Звери внутри или бумеранг Вселенной

— А потом он просто пялился на меня и молчал, — Даня усмехнулся в щеку, наблюдая за эмоциональностью брата, сидящего рядом.       Старший и сам не заметил, как Ваня своими историями умудрялся отвлечь его от самого важного — решения задач, которые будут в итоговом экзамене, пускай Даня только тренировался, но это было ему так важно, будто на следующей неделе сдавать, а он только приступил к подготовке. И тут припёрся этот кудрявый придурок, заманивая его в точение лясов. — А у тебя в твоей деревне что-нибудь похожее было? Или ты также в учебниках всё веселье проторчал? Ха, — теребя страницы книги, на что светлый зарычал и стремился мягко стукнуть кисти парня. — Эй, ну что ты делаешь! Сомнёшь же, — наконец побеждая в этой маленькой битве.       Зачастую Ваня был неугомонным щенком, который просто не мог провести и часа сидя ровно на пятой точке, когда рядом есть такой ботан, как Даня — вечно он приставал и требовал внимания, пошли играть, пошли говорить, смотри только на меня, играй только со мной, люби только меня — такая, знаете, собачья жажда внимания и бесконечная энергия, которая иногда утомляла старшего. — Слушай, малой, — младший вдруг поднялся, отходя к кровати, — а когда мы поступим в уник, ты будешь здесь жить, или мы в квартиру съедем?       И вот такое ошарашивало: никогда между ними не было какой-то неловкости или намёка на гейство, все казалось настолько обыкновенным, касания, взгляды, сперва Даня действительно смущался, заподозрил неладное после шутки про рысь, но постепенно привыкая к брату и к его окружению понял, что никто не придаёт сильного значения подобным жестам — ну закидывает руку, подумаешь, ну смотрит на губы, ну и? Не штаны же снимает. Но иногда фразочки, как эта, выбивали из мелкого воздух, хотя он понимал, что Ваня не флиртует (хотя, флирт — это постоянная часть его общения со всеми), он говорит так без надежды снять с собеседника нижнее белье, он как ребенок — мечтает. — Вообще-то я думал, что с девушкой уже жить буду, — смотря в окно, на противоположный дом.       Ваня усмехается, падая на кровать, затем поднимаясь на локте, подкладывая кисть под висок: — Это с кем же? С Оганян? А презиками затарился, — у мелкого лицо вспыхнуло, подходит, чтобы уронить младшего на подушки. — У тебя же ни разу не было, а уже с девчонкой жить собрался, — смеётся. — Фу, Вань, ты всегда такой пошлый, — фыркнув. — Ну, учись, сынок, многим это нравится, — поднимаясь с подушек. — Многие любят, когда грязно разговаривают во время секса.       Даня аккуратно присаживается рядом, на край постели, как будто заходит в дом, полностью принадлежащий брату, будто садится в угол и жалобно спрашивает, можно ли тут чуть-чуть посидеть — каждый раз так себя чувствовал, присаживаясь на кровать младшего, как на мину садится, не зная, рванёт или нет. — А как… Еще, кхм, многим нравится?.. — стараясь задать вопрос, чтобы его услышали и не расслышали одновременно. — А ты что, лекцию или мастер-класс хочешь? — смеётся. — Да нет, неважно, — тот резко вскакивает, отряхивая домашние шорты, но Ваня быстро перехватывает запястье, мягко тянет его обратно на матрас: — Да ладно, малой, я же опытнее, все нормально, — изумрудные глаза блестят, — я понимаю.       Светлый присаживается чуть ближе, почти касаясь чужих бёдер, отвлекается на запах горького шоколада, блять, как он не любил этот продукт, но от Вани пахло так, словно это самая лучшая сладость, которая вообще существует в этом мире, и с мятой смешивается — кажется, лизнёшь его и все, язык кончает, особенно если он не курил и был в домашней одежде, как сейчас, так утонуть можно, не одеколон, не табак не перебивают. — Любят, когда в шею целуют, многим это больше, чем поцелуи нравятся, — смотря на слушателя темными глазами. — Когда стонут, а не молча шлёпаются, — Даня снова поморщил нос от прямолинейности учителя. — Когда хоть немного разговаривают. Главное что-нибудь тупое не сказать, — брюнет облизнулся. — И что ты, например, говоришь? — старший сам не понял, что из него вырвалось.       У Вани в груди сдавило: смотря как мелкий сжимается и краснеет, шатен сам не осознавал, чего сейчас хочет, шутить, смеяться, спросить, целовать, трахать. Он хотел выдохнуть дымом, посмотреть, как мелкий закашляется, чтобы отвлечься, чтобы отвлечь от атмосферы в комнате, словить стояк сейчас, вообще не вовремя, Ваня рассказал, что спал с девушками, но никогда не признавался брату, что с парнями тоже было. Меньше, страннее, но он не считал зазорным попробовать, но с Даней это недоступно, недопустимо, это нельзя. — Всякое, — его голос чуть поломался от напряжения. — Например, что живу с ботаном, — тут же получая удар в грудину, — да все-все, и пошутить нельзя. Ну, Дань, не глупи, порнуху что ли не смотрел никогда? — снова хотел посмеяться, но видя на себе заячьи глаза брата, который действительно не смотрел, улыбка как-то сама сошла на нет. — Например, что она тугая или мокрая, — у младшего дрогнули бедра, словил все-таки, — говорю ей, что делать, свести бедра или, развести, — он уже бесцеремонно пялился на губы, — я… По-разному.       Даня отвернулся, дрыгая ногами и смотря в стол, так сжав губы, будто остался неудовлетворенным, не испытывая какого-либо напряжения или голода от россказней темноволосого, как будто кувалдой брату по голове или паху. — Не знаю, банальность какая-то. «Ты такая мокрая», — у младшего глаза округлились, — она что, тряпка половая?       