Звери внутри или бумеранг Вселенной

      После того, как Джек появился в жизни Ивановых, войдя в их дом, как в свой собственный, Ваня буквально из него сбежал. Ладно, вернулись родители, хорошо, что со всеми членами семье все в порядке, но Ваня снова начал пропадать. Каким-то чудесным образом он приходил после школы раньше старшего, и, показавшись предкам, сбегал через окно.       Первую неделю Даня дрожал, потому как чуть ли не каждую ночь ждал, что крепкая рука утянет его с дивана на кровать и придавит к матрасу, чтобы начать раздевать, но каждую ночь ничего не происходило. Заяц не верил, но реальность это не колышет, потому как брюнета вправду нет. К выходным его тоже не появилось — родители только смеялись, мол, столько дома сидел, что не страшно погулять пару дней, не прогуливает же. Даня на высказывания подобного рода только нервно улыбался. Затем, он решился позвонить Джеку, и в первый же диалог, как и предупредил младший, поганка его развил, но не в той степени, в какой можно было ожидать.       Парень пригласил его к себе, на что старший вежливо отказался, но на второй неделе, страдая от бессонницы и кошмаров, Даня просто не мог дождаться выходных, чтобы позвонить Джеку и услышать приглашение во второй раз. И, к собственному счастью, светлый оказался прав. Когда малыш вернулся после школы, то, зайдя в комнату, обнаружил брата, что было крайне непривычно — обычно тот до глухой ночи шатался где-то, пятница же, сейчас только три часа дня, а этот уже домоседствует: но сомнения быстро растворились, потому как, понаблюдав за поведением младшего, Даня понял, что тот спит. Поначалу, когда парень только вошёл в комнату, то подумал, что ему сейчас как влетит с ноги, что Ваня притворяется, лежит так вальяжно на кроватке и руки под головой, кажется, будто откроет глазки и начнёт ворчать или приставать, но брюнет и не дёрнулся, а Даня по-тихому воспользовался шансом и сбежал к отцу в библиотеку, ещё одно подтверждение, что младший спал — не догнал зайку. А затем он собрался, и свалил к поганке.       Мало того, что в доме Даню все толкало на прошлую жизнь и буквально насыщало ностальгией счастья и тоски, так и Джек вёл себя абсолютно непринуждённо и уютно: малой с каждым часом верил в то, что чудесным образом вернулся в прошлое и теперь ценил его, как не ценит никогда. Большой просторный дом, в котором были только они втроём, отдыхали от будних дней и нервотрёпки, по крайней мере, Иванов так точно. За два дня он настолько прирос к данной атмосфере, что, конечно же, согласился приехать на следующей неделе, и на следующей, разумеется. Вани не было, и без него было ахуенно. Джек иногда сам уезжал с участка на пару часов, по делам, мог и на полдня уехать, полностью доверяя гостю, тогда он либо читал, либо смотрел телевизор, либо ходил по дороге с Кисой, осматриваясь вокруг: частные дома и проведённый между ними асфальт, ничего особенного, люди, желавшие жить близко к столице, но не в ней. Когда Джек дома, то время летело как скорость света, они болтали обо всем, смеялись, поганка что-то рассказывал об участке, себе, собаке, соседях и с круглыми глазами интереса слушал все, что рассказывает ему младший. Родители у парня давным-давно развелись, мать осталась в Англии, отец работал во Владивостоке, причём, не шахтёрам или учителем биологии, предпринимателем, конечно же. Но натура Джека и понятие мажора — это небо и земля, от него и намёка не было на кошелёк, размером с поместье. Насчёт своей внешности ответ оказался также максимально просто — пирсинг для парня есть предмет красоты и изящества, а дреды — удобства. Он сам показал Дане как легко их заделывать и, на секунду, пахло от старшего шампунем, а не потерявшимся как многие предполагают алкоголиком. И да, так он гостил у поганки каждые выходные, отдыхал и расслаблялся, больше узнавая Джека и раскрывая себя, отвлекаясь от брюнета, как от источника проблем и стресса.       Нет, честно, даже сравнить тяжело: родители не смогли нарадоваться тому, что парень заводит себе новых друзей, да ещё таких гостеприимных. Конечно, они не видели Джека в лицо, иначе бы радость быстро сменилась непониманием, но и Даня не особо горит желанием сразу показывать всех своих друзей, мало ли, скажут Ване и все, не сносить парню доброй головы. Вместо этого светлый дал парню выдуманное имя бывшего одноклассника Степы Фонарёва и смело запрыгнул в машину, и понеслось. — Тебе не обязательно меня у школы встречать, — подходя к Range Rover-у и улыбаясь, чуть приспускает портфель с рук. — Боишься, что меня за твоего папика считать будут?       