Звери внутри или бумеранг Вселенной

      Если бы ты был рожден фарфоровой куклой, а не человеком, то чтобы ты выбрал: жить на высокой полке, укутываясь пылью и паутиной, и наблюдать за происходящим, или «нечаянно» упасть с этой полки, разбившись вдребезги? У одного прекрасного автора графической литературы есть рассказ под названием «Скованные»*, и суть его в том, что люди, совершившие непростительные поступки, замирали в разных местах, позах и обстоятельствах. Они отказывались от предлагаемой помощи остальными, не смели дернуться каким бы неудобным было положение, а когда час расплаты приходил, их тела начинали трескаться, постепенно разваливаясь и превращаясь в пыль.       Может… Заяц хочет что-то похожее. Он же добрый, без единой дурной мысли в голове, Даня бы сам потрескался от грызущей совести, если бы Ваня так застыл и погиб из-за его последнего надругательства. Старший предпочитает покрываться фарфоровой пленкой, когда в поле зрения появляется зверь. Тогда ублюдок не смог бы изувечить — оборвать крылья ангела, тут либо сидеть и ждать, пока Даня не вылезет из защитной оболочки, либо тупо разбить его, автоматически оставаясь ни с чем, кроме бесполезных осколков.       Но есть одна загвоздка, которая оборачивает все против: человечеству такого дара не дано.       И еще — время вспять не вернешь.       Только когда ош-па-ря-ет изящные пальцы раздраженной водой, наконец отвлекается от раздумий мечтателя, настраивая нужную температуру воды. Теплая жидкость бежит по иссохшей за ночь реке его слез, пытаясь смыть с молочной кожи то, что смыть невозможно делает бледное тело еще восхитительней: сине-бурые гематомы на выпирающих ребрах (неизвестно чем они были изувечены больше — бешеным сердцебиением, непрерывным движением легких из-за нескончаемых всхлипов и криков, или болезнетворными ударами Вани), бардовые укусы и засосы на шее — они такого яркого цвета, как, например, обычно рисуют Дьявола в детских книжках — маленького красного черта с черными рогами и трезубцем. Эта картина ничто, если попробовать ощутить все произошедшее «изнутри» — момент, когда по внутренней стороне худого бедра, не торопясь, словно поглаживая, сползла белая вязкая жидкость, а после ее смывания, мышцы внутри настолько сократились, будто… Будто он всю ночь прыгал не на батуте, а на его ножке. Вода словно шепчет ему о грязи холодных цветов, которые Ваня так старательно создавал под Даниной кожей. Кто из них больше виноват, Даня и сам не знает, все пытается догадаться — то его наказали силы свыше за то, что он не верит в них, то его ответы подменному брату были чересчур дерзкими и заумными, то ли нутро шатена настолько тёмное и прогнившее, что противно и думать о нём даже в самой малой мере.

. . .

      Водные процедуры длились меньше, чем хотелось. Закончив свой образ из домашних серых штанов и бурых синяков на коже под белой футболкой, Даня опирается на раковину, рассматривая что-то в позолоченном сливе. Он сейчас, как и большинство людей, не понимает что происходит и что он тут делает. Забавно.       Навязчивые мысли о самоуничтожении, сбой в системе — весь компьютер в мусорку, но хватит ли смелости? Согласитесь, не каждый вопрос, возникающий в голове, имеет способность напугать. У Дани такие тоже редко появляются — было всего несколько за всю историю, например: одни ли мы во Вселенной? — Да — страшно, черт, мы одни? — Нет — тоже страшно, блять, добро пожаловать в тупик.       Тоже самое и сейчас, два вопроса, нуль ответов: что Иванов собирается творить с зайкой дальше, и чем опыты закончатся на психике малыша. Если найти ответы, можно избежать дальнейших издевательств, но ответы довольно хорошо спрятаны в бункерах чужих сознаний, до которых Даня вряд ли сможет добраться.       Родители.       Даня с трудом пробует отдышаться и отойти, успокоить нервы от только что оживленном монологе в разуме, как натыкается взглядом на телефон, который, кажется, старается спрятаться в махровом полотенце. Не требуется долго хлопотать на современных гаджетах, чтобы отыскать нужный номер, такому человеку как Даня — и подавно, лучший программист планеты Земля. Несколько гудков, противное шуршание и знакомый до радости и боли голос раздается в ванной комнате: -… — Неделя-полторы -…       И родители будут дома. Единственное словосочетание, которое смог запомнить пойманный зайка. За неделю Ваня в силах из Дани фарш сделать, причем только одним органом. Да не, даже двумя пальцами — средним и указательным. Надо выйти из ванной. Надо подготовиться к завтрашнему учебному дню. Надо дотерпеть до приезда родителей. Надо выйти из ванны. (И еще надо придумать способ незаметно подкладывать на стул подушку, ибо после вчерашнего… Да, в общем зайке на жестком больно сидеть).