Тут же получая лёгкий подзатыльник: — Вот когда войдёшь хоть раз, я на тебя посмотрю, постарайся не кончить в первую же минуту, — качая головой, — тряпка половая. — Надеюсь, не посмотришь. Как-то неловко будет, — Даня улыбнулся.       Ваня повторяет за ним, улыбаясь в ответ. — А может и посмотрю, многим тройничка хочется, — получая протяжное «фу» от собеседника, хватая его за талию и щекоча, а то убежит, — да ты небось тоже о чем-то подобном мечтаешь, что ещё тут за расспрос? — Ха-ха, Ваня, ха-х, отпуст-и, щекотно! — ползя вверх. — Не пр-авда, я не, пха-ха-ха, — не выдержав чужих пальцев на рёбрах. — Ну-ну, — наконец освобождая, — доделывай свою нудятину, я пока в душ сгоняю. А тот тут тряпка половая меня испачкала, — снова получая в грудь и смеясь.       Какое же беззаботное было время. Или… Даня чего-то не понимал?

Loading… ██████████

      Запах апельсина и корицы постепенно становится все более ярким, настолько, что лёгкие автоматически сжимаются, вызывая першение в глотке и кашель, желая побудить владельца отойти от источника. Даня с трудом разлепляет глаза, поднимаясь довольно поздно для своего привычного режима — к одиннадцати, но причина на то была — он вставал в шесть утра от необъяснимой бессонницы, позавтракал, помылся, а когда сонность наконец вернулась, улёгся обратно в кровать, проникая в столь желанные и необходимые сновидения. И вот опять, только уже пробуждение, да и не по собственной воле. Он не сразу осознает, почему так темно, а когда понимает причину не только отсутствия света, но и появления столь резкого запаха, становится слишком поздно. Оборачивается, поднимаясь на локтях, и цепенея: — Охрененно рад тебя видеть, братуха, — Ваня выдохнул в сторону белый дым от дудки, вбирая воздух и снова выдыхая более слабой струёй. — Ваня…       На том самом кресле напротив, предназначение которого было только что раскрыто. Малыш приподнимается ещё, усаживаясь, отчего одеяло спадает: Ваня меж тем не обращает внимания на своё имя, рассматривая курилку в руке. — Ну, рассказывай, — вбирая ещё немного отравы, — кто тебе там прохода не даёт?       Отпираться нет смысла, бежать, все равно что на дуло пистолета, по сравнению с теми мышцами, которые приобрёл шатен за лето, тц, Даня предпочтёт окно, нежели удары младшего. — Ты и сам всё знаешь, — сглотнув, — уже. Я солгал, чтобы сбежать, — парень замечает на себе два острых глаза, пока Ваня выдыхает в сторону. — Прикольно, — поднявшись, — я ебашу как конченный, срываю людей с их работы и отпуска, — расстёгивая белую рубашку, — играю в догонялки с тобой, ты, блять, думаешь, мне заняться нечем? — раскрытая рубашка показала грудину. — И где я тебя нахожу? В отеле недоразвитого Джека, — осмотрев потолок.       Даня выдыхает, медленно поворачиваясь к брату, сглатывая, по сути, сухость, во рту от страха слюны совсем не осталось, а кашлять от никотина, покрытого сладким запахом пряности и фрукта так и хочется, но сил нет на это. Сказать честно, парень не до конца понимает младшего и о ком он говорит, но чувствует — достанется, ох как достанется, точно сильно побьёт. — Я бы не сбежал, если бы ты не… — не знает, как правильно назвать происходящее между ними двумя, — если бы не твоё насилие. — А что сейчас не попробуешь? — указывая дудкой на дверь, — смотри как близко.       Даня нахмурился, полностью понимая, что брюнет дурит его, все равно что брать конфету у незнакомца, причём явного педофила, который попутно суя сладость, предлагает показать коллекцию игрушек в своей спальне. — Ты догонишь, — опустив глаза, как нашкодивший щенок. — О как, — расстегнув рубашку до конца, закрывает глаза и поворачивает голову, дабы хрустнуть шеей. — Знаешь, честно, Дань, — откликнулся на имя, давно не слышал его от Вани, — я думал, ты позволишь мне довести дело до конца, дашь времени, дашь шанс не стать уродом-хозяином, — каким ещё хозяином, чего хозяином. — Хотя. Такой вариант меня тоже устраивает, — снимая рубашку.       Малыш плавно опускает левую ногу на пол, следя за тем, как белая ткань соприкасается с серым ламинатом и вальяжно разваливается на нем, пока Ваня снова разминает шею, от каждого звука которой мелкий нервно вздрагивает. — К-ак-ой… Вариа-нт?..       Парень напротив усмехается. Он спокойно расстёгивает ремень, вытягивая его со штанов и складывая, затем дёргая, из-за чего по помещению пролетает хлёсткий звук. Ваня подходит почти вплотную, смотря сверху-вниз на старшего, осторожно откидывая аксессуар рядом, что Даня касается мизинцем пряжки: — Сам как думаешь? — длинные пальцы перебирают пшеничные пряди, но невинный реагирует только на оскал, видит только клыки брата, которые кажутся ему неестественно большими и острыми, как в лучших фильмах о Дракуле, — признаться, когда Миша начал тренировать меня, — выдох на курилку, — время на развлечения значительно сократились. Для тупых, — снова блеснув клыками, — я с середины лета не трахался. Прикинь? — Я тебе в этом не помощник! — дёрнулся, но получил только своё шипение, ведь его волосы до сих пор меж фаланг садиста. — Ха-ха, заяц. Это твоя основная обязанность, — услышав заключение, названный снова попытался сбежать в сторону, — ку-да, — прорычав, вернул в исходное положение. — Или ты забыл, — наклонившись, чтобы надавить на солнышко, — как глотал мою слюну и сперму.       