Парень отвлекся на то, чтобы зажечь сверток, Даня четко убежден, что это табак, многие из друзей брюнета, когда тот таскал его на вечеринки, предпочитали самостоятельно сделать из табака, фильтра и бумаги сигарету, нежели покупать готовую, потому малой ничуть не сомневается, что в руках поганки именно никотин. Последний отступает от машины, чтобы открыть доступ для двери младшему: — Нет, но Петров может пристать, — светлый обернулся, посмотреть следит ли за ним названный.       Он давно его не доставал, но взглядом будто иглы в него тыкал, каждый раз: Даня только вздыхал, ведь если бы парень знал, что собственный брат с ним сделал, то молчал бы в тряпочку или даже плакал от сочувствия к Иванову. Джек лишь вскинул бровями, обходя машину спереди, дабы сесть за руль.       Когда малой второй раз оглянул вход в школу, проверяя, нет ли нигде брюнета, то вздрогнул, потому что поганка резко решил продолжить диалог с той же темы. — А у Петрова, что, личной жизни нет? — заводя машину.       Даня только замечает, как собеседник выкидывает в окно не докуренную сигарету, потому как не хочет, чтобы младший задыхался в дыме. Забавный факт, если вы, конечно, заметили, ибо старший только зажег ее — Джек не захотел, чтобы Даня учуял запах вовсе не табака. — Была, но… Как бы сказать, — следит за тем, как они постепенно отдаляются от образовательного заведения. — Только не говори, что ты переспал с ним от скуки, а он втюрился? — чуть наклоняется, но взгляда от дороги не отводит. — Не-ет, фу, — сначала парень дёргается от предположения старшего, но затем хихикает, видя, что Джек ухмыляется в щеку.       Наверное, это и есть одна из причин, почему Иванов так быстро доверился поганке и нашёл с ним общий язык, почему он не испытывает какого-либо стеснения в их коммуникации: можно чётко услышать манеру старого придурка-Вани, который тоже говорил что-то противное для мелкого и смеялся с реакции, они похожи в этом с Джеком. Только последний был более сдержанным и менее пошлым в плане шуток, на что мелкий сразу обратил внимание. — Мы с Ваней помогли ему и его девушке расстаться, — перестав смотреть назад, — она нам обоим нравилась, а он… — Мешался.       Даня только кивнул, не желая озвучивать это. Эля, он и думать перестал о девушке, настолько погружаясь в собственные мысли и переживания, настолько отвлекаясь и ментально отходя, у малого нет сил, наоборот, она даже пугает его. Ведь если все начнётся снова, симпатия, касания, взгляды — Ваня не станет терпеть это, он точно замурует мелкого в стену, нельзя, чтобы его заяц интересовался кем-либо другим, вдвойне нельзя, чтобы это был их общий предмет обожания, пусть и прошлый. — Правильно сделали, кот, — странно, но это звучит чуть приятнее зайца. — Если бы мне понравилась девушка без кольца на пальце, но со сперматозоидом рядом, препятствий бы не увидел.       Иванов хмыкнул, смотря на собеседника, легко ему говорить с таким телом, разок вмазал так все, она твоя, хотя Даня тоже пробовал однажды врезать Петрову. В итоге, избила всех Оганян. — Дань, ты выйди пока, я ворота закрою, — моментально отвлекаясь на входящий звонок.       Мягко сказать, малой в шоке оттого, куда они приехали: как будто Иванов вернулся в прошлое, когда судного дня ещё не произошло, когда он жил в доме и не знал, что не связан кровью с людьми, которых называет родителями. Частный двухэтажный дом, с приличной территорией и огород вокруг дома, а также гаражом, мелкий реально замер, осматриваясь.       Самое привлекательное в участке то, что он не был роскошным: то есть, видимо, что здесь живут обычные люди, хорошо, местами просто не убрано, ну подумаешь. Нет этой приторной изюминки богатства — плитка под ногами из кирпича, в которую постепенно забрался мох, кусты, пробирающиеся из-за стены между забором и гаражом, цветы, что растут перед домом не идеальной формы и цвета. Видно, не с каталога, когда каждая травинка вылизана и подстрижена как в поместье Ивановых, просто и уютно. Даня так бы и радовался каждой детали на участке, если бы не одна большая, черная и озлобленная деталь, которая начала рычать и наклоняться, когда малой встретился с ней взглядом. — Просто включи камеру и разберись с этим, хоть раз будь полезен, — выходя из-за машины, — it’s a friend of mine*, Киса, — показывая собаке ладонь. — Киса? Ты назвал ротвейлера Кисой?       Животное, к слову, моментально успокаивается, виляет хвостом и смотрит то на гостя, то на хозяина, пока Даня морщит лоб от непонимания, но и умиления названию. — Да, а что? — нажимая куда-то на телефоне, отчего ворота начинают машинально закрываться, Джек возвращается к младшему, — твоего брата блять зовут Иван Иванов, на твоем месте с таким тоном я бы спрашивал родителей. Киса, — подзывая собаку, — пойдем в дом, что застыл?       И как понеслась.

