не то, чтобы любил, но не испытывал особого труда или отвращения, зная, что их владелец попробовал даже посмотреть на зайца лишний раз без его разрешения. — Достаточно, — заметив, как помощь поднимает ногу для иного удара, брюнет останавливает его, поднимаясь сам и зажигая сигарету. — У предводителя отсталых есть сестра. Зуб за зуб, как говорится, — смотря наверх, дабы проверить расстояние между датчиками дыма и отравой. Тот кивнул, отходя от лежачих, осматривая со спины обувь и штаны и насколько они опечатаны чужой кровью. Заботливый брат, расслышав планы Вани, начал карабкаться, но не рассчитал, схватился за колено младшего и плюхнулся на живот, говоря едва членораздельной речью: — Нет, Вань, нет, мы его правда не трогали. Не знаю, пошутил Даня так, или целенапрам-рам, — не смог договорить, — тебя отвлёк, но мы его не трогали, — обмякая. Темноволосый посмотрел на товарища, который вскинул плечами в знак вопроса о доверии к данному признанию. — Приехали, — водитель явно был не очень рад ехать в такую глушь, но красная купюра, отданная тонкими пальцами, вернула ему лицу улыбку и румянец. И вежливость. Парень нехотя высунулся из машины, как лань на дорогу, ожидая пули в боку, хотя прекрасно знает, что подстрахован достаточно, чтобы не нервничать вовсе. Отель, который он нашёл как место для пряток, признаться, оказалось хорошим вариантом, хотя и выглядело как типичный гостевой дом где-то в глуши дорог: четырёхэтажное деревянное здание, в стиле традиционных русских деревенских домов, с светло-зелёными рамами на окнах, и… Деревянной коровой около входа, разрисованной гжелью. Даня вздохнул, проверяя время на новом кнопочном телефоне — старший знал, что брать с собой свой смартфон слишком рискованно и отследить его довольно просто, потому не только оставил дома, но и практически разобрал, на всякий. — Вы бронировали? — приятная, вежливая девушка, но, светлый видит, что сейчас она попросит его паспорт и он полетит тем же рейсом домой, что прилетел. Он лишь покачал головой, и секундой позже его страх подтвердился, паспорт был спрошен: но, учитывая то, что малышка либо не досчитала, либо предпочла не считать несколько месяцев до совершеннолетия, вопросов не возникло — девушка отдаёт обратно документ, вместе с ключами. Мелкий выдыхает, аккуратно просовывая под растением на стойке денюжку, тихо благодаря персонал за помощь. — Но учтите, если придёт начальство, вам придётся пару часиков погулять в парке рядом, — собираясь рассчитать сдачу, но мальчик лишь качает головой. — Все, идите, — смотря за спину малышу. Тот также обернулся посмотреть на причину того, почему его торопят, ничего необычного, незнакомец, протирающий лицо и зевающий, будто только вернулся после изнурительного приключения. Даня спокойно проскользнул вдоль коридора, чтобы достигнуть лестницы, чтобы достигнуть своей комнаты, на какое-то время. Как он и хотел, пуская без ведома и, следовательно, согласия Вани, его брат переехал, в другую комнату, в километрах от него. — Интересно, — заметил названный, проходя вглубь пустого тихого дома, практически черного из-за отсутствия включённого света, ибо здесь больше не присутствует тот, кто бы в нем нуждался.