Воспользовавшись положением, да и осмелев от заявления Вани, Даня резко ударил его кулаком в самое удобное для него место по позиции — пах, отчего смог получить короткое освобождение от пальцев, но моментально запнулся о чужую ногу, падая на мягкий ковёр, не сразу осознав, что упал вообще. — Набегался? — плюхнувшись на диван, разводит бедра, — можешь ещё кружок навернуть, я не тороплюсь, — Даня поднимается на колени, единожды мотнув головой.       Садист кивает, стукнув ладонью по бедру, отчего лёгкий шлепок касается слуха. Даня вдыхает, выдерживая несколько секунд, медленно поднимаясь, дабы приблизиться к источнику приятного запаха апельсина и корицы, почему-то именно это сочетание также немного пахнет медикаментами, наверное, особенность. Когда парень подошёл достаточно, младший нарисовал указательным круг, дабы тот повернулся спиной, Даня сжал челюсти, чувствуя напряженный пустой желудок, но наказ выполнил, и тут же чуть не упал, так как его усадили на колени. — Приятно, когда не наказывают, да? — проговаривая дымом в ушко, облизывая его.       Здесь я быстро объясню для не курящих, когда вы вбираете дым и не выдыхаете его, а буквально просто выпускаете изо рта, то он более густой и едкий, а потому, когда отрава доходит до обоняния старшего, тот моментально начинает кашлять. — Милашка, — придержав за шею, чтобы поцеловать в скулу. — Ты не возражаешь? Раньше мне было бы достаточно просто спустить, но блять, тебя, — опускаясь к шее, — я постоянно буду дразнить.       Наметив яремную вену, брюнет впивается, оттягивая кожу, отчего старший жмурится и шипит, Ваня кусается, затем снова мучая белую кожу, это не неприятно, а просто больно до всхлипов. Садист вдыхает, чувствуя попкорн, кофе, мороженое, карамель, все то, что Ваня любит, он мог заменить все свои духи, одеколоны и шампуни на эти запахи, Даня пахнет как самая вкусная вещь в мире, как любовь, как похоть, как наслаждение и боль, как человек, который ему принадлежит, как человек, который вечно свободен и независим, брюнет выпускает язык, облизывая шею, следит за реакцией — малыш давится воздухом, ибо это не так болезненно, как засос. Младший снова впивается ближе к кадыку, подняв подбородок зайцу, дабы держал его в таком положении, опускает левую руку под футболку, чуть поднимая ее. Мурчит, когда получает рваный выдох от поцелуя в шею, он берет зубами кожу, чуть оттягивая, но не вбирая плоть, лишь дразнит. Затем он перестаёт придерживать малыша правой рукой, усаживая его между бёдер, снова оказываясь рядом с покрасневшими ушками, переходя на низкий шёпот: — Слушай, заяц… Тебе ведь было интересно, что я делаю с ними, — намеренно поворачиваясь в пряди, обжигая кожу голову, — что я делаю, чтобы девушки кончали, — почти укусил за бугорок, если бы мелкий не дёрнулся. — Никогда я об этом не думал! — нагнулся вперёд, чтобы сползти, Ваня удержал его за талию, улыбаясь, — отпусти!       Младший пользуется позой, впиваясь в позвонки, отчего светлый выдохнул, затем сжался, чувствуя клыки; Ване приходится вытащить руку из-под футболки, дабы предплечьем в шею вернуть брата в исходное положение с повёрнутой к нему головой. — Врёшь, — проговаривая в красное лицо, отпускает.       Ваня подмечает для себя бугорок, выступающий позвонок практически рядом с затылком, скалясь, наклоняется, начинает вылизывать: — Что ты делаешь! Отпусти! — но тот и не думал слушать.       Даня наконец перестаёт дёргаться, ощущая, как горячий язык мажет по одному и тому же месту, закрывает глаза, пытаясь отдышаться, упирается руками по бокам. — Да прекрати же ты! — А что, так нравится? — затем как впивается клыками, отчего малыш вскрикивает. — Какой милый, — забираясь обеими руками под футболку. Он надавливает, разрывая ткань, старший, заметив это, начинает брыкаться, — и не пытайся. Второй побег я тебе не прощу.       Дане произнесённое замечание как спичка в масло, он только сильнее сопротивляется, один раз ударяется спиной в грудь брата, видимо, целясь оттолкнуться, но Ваня быстро заканчивает чужое несогласие, надавив на две точки под челюстью, отчего старший замирает, как кот, которого взяли за шкирку: — Тц-тц, заяц, я предупредил. Могу тебя вообще отпустить, но, что дальше? — тот молчит из-за боли, — что, дальше, солнце? — Вань, Ваня, пожалуйста, — поднимаясь на руках, вытягивается, дышит часто, скорее от того, как сердце по лёгким бьёт, — пожалуйста, не делай этого. Не надо. Пожалуйста, — названный перестаёт улыбаться, — пожалуйста, отпусти меня. Я не обижусь. Только не делай этого, ну пожалуйста.       Садист осторожно кладёт подборок на его плечо, плавно скользя правой рукой по бедру, Даня тяжело дышит, как собака в жару, вроде бы тоже немного успокаиваясь, вроде бы чуть расслабляясь, пока его зад резко не прижимают к паху позади; Ваня прикусывает губы, освобождая грудь парня от ткани, спокойно сжимая ее, заметив, как на челюсти испытуемого выступают мышцы, сжимает сильно: — Не-е-ет, — мурчит, наклоняется к ушку, — я хочу войти в тебя.       Благодаря гигантской силе над братом, Ваня легко опрокидывает его на кровать, избавляя от тряпки на груди, поднимает и кладёт выше, чуть ли не заставляя старшего трястись, последний отчаянно мотает головой, как будто это подтолкнёт зверя сжалиться. Брюнет вдруг поднимается, выдыхая, встав на одно колено, вторую ногу он спускает с кровати, убирая волосы с лица. — Да успокойся, мелкий, — вставая совсем и отходя, — и припугнуть нельзя уже, — и усмехается, подходя к выходу.       