Loading… ██[][][][][][][][]

      На второй неделе, точнее, вторых гостях у поганки, Иванов чувствовал себя более уваренным в чужом доме и более спокойным с тем, от кого Ваня столь напряженно советовал держаться как можно дальше. Но должно же что-то случиться, потому как все и всё не идеальны.       Джек смотрит на парня с таким непоколебимым спокойствием и самоуверенностью, что застуканным чувствует себя именно светлый, а не наоборот. Запах травы оказался парню знакомым — иногда, к счастью, редко, но Ваня приходил домой после пятницы с похожим запахом, он неописуем, но узнать его можно из тысячи, без шуток. — Извини, ты позвал меня, я и пришёл, — опустив глаза, но все-таки зашёл в комнату.       Поганка скрыто улыбнулся в щеку, выпуская дым в сторону от младшего, глаз с него не сводит и улыбается, умиляется, наверное, как с ребёнка. — Все в порядке, Дань. Если тебя смущает, я перестану, — уже направляя свёрток к раковине, на которую опирался. — Нет-нет, просто я не ожидал!       Мелкий отступает назад, чтобы дым не доходил до его лёгких, боялся что являясь пассивным курильщиком, словит передоз от травы, Джек выдохнул, качнувшись: — Это помогает «разбавить» реальность, — делая новую затяжку.       Старший курит медленно, как в фильмах, благодаря открытому окну и двери вся едкость не достигает зайца, но он, похоже, уже не боится отравиться наркотиками, вслушиваясь в монолог собеседника. — Иногда все вокруг становится слишком, — пауза на подбор правильного слова, — ярким.       Разумеется, аналитический мозг светлого моментально обрабатывает полученную информацию и приходит к незаконченному выводу, потому как Даня понимает всю математику и информатику, но не науку человеческих чувств. — Я способствую этому? — Джек всматривается в парня. — Пф, — улыбаясь, — нет, Дань. По сравнению с этим, — показав остаток свёртка, откидывает его в ведёрко рядом, — ты героин.       Малой не может смотреть в голубые глаза, опускается взглядом к воротнику раскрытой рубашки и белой футболке, как будто видит такие предметы одежды в первый раз, лицо у парня бледное, но ушки краснеют. Они стоят так около минуты, пока по коридору не начинают стучать тяжёлое когти, Киса подходит медленно к открытой двери, ловя оба взгляда на себе, тихо выдыхает, словно осудив присутствующих за то, что оставили ее одну. Старший смотрит на собаку и ее сухой нос, видимо, задумываясь о чем-то, затем оживляется, отстранять от раковины и окликивая Даню, отчего у животного начинает вилять хвост — реакция на пробуждение парней. — Пойдём вниз, кое-что объясню, — срывается с места, не дождавшись ответа, да он и не был нужен, малой также устремляется за хозяином дома.       Они перемещаются вниз на кухню, из открытых окон слышны звуки животных, которых разводит сосед — куриц и овец, а также поющие цикады и птицы, разобрать которых Даня не может. Джек вскидывает брови, сжато улыбнувшись, подходит к кухонной полке и залезает на самую высокую рукой, светлый ловит себя на мысли о том, какой все-таки поганка высокий, выше его на две с половиной головы, лучше об этом не думать, заяц упрямо надеялся, что его время еще придёт и растишка, съеденная в детстве, даст о себе знать. Тогда и Джек и Ваня будут нервно смотреть высоко вверх, зовя Даню.       Ну а пока подождём: старший меж тем достаёт три жёлтых бутылька с названиями на английском, хотя это больше было похоже на рандомно выбранные буквы, чем название препарата, и до жути мелкий шрифт, описывающий для чего и как, Иванов бы все равно без переводчика не понял, он знал английский на базовом уровне для школьника, но уж точно не уходил познаниями в медицинскую и химическую отрасль языка.       