Loading… █████[][][][][]

— Доброе утро.       Да ты ж самое везучее создание на этом свете.       Старший аж вздрогнул, — это стало вполне типичным — и вжался в дверь, через которую только что вошел и успел тысячу и один раз пожалеть об этом. Он же никогда так не пугался даже внезапным появлениям Вани, а тут просто до ватных ног и обмякшего тела, — оцепенел от страха. Состояние разделяется надвое: тошнота и слезы соединяются со страхом и болью. Зайку тошнит оттого, что не хватает силенок сопротивляться, слезы как попытка высвободиться жалостью и мольбами, страх — все и без объяснений предельно ясно, а боль. Боль пришла раньше всех и уходить не собирается еще довольно продолжительный период, судя по опасному огоньку в мутно-зеленых глазах. — Мило. Знал бы раньше, что ты становишься таким, трахнул бы при первой встрече.       Можно и съязвить, пока есть возможность, о том, что скоро сюда вернутся родители и у Ванечки вряд ли получиться хоть как-то увечить не-девственницу-Даню пока взрослые находятся в особняке. Но нет. Горло пересыхает от глотки до самого желудка, не то что слова, хрипа из себя не выдавить, Даня дико палится: он побледнел, дрожит и задыхается, не замечая того — царапает собственное запястье, на котором алыми красками остались следы от предыдущих побоев. — Дом на твоем попечении до завтрашнего вечера, — как не вглядывается в лицо брата, не может увидеть ни его эмоций, не лица вообще. Темные локоны и напряженная шея, а дальше все сливается воедино, отчего приходится еще больше трястись — Даня не поймет, не заметит, если Ваня приблизится к нему, его фигура расплывается, сливаясь с интерьером комнаты. — Но я ведь завтра… В школе буду… — сглатывает, — В эт-о врем-мя… — Нет, — нагло, с ухмылочкой. — Не будешь. Отдохни дома денек-другой, сил наберись. Расслабься, заяц, тебя не исключат из шараги за несколько пропущенных уроков. — Н-но… Вань… Я же итак две недели с лишним пропустил.       Названный злорадно улыбнулся, покачиваясь на кресле, иногда врезаясь спинкой в стол за ним, парень кладет руку на костяшки, продолжая покачиваться и мурчать на дикий озноб старшего: — Я тебя заставлял сбегать? Думать надо было, заяц, — закрыл один глаз, — но если настаиваешь, я тебя так раскатаю, что ты до пятницы с постели не поднимешься, хочешь?       Светлый хныкает и прикусывает нижнюю губу, смотря в колени младшего, как будто надеется взглядом сломать, на самом деле, он правда не видит куда направлены его собственные глаза, давление поднялось, что кружит зрение малыша, как на карусели. Естественно от такого постепенно просыпается тошнота, но Даня даже не ел ничего, от чего будет только хуже — рвать слюной и кислотой из желудка, я думаю, вы понимаете каково это. Хозяин ситуации только встает, как Даня пытается открыть дверь, которая открывается в противоположную сторону, не жалея всех стараний винного, удерживает его в комнате, в той же неизменной позе, которая, кстати, скоро переменится из стоячей в сидячую, ведь колени, повторяя за телом, начинают трястись. Надев наручные часы, Ваня радостно смотрит на Даню, пружинистой походкой приближаясь к жертве. Добился, чего так хотел\требовал — натура зверя. — Чего такой смурной? В школу так хочется? — Вань, — окончательно потеряв понимание, где сейчас брат, — я больше не могу.       И он падает в чужие руки, которые вовремя подхватывают — брюнет близко, так что травм удалось избежать, Даня более-менее очухивается уже с холодным компрессом со льдом и поднятой футболкой, но груди тоже лежит нечто холодное: — Надеюсь, ты меня услышал, заяц. Попробуешь сбежать, — специально паузу выдерживает, знает, что у зайки внутри все сжимается, причем не порхающие бабочки в животе, а острое стекло в серной кислоте по всем органам и венам, только бы тот понимал, в чьей руке поводок его ошейника. — Ну попробуй. — Ухмылка, словно раньше он говорил с Даней, а теперь обращается именно к зайке. Прирученному. — Мне понравилось. Повторить — только в радость.       Ваня касается компресса, проверяя температуру, отчего малыш дергается, затем поднимается и покидает комнату, как ни в чем не бывало. Мелкий поднимается на руках, отчего по его шее и груди падает несколько холодных капель, а полотенца падают от такого положения. Затем парень плюхается обратно на кровать, закрывая глаза ладошками, представляет, что произойдет после. После того, как он не станет прислушиваться к предупреждению Вани и пойдет в школу, чтобы, вероятно, найти спасение или погибель. — Блять.