Даня жмурится и пускает слезы, не понимая сам, то ли от страха, что могло произойти, то ли от радости, что его все-таки отпустили, падает на бок, сжимая бедра, как будто напряжение в ногах даст ему больше нервных клеток пережить этот нескончаемый стресс. Он открывает глаза лишь когда чувствует, как Ваня вновь стоит рядом, кинув что-то за бёдра брата, затем взяв курилку, дабы отравиться ещё немного. Он размещается за спиной мальчика, стоя на коленях и смотря вперёд, пока заяц не реагирует и плачет, выдыхает в последний раз, откидывая отраву. Ваня грубо встаёт на рёбра брата, таким образом прижимая его к постели и не давая вырываться, резко проникает под резинку нижнего белья и шорт, чтобы стянуть их, также быстро перевязывая бедра парня, дабы тот движениями больше походил на змею и не смог убежать: — Что ты делаешь?! — давясь. — Такой вид мне нравится гораздо больше, — меняет позу, садясь спиной к изголовью кровати и торопливо подтягивая к себе малыша, уложив его между бёдер, — фа-ак, а это приятно.       Младший достаёт из-за спины пойманного красный бутылёк с изображением иланга*, но он не знает этого растения, выдавливая холодное вещество на тазовую кость малыша, так, что оно почти стекает с бледной кожи, несмотря на густую консистенцию. Запястья брюнет сразу перехватывает, потому как понимает, что парень будет сопротивляться, придавливая их к матрасу за спиной, мелкий шипит от боли в руках, терпимой, но резковатой, настолько сильный, что и одной руки хватает. — Успокойся, дыши, — облизнув два пальца, затем касаясь смазки, отчего мелкий вздрагивает, холодная, — не сжимайся, я и кровью смажу, мне похуй. — Даня с глазами зайца качает головой, — ты меня понял?       Парень содрогается, но не выполняет команды, он лишь качнул бёдрами, сжимаясь, все ещё ищет того забавного идиота-брата, с кем его перепутали, с кем он познакомился спустя шестнадцать лет, с кем он жил пару месяцев, не подозревая, что кровь с его клыков способна затопить весь дом Ивановых. Он ищет того брата, кто не смог бы вытворить такое с невинным Даней, не кусал бы его и ставил засосы, не устраивал порок или не заставлял сосать, он ищет, но не найдёт. — Вань, я не хочу, ну пожалуйста, я не хочу, — заметив оскал. И снова вскрикивает.       Средний палец первым пробирается внутрь Дани, нетронутого никем, тугого Дани, который сразу же выгибается дугой, движет тазом, изо всех сил пытаясь уползти наверх, к изголовью кровати, избежав тем самым посторонних предметов в себе. Решение неверно. — Блять, я всегда хотел послушать твои крики, — мурчит, — музыка. Все в порядке, ты можешь плакать, я с удовольствием послушаю, — тот попытался отползти, когда садист надавил сильнее, — не ёрзай, иначе плохо растяну, — тот не послушался, палец покидает тело старшего.       Даня вскрикивает, когда тяжёлая ладонь с силой падает на ягодицу и бедро несколько раз, причём так сильно, что последние два удара из семи отдают тошнотой от боли в глотку зайчику. Немного воздуха, и мелкого снова прижигают по заднице, что тот почти подпрыгивает от каждого удара на своих ногах: — Я даже силу не прикладываю, но не вынуждай меня, — смотря как тот отчаянно старается отдышаться, — слышишь? — тот не отвечает, — что ж.       Ваня резко проникает средним и безымянным, разводя их внутри, способствуя растяжке, Даня повторно вскрикивает, пока младший смеётся, отпуская запястья мальчика, чтобы подтянуть его к себе поближе за пряди на затылке. — Так больно, да? — проговаривая в чужие губы, — бедняга, тихо, не шуми, — ещё и брови домиком сводит, как будто от жалости, — ха-а, — выдыхая в такт мычанию брата, — блять, ты бы знал, какой ты тугой. Я надеюсь, что не порву тебя, — скалясь, — ха-а, что скажешь, — лизнув по губам, — открой рот.       Даня всхлипнул, закрыв глаза, отчасти выполнив приказ садиста: — Вот хороший мальчик, — как-то ломано, — умница, заяц, — сплёвывает в губы, заставляя парня подавится. — Ха-а-ха.       Ваня заканчивает с растяжкой и соединяет пальцы вместе, не покидая тело зайки, приступает к поиску ключевой точки, нужного места. Зверь начинает делать пальцами манящие движения, иногда просто выпрямляя пальцы и поглаживая стенки напряженных мышц. Малыш снова вскрикивает, потому как не успевает среагировать на первое издевательство, как Ваня моментально находит новое — нажимает на нужную точку, отчего спина машинально выгибается, что немного хрустит. Даня так и держит руки за спиной, сминая ткань, как спасение, пока его снова заставляют выгнуться, вбирая кадык губами, аккуратно посасывая, дабы мелкий чуть отвлёкся. Садист ещё несколько раз задевает её на зло зайчику, тот вновь начинает двигать тазом для отстранения, но получается херовее и слабее, чем было раньше, мучитель даже сил никаких не прикладывает, чтобы удержать игрушку на месте, пусть дёргается, все равно выше подушек не уползёт. — Мх-м, — полу-стон, полу-усмешка, мажет языком до подбородка, — чего притих, солнце?       Да он не перестаёт хныкать. Ваня берет рукой левое запястье парня, целуя его, облизывает запястье, ладонь, средний и безымянный пальцы, впускает их в свой рот, посасывает, изучает языком каждую фалангу, и пока ласкает его здесь, усиляет растяжку внизу. Ему нравится. Ему чертовски нравится, он ведь знает, что такой секс несравним с тем, что он делал раньше — порка и минет, все это детская брехня. Теперь стартуют действительно взрослые, извращённые игры. Ваня готов повторять это раз за разом: как Даня начинает пятиться, выискивая глазами способ сбежать из комнаты, как он жмурится, когда падает на кровать, как хнычет и мычит, когда его раздевают, просит прекратить, когда до него дотрагиваются. Он ахуенно дрожит и скулит от испуга, сжимается — стягивая Ваню в себе, самую малую его часть, а ещё это дыхание… Даня задыхается в постоянных просьбах и мычании, в постоянных попытках отпихнуть\отстранить от себя, смотрит стеклянными глазами, стекло в которых плавится и горячими солёными слезами выходит на этот свет, да, да Ваня вправду с удовольствием наблюдает за всем этим. Даже больше — Ваня это создаёт. — Умница, — выдыхая, и, кажется, чуть успокаивается, — в тебе три пальца, — тот не отвечает.       Младший делает ещё несколько толчков, оставляя пальцы внутри. Запрокидывает голову, тоже стараясь отдышаться от пытки, затем вынимая пальцы, размазывая остатки смазки по бедру зайца. Спустя около двух минут, Ваня поправляет волосы, отпуская брата, устраиваясь позади за ним, чтобы поменяться местами: теперь у изголовья кровати лежит старший. — Ч-то ты де-лае-шь? — запинаясь, смотрит ровно на мучителя, пока пальцы осторожно тянутся к ремню.       Брюнет лучезарно улыбнулся, как будто отцу, когда малыш будет покупать ему машину, глаза закрыл и сладко тянет: — Попробуй, сними. Я вывихну тебе оба запястья.       Малыш действительно ужаснулся, потому как идеальная актёрская игра и смена тона голоса без особых усилий делает его великим лицемером и нельзя сказать, когда именно родился монстр. — Раздень меня, — мелкий поперхнулся.       Старший испуганно вздрагивает, совсем сконфуженный пожеланием\приказом Ивана, но ослушаться страшнее, чем подчиниться. Он будто находится в железной деве*, куда не дёрнешься — все равно напорешься на опасные для жизни шипы. Тонкие пальцы осторожно, едва притрагиваясь к коже, касаются торса мучителя, замирая, маленький сжимает губы и качает головой в знак того, что не может. Когда руки невинного медленно покачиваются уровня груди, Ваня продолжает сам, задумав исполнить то, что родилось в его разуме несколько секунд назад. Он действует быстро, ещё одна проклятая черта характера зверя — ласково целует зайца в макушку, и когда тот понимает, что поднимать ему больше ничего не нужно, начинает опускать ладони, пока не чувствует, как одну из них нагло прижимают к горячему, напряженному участку тела. Тут же подняв встревоженный взгляд к малахитовым глазам мучителя, созерцает его довольную как никогда мину: одна бровь приподнята, а на лице озаряется лукавая ухмылка, типично уходящая уголком в щеку. — Ха-ха-ха-а… Чувствуешь, какой твёрдый? — не позволив забрать белую руку с паха, сжимая ствол сквозь ткань штанов, — представляешь, как будет приятно, когда он будет внутри, — парень специально нагнулся, проговаривая хриплым бархатом, но скорее от возбуждения, нежели для того, чтобы поддерживать игру.       Даня не выдерживает, сжав достаточно сильно, что, по идее, должно было быть больно, но младший только выдохнул закрыв глаза. Не выдерживает, потому как: — Ты откуда знаешь, — уверенно шипит, отдёрнув руку. — Ты же не единственный, с кем я спал, — тот отвернулся от отвращения, — расслабься, красивый, всё в пошлом, кроме тебя.       Слова, вроде бы, направлены на то, чтобы выделить индивидуальный подход и характер жертвы, но так дёшево и мерзко, что малыш просто закрывает глаза и морщится, чувствуя, как лицо местами горит от слез. Видимо, его косяк, что отвернулся от хищника, и очнулся только когда его мягко подтянули к себе, целуя над лбом, в волосы, затем в скулу и висок, так осторожно и нежно, что, казалось, они с знакомства любовники. Ваня поддерживает его за левое бедро, другой освобождая себя от такой тесной ткани, когда старший взмаливается, пуская слезы по щекам: — Вань, Ванечка, пожалуйста, не надо.       Тот почему-то цепенеет на полминуты, наверное, смотря тем взглядом, который Даня привык видеть каждый раз, когда начиналась какая-то интересная «ситуация» в доме Ивановых. — Блядь, ты так сладко умоляешь, — опускаясь к ушку, — может лучше завалишь, пока у меня есть хоть какие-то силы сдерживаться. Поверь, я могу быть конченным подонком, особенно после твоего маленького приключения, заяц.       Названный от страха и безысходности совершает последнюю попытку защитить себя, игнорируя предупреждение брата, поднимается на локтях, приближаясь к брюнету слишком близко, выдыхая в чужие губы, сухо целуя младшего в уголок губ, затем отстраняясь и заглядывая в глаза, молчит, хотя выглядит довольно самоуверенным и непоколебимым. — Конечно, малой, — тот вдавливает головку, отчего у парня под шея хрустит от запрокинутой головы, — я столько крови оставил в доме белобрысого, столько бабла вложил в своих людей и в своё дело, столько рисковал сесть на пятеру, чтобы потом бегать по городу, — вдавливаясь глубже, — за рыжим недоумением, — схватив брата за волосы, вошёл до конца, высказываясь в его белое от боли лицо, — которому про-сто поебать на всё, что я дела-ю и чем жер-твую.       Моментально отвлекаясь от ярости, жадно вбирает воздуха, замирая, ощутив, как мышцы стягиваются вокруг него, почти вибрируют и стараются втянуть сильнее, чистая физиология. Он отпускает старшего, который хнычет под ним, не двигаясь вовсе, потому как понимает, что зайке необходимо привыкнуть. — Прости, малыш, — наклонился, чтобы поцеловать раненого над бровью, — я не покалечу тебя, честно. Но, сейчас, — выдохнув в висок, — просто дай мне это.       