Loading… ████████[][]

— Ты хорошо подумала? Это не те братья, — выскакивая из машины вслед за девушкой, которая замирает, видя размер плохо освещенного поместья, — с которыми ты можешь пошутить. — Ой, да заткнись ты. — Эля! — Витя обогнал ее, когда девушка почти подошла к воротам, раздался лай собак, которые услышали посторонних, — услышь меня. По-твоему, Даня этого заслуживает?       Парень всматривается в спутницу, как в человека, который нажрался в край и старается зайти в воду до макушки, убеждая его, что может дышать под водой — она не понимает, что сейчас заходит вовсе не в прозрачную жидкость, а в серную кислоту, и каждый шаг это болезнетворная желчь, вовсе не забава. Оганян усмехается, смотря на него, как на полного придурка. — Тебе ли мне мораль читать? Ты на него работаешь! — ударив его солнечное сплетение клатчем. — Короче, либо отведи меня, либо иди нахуй.       Витя лишь выдыхает.       Они без особых проблем входят внутрь здания, в основном потому, как и сказала девушка — спутник здесь работает, охрана его не остановит, но вот собаки, которые были на улице и питбули, которые ходят с некоторыми другими работниками не могут не напрягать. — Еще не поздно повернуть, я могу объяснить ему. Ты не представляешь, на что продаешь Иванова, да и кому тоже. Я работаю у него не первый год, прислушайся, ведь потом пожалеешь. — Странно, здание выглядит больше внутри, чем снаружи, — осматривает потолок, — те люстры от Тифани… Мама хотела примерно такие же в коридор на втором этаже, наверное, если, конечно, оставшиеся не раскупили. Ты что-то говорил. — Эля, блять! — снова вставая впереди нее, чуть качая головой, — одумайся.       Названная поднимает брови с приоткрытыми пухлыми губами, затем сжимая их, дожидаясь, когда ей освободят дорогу — видя, что отклика его словам нет, парень таки сдается, отступая в сторону, получая краткую благодарность. Когда входят в нужный зал, девушка оступается, во-первых, собаки почти бросаются на нее, во-вторых, она не ожидала такое количество людей здесь, человек пятнадцать, в-третьих, она представляла хозяина поместья совсем другим: он гладит черного ротвейлера, не сразу обратив внимание на гостей. — Господин, — Витя делает пару шагов вперед, поклонившись, затем отходя назад, показывая, кого привел с собой.       Эле он дает сигнал глазами, мол, действуй, дорога для тебя открыта. Она сперва осматривает людей за спиной «господина», рожи как у уголовников, также проверяя, все ли собаки на месте, никто на нее не бежит, же? Оганян сглатывает, всматриваясь в человека, которого здесь все называют хозяином, включая животных. — Что ты хочешь с ним сделать? — довольно дерзко.       Кто-то позади них издает краткое «у-у-у», как удивление на столь бесцеремонный вопрос к их начальству. — Это не твоя забота, — отвечает мягко. — Повторяю: что ты с ним сделаешь? — хмурится.       Непредставленный дергает подбородком, дав немой приказ Вите, тот отступает назад, вытягивая руку с оружием в направлении затылка девушки, та вздрагивает, слыша, как пистолет снимают с предохранителя. Знакомый нам парень в маске и любовью шипеть улыбается, наблюдая за сценой со стороны. — Будет брыкаться, пытать, будет слушаться, воспитывать, — поправляя рукава, — называй свою цену.       Эля аккуратно поворачивается назад, чтобы посмотреть, не кажется ли ей, что на нее направлен пистолет, когда видит дуло перед своими глазами, меньше метра, медленно разворачивается обратно к господину, замечая, как тот змеей приближается. — Но ты же вернешь его, хотя бы ради его родителей, — она вздрагивает, когда непредставленный в шаге от нее, достает складной нож, сверкнув им буквально ей в щеку. — Я так далеко не заглядываю, девочка, — лезвие касается ее прядей, за которым она следит, как кот за лазером, только вот, это не игрушки. — Тц-тц-тц, чш-ш, — куда-то ей в висок. — Если будешь хорошей, я тебя не обижу. Скажи, за сколько ты предашь его?       Девушка рвано выдыхает, когда чувствует шеей холод клинка, дергаясь и закрывая глаза, дышит в чужую шею, пока по ее правой щеке катятся слезы: — Пять, пят-ь тысяч, — она шатнулась, когда парень резко отходит от нее. — Номер ей дашь, — кивая Вите, — выведи ее. — Да, господин.       Витя почти подхватывает ее, разворачивая и ведя к выходу, пока за ними с ухмылками наблюдают. Эля идет в шоке почти до входной двери, запинаясь об собственные ноги, затем она резко упирается стопами в пол, вытирая и размывая тушь и всматриваясь в парня, который провожает ее. — Они же… Они же ничего ему не сделают? Тот смотрит на девушку, как на полную дуру, отвечая абсолютно безразлично: — Снявши голову, по волосам не плачут. Надо было думать башкой, а не задницей. Я самый привлекательный урод из всех, что вы встречали. Чего ноешь, милая, ты же сама все решила.