Ваня медленно вытащил, также плавно входя, приложив острый подбородок к виску старшего и мыча, прикрыв глаза — хотелось двигаться, скользить по тугому проходу и толкаться в пульсацию мышц, но нельзя, иначе мелкий отключится быстрее, чем кончит. Даня, если честно, не особо осознавал, где он находится и что конкретно происходит, вцепился правой в плечо брата, как в материальное доказательство того, что это не большая фантазия или затянувшийся кошмар, из которого так и хочется вылезти. Даже благодаря растяжке, больно было, но когда садист скользит и выходит, малой автоматически дёргается, задыхаясь, сам не понимая собственных ощущений.       Когда брюнет вошёл снова, то задевает простату, отчего Даня скулит, схватившись свободной рукой за запястье младшего на своей ноге, закрывая глаза и продолжая мычать, толика странных ощущений среди нескончаемой боли, будто на деревянной палке катается. И где же это «приятно», о котором младший пыхтел, неужели вёдра трахал, что никому не было больно от такого размера. Затем светлый рвано вдохнул, открывая глаза, когда Ваня нарочно проехался по точке ещё раз, усмехаясь и наблюдая — тот распахнул глаза, вбирая воздух. — Ты хоть представляешь, как пошло выглядишь? — целуя с улыбкой в щеку, отстраняется.       Младший берёт руку брата, которой тот схватился за него ранее, сплетая их пальцы, целует, войдя чуть сильнее, на что малыш мяукает. Ваня мурчит, проводя чужой ладонью по своему подбородку, шее и груди, оставляя её на торсе, сам опирается на сжатые ноги, после падая за него, Даня выдыхает — в его теле временно посторонних органов нет. Шатен будто пальцем смазывает всю картину, что Даня так старательно вырисовывает в воображении каждый раз, стараясь понять психологию охотника. Он играется, и игра его полностью схожа с русской рулеткой — щелчок — вы оба живы, щелчок — один из вас с дырявой головой. Правда свобода длится не долго, плотоядный снова вводит ствол, на этот раз реже задевая простату, но двигаясь также медленно, скорее продолжая растягивать, нежели стремиться получить удовольствие. — Т-так боль-но, — светлый хныкает, прижимая к себе обе ладони, дабы заткнуться. — Тише, зайчик, тише. Потерпи немного, — затем так ласково целуя в скулу, что не верится, кто тут кого насилует.       Ком в горле то душил, то выворачивал, вызывая лёгкую подавляемую тошноту от постоянного страха, слез и боли, ноющей физической боли ударов, укусов и засосов и моральной от происходящей ситуации и человека, кто издевается. Даня как может пытается сконцентрироваться, но для чего и на чем, пока ещё сам не придумал. Он ведь привык, что у задачи (в нашем случае — проблемы) всегда есть решение, как из ловушки — выход, но нет, промазал. Промазал, значит плати. Ваня вылизывает его, если говорить вкратце, но кому нужен короткий пересказ, когда тут подобная сладость: брюнет медленно вёл языком по крыльям, полностью высовывая его и редко прикусывая, но так, чтобы следы заживали спустя полчаса, не больше; сжав руки зайца на груди, парень усмехнулся, ускоряясь, не так сильно, но достаточно, чтобы начать периодически рычать от удовольствия. — Ваня, нетсх! — закатив глаза, когда названный прогнул его, чтобы удариться в нужную точку. — Как мило, — задыхаясь.       Шатен сам себя прерывает, заставляет брата придумать последние слова в его монологе. Ублюдок рассматривает его нескончаемые слезы, сухие губы и приоткрытый рот, плотно закрепляет в памяти образ девственницы, ведь поставил перед собой точную цель — оборвать его. Эти маленькие, но громкие фантазии о чистейшем подчинении: при малейшем недоразумении Даня будет сразу же ползти на наказание, вымаливать прощение до последних слезинок, он, играя верность собаки, будет ждать хозяина у двери, и когда тот вернётся, питомец радостно завиляет хвостом и будет пытаться сделать все, чтобы улучшить настроение зверя после тяжёлого трудового дня. Может и не такого тяжёлого, но это уже маловажно. Наказание, или похвала… Столько способов, столько методов запятнать Данину невинность раз и навсегда, все крепче связывая его и затягивая в пучину грешного разврата и похоти.       Парень чуть опускает ремень с бёдер, чтобы просунуть руку внутрь и немного их развести. Другой он зажимает братику рот, прижимая его затылок к своему плечу. Он приподнимается на локте, махнув головой, чтобы мокрые пряди открыли вид, добавляя темп, делая неглубокие толчки так, чтобы шлепков не было, целуя старшего в челюсть, затем спускаясь к шее, выдыхает, бранясь и мыча. Поймав жертву на том, что она больше немощна противиться или как-либо уворачиваться, Ваня продолжил затыкать Даню ладонью, свободной же рукой он прижимает тело невинного к постели и продолжает вдавливаться в тугой проход. С каждым сантиметром, вошедшим в него, Даня дёргается и краснеет, дрожит и плачет, ждёт, когда ствол войдёт полностью, чтобы знать, чего ожидать в дальнейшем — каких мучений. Со всех сторон его сжимают тугие до не могу мышцы, требующие заполнения, такие ощущения имеют немаленький шанс для быстрого экстаза, но Даню надо проучить. Дать понять, кому заяц принадлежит. — Заяц, не сжимайся, — тот не реагирует, брюнет стукает его по щеке, — слышишь меня? Если понял, отвечай, — чуть выгибая ладонь, чтобы дать возможность высказаться. — Слышу, волчара, — шипит, вызывая ухмылку.       Ваня опустился к Дане, дабы прильнуть губами его шее, синие вены на которой настолько набухли от нервов и, кажется, они сейчас скорее удушат Даню, переставая подавать жизненноважную жидкость в мозг. Он не опустился к его искусанным до крови губам, чтобы поцеловать его или слизать с них кровь, как бы успокаивая, жалея, нет. Ваня сосредотачивается на другом — разминает зайку. Разминает зайку для себя. — Ты лучше всех моих ожиданий, маленький, — входя полностью, отчего Даня повторно запрокидывает голову, после Ваня сам затыкается, покинув тело брата со стоном.       Светловолосый, хоть немного привыкший к пока равномерному темпу и толчкам, наконец отлипает от руки с музыкальными пальцами, оставляя между ладонью и губами несколько тягучих слюнных нитей. Брюнет так заигрался, что отогнул ладонь от лица старшего, полностью фокусируясь на другом месте. Слезы на считанные минуты перестают регулярно скатываться с красных скул, и Даня позволяет себе взглянуть на брата-ублюдка. Тот вспотел, накаченная грудь его покраснела, и иногда по ней сбегают солёные капельки пота куда-то вниз, к паху. Чёртов Ваня. Отвлекаясь, Даня с силой кусает кожу ладони, отчего брюнет шипит, отдёргивая кисть, как от кипятка. — Охуел, гадёныш, — отпуская бедро брата, берёт его за лицо, надавливая на щёки и сплёвывая в чужой рот, но тот также быстро выплёвывает чужую слюну на подушку, — ха-ха, ладно, значит не злить ты не можешь? — Да пошёл ты, — сквозь слезы.       Брюнет поднимается, выскользнув, опрокидывает зайца на живот. Даня находит себя, опирающимся на грудь и ключицы, таз его приподнимают, горячее тело устраивается где-то позади. Без лишних предупреждений Ваня входит во всю длину, зайке до звёзд в глазах и дробящихся мышц внутри неприятны такие ощущения, он не сдерживается и не успевает сцепить между зубами ткань простыни — вскрикивает от боли. Ване недостаточно. Он заставляет Даню прогнуться в спине, ложась на живот совсем, но все же держать бедра приподнятыми. Классно, да? Дане кажется, будто он уже поз десять поменял, а Ваня просто нажимает где нужно и принуждает Даню принять то положение, какого от игрушки требует владелец. Только когда заяц осваивает позу «ленивый Догги»*, зверь опирается руками рядом со спиной Дани, продолжая действовать грубыми толчками. Он больше не церемонится, если раньше была только растяжка, то сейчас он двигается, как хочет: нагло и быстро, вводит и выходит полностью, не меняя степень грубости толчков. Подушку предательски выставляла его зад для удобства Вани, который облизнулся, замечая вид, красные ягодицы парня и стекающая повсюду смазка, младший проводит языком от копчика до затылка, затем сплёвывая, мелкий вздрагивает, когда в него входит, закатывает глаза, он издаёт протяжный стон, опираясь левой в подушку, когда его, откровенно говоря, начинают иметь. Ваня не особо церемонится, закончив с растяжкой, да и судя по охамевшему поведению старшего, ему это было уже не нужно, раз так широко открывает рот. Толчки становятся быстрыми и грубыми, что шлепками по комнате, Даня не смотрит, он не видит, потому как его зрачки в небо, но как же, Ваня так просто не на играется. Он вовремя замедляется, плавно выскальзывая до головки, затем снова вводя целиком и задерживаясь, с такой силой толкаясь, что заяц кожей желудка чувствует в себе чужой член. Почему Иванов наконец заткнулся? Да потому что сжал челюсти, стараясь дышать только носом, стоны бились в глотке с каждым ударом, младший сжал ягодицу парня, чуть отводя, чтобы глубже входить. Но за дерзость тоже надо отвечать — поднимается, тяжело ударяя по коже, несколько раз, что светлый вскрикивает, прикрывая выпоротую плоть — садист откидывает чужую кисть, ударяя ещё два раза, с такой силой, что старшему почти удалось подняться на колени в позу собаки. — Больно, — всхлипывает, потому что снова плачет, мышцы сокращаются от первого опыта, кхм. — Да что ты, блять? И где смелость? — снова вбиваясь целиком, — мм? — затем шатена как током бьют, он выгибается, запрокинув голову и мурча, потому как его сжимают внутри.       Услышав последнюю фразу, заяц вжимается лицом в подушку, кусая не в чем неповинный ее край, сильнее стягивая член Вани внутри себя. Дыхание сверху становится тяжелее, рыков больше, часто среди них появляются приглушенные хриплые стоны. Ублюдок точно готов держаться всю ночь напролёт, чего о Дане не скажешь, он вряд ли выдержит ещё хоть полчаса этих пыток, поэтому сжимается, стараясь сделать приятнее психу, шипит в подушку, послушавшись Ваниных слов. Скулёж все же раздаётся, но не так громко, как раньше, перья внутри подушки забирают его себе, не позволяя достигнуть острого слуха зверя. Ваня берет Даню за шею и ускоряется до предела, учащая дыхание и сердцебиение обоих. Заяц пускает несколько новорождённых обжигающих слез по лицу, пытаясь уберечь свой зад от «ночи блаженств», сдерживает тягучие стоны и крики, что появляются в уже охрипшей глотке.       Даня тихо пробурчал извинения в подушку — услышав часть и поняв, что ему сказали, садист откинул подушку из-под лица пойманного, сжал пшено на голове, рыча сквозь собственные стоны: — А ну погромче, заяц, — отдёргивая. — Прости! Ха, прости, не могу, больше не могу, — падая назад, когда пальцы в волосах чуть расслабляются. — Значит, понял? Будешь послушным хорошим мальчиком, или ещё повыебываемся? — тот старался отдышаться. — Сука, попробуй мне ещё раз не ответить. — Да, буду! Буду, — на выдохе, — Вань, так, — задыхается, кладя ладонь на бедро позади, — так больно.       Ваня замедлился, но не с целью облегчить участь брата, наоборот, ради проверки, он вышел до головки, поднимаясь над старшим, запрокидывая его голову — заяц закрывает глаза, пуская слезы, приоткрыв рот, на который падает слюна, ещё больше слез, сглатывает, как его резко отпускают. — Молодец, маленький, — выходя, чтобы развязать ремень на ногах брата.       Сильной хваткой Даню поднимают, заставляя опереться на чужую твёрдую грудь и напряженный пресс, горячие кубики которого утешительно гладят нижнюю часть спины. Ваня выходит, опрокинув Даню обратно в лежачее положение, в знакомую позу, поднимает его под колени, притягивая к себе. Мучитель облизывает средний и безымянный пальцы, соединив их вместе, проникает в больше не невинное тело, задевая ту ключевую точку, из-за которой заяц выгибается и, не сдержавшись, жалостливо хнычет. Пальцы двигаются легко, ибо размер их куда меньше и благоприятнее для Дани, поэтому он слабее сжимается, но все сжимается. — Вань, ну хва-тит, пожал-уста… Я боль-ше не выдержу, — вот усталым взглядом прямо в душу пытается заглянуть. — В следующий раз ты будешь думать, прежде чем убегать от меня. Разведи ноги, — он всхлипывает от безысходности, — малыш… Мы это уже проходили. Будешь ещё перечить?       Остаётся только подчинится, парень выгибается, получая новый удар; брюнет вцепляется в тонкую шею, отстраняясь, толкаясь также быстро, но более плавно, без шлепков, свободной он берет брата под икру, заводя его ногу себе за спину, затем отпуская шею и наклоняясь к груди, действуя уже больше телом, нежели разумом, вдавливаясь как животное, фокусируется только на всхлипах мальчика. — Пожалуйста… Ваня, — держась за лицо левой, старший затем вбирает пряди сжимая их на затылке, названный резко выходит, чтобы не кончить.       Брюнет поднимает его, позволяя опереться на себя, Даня не сразу понимает, как его усадили и где они находятся, стараясь вернуть норму кислорода в лёгких. Младший, как и было изначально, сидит, оперевшись на изголовье кровати, на его груди, спиной к нему задыхается мелкий, смотря в закрытые занавесками окна, с трудом открывает и закрывает глаза: — Долго тебя пытать нельзя, хотя… Я сам скоро кончу, — слушатель не реагирует, — закончишь?       Даня испугался, замотав головой. Время замирает, старший же падает в червоточину, плен собственного тела. Мышцы сокращаются, не найдя в себе грубого движения и горячего ствола, они не были заполнены, словно пробудили для роскошного ужина, а на самом деле заставили вылизывать и так чистые тарелки. — Не надо, нет, — смотря как пальцы двух рук поднимают его за бедра, насаживая.       Он ударяется затылком об плечо младшего, скуля, потому как больно, Ваня насадил его полностью, дыша в чужое ушко, лижет под челюстью, задыхается: — Как я могу остановится, когда ты ведёшь себя та-а-ак, — стонет, — очухался? — поднимая, чтобы скользить, — моя техника безупречна, не так ли?       Ваня глубже вжимается, отойдя от привычной стратегии, нажимает на его ребра, ведя руки вниз, надавливает на напряженный желудок, опускается к худым бедрам, сжимает их, входя глубже. Без толики нежности и заботы оставляет синяки на молочной коже, ведь именно благодаря регулярным истязаниям длинными пальцами ляжек и таза получает желанные всхлипы и просьбы об завершении. Садист ускоряется, и пульс его, как и дыхание учащаются. Восьмигранный пресс втягивается и напрягается, помогая скатиться с него, как с горки зимой, каплям пота. Он опускается к излюбленным выпирающим ключицам, и перемешивая глухие стоны, грубые толчки и ласковые поцелуи, впивается зубами в один из укусов, что являются главной отметкой принадлежности зайчика. — Блять, я сейчас кончу, — прикусывая плечо, — прости, прости, — не за секс, а за то, что спускает внутрь.       Даня вздрагивает и дрожит, когда чувствует, как внутри все горит пламенем не только потому, что его имели около получаса, но и потому что растянутые стенки обволакивает горячее семя, выходя обильным потоком из ствола, поджаривая зайку изнутри. — Сидеть, — рыча. — Жжет! — тот стонет на замечание.       Поцеловав названного где-то под челюстью, в красную шею с сине-фиолетовыми засосами, Ваня делает ещё несколько диких толчков, точно выдающего в нем внутреннего зверя. Он поднимается, Даня жалобно мяукает, покрывая лицо новыми слезами, теряет сознание. Он просто смотрит на шею и губы Вани и бесстрастно закрывает глаза, он слишком устал, чтобы как-либо реагировать. Брюнет долго сидит в такой позе, оставаясь в мальчике, пока пот стекает с них двоих, парень даже ложится на плечо спящего, прикладывается лбом, чтобы просто стало немного полегче. Младший довольно аккуратно выходит, укладывая того на бок, смотрит на красную полосу на бедрах, от ремня, когда попадает взглядом на ягодицы, замирает, смотря, из Дани вытекает: — Блять, нельзя, — рывком отворачиваясь, чтобы убежать в душ.       Когда возвращается, то тормошит зайца, дабы тот встал, приказывает ему сходить в душ, он бы и сам его помыл, но не выдержит и ещё раз изнасилует, малой такого может не пережить, девственник же. А после, закутывает в несколько полотенец, выводя из помещения, говоря парню около лифта собрать вещи старшего. И улыбается, покидая отель, ведь получил довольно много за это утро. Хрум-хрум-чавк-чавк. Моя кровь что, клюквенный морс для тебя? А, ты ужинаешь, не отвлекайся.