Первый пузырёк заполнен таблетками примерно на двадцать процентов, складывается впечатление, что их принимают три раза в неделю, второй пузырёк до верха этикетки, пару раз пользовались, но не больше, как русские пользуются йодом или зелёнкой — смазать до следующей раны; и, наконец, третий, казался вообще нетронутым — лекарства там до самой крышечки. — Смотри, кот, краткий экскурс, — театрально разведя руками, как представляя публике главную фишку шоу, — все психиатры и их доброе лечение делится на три типа, — сразу определив своё негативное отношение к докторам данной ветви медицины. — Первое, — указав на соответствующий пузырь, — это сон. Представь, что ты не спал два дня, работал, — поднимая брови для экспрессии. — И вот наконец ты ложишься в тёплую кроватку с чистым бельём и мягкими подушками, засыпаешь на пару часов, и бам! Тебя будят и говорят что-то делать. Состояние такое, что ты хочешь спать 24/7 и ходишь как лунатик без особой осознанности.       Мелкого немного покоробило от представления того, как Джек вообще выдерживал, потому как баночка достаточно пуста, чтобы предположить, что он провёл в режиме лунатика несколько недель, если не месяцев. Но одна история круче другой: — Второй тип, тренировочный. Это как будто, — смотрит наверх, пытаясь сравнивать и подобрать правильное представление, — ну, вот если бы ты резко захотел стать качком, причём конченным, чтобы кроме белка в тебе ничего не было, — режет длинными пальцами воздух, — качался весь день без разминки и качался, знаешь, сразу по максимуму нагрузки на все тело, руки, ноги, даже шею, — малой сглатывает, догадываясь, к какому выводу приведёт использование этих пилюль. — Я думаю, ты понял. У тебя не хватит сил на лестницу из трех ступень: все трясётся, болит и не слушается.       Мелкий прикусывает губу, потому как осознание того, что один препарат хуже другого и расставлены они не просто так, а также «опробованы», судя по количеству внутри банок, почти доводит малого до тошноты. — А последний? — обратно закусив нижнюю, потому как в глотке уже стоит рвотный позыв. — Ах, мясо, — поднимая баночку и улыбаясь, как старому другу, Даня не понял названия. — Одна таблетка запирает тебя в аду на три дня. Мир делится надвое: живые — это тёплые мешки с мясом, неживые — холодные. И воздух — это прозрачный мешок с мясом, и ты тоже мешок мяса. И ты заперт с этой кучей мешков в обувной коробке, хотелось бы выбраться, но… Попусту не можешь. — Ты… Ты долго принимал последние?       Малой сам не осознал, что задал вопрос, наверное, научный интерес, сколько человек может выдержать, принимая подобные лекарства, которые кроме ухудшения ничего организму не принесут. И ведь искажение реальности, это часть беды, кажется, органам ЖКТ не особо нравится химический состав препаратов. — Относительно нет, но в них есть польза. Понимаешь, когда тебе настолько хуево от таблеток, — чуть прищурив глаза, — ты фокусируешься на этом, борешься с побочкой. Память, старые травмы и воспоминания, им просто не останется времени и места в голове, когда ты… Мешок, — мягко улыбаясь.       Даня, не выдержав, заключает шёпотом то, что не укладывается в его пшеничной голове, как бы Джек не успокаивал. — Мне так жаль.       Молчание есть та роскошь диалога, которая не каждой паре друзей под силу, светлый опускает глаза в пол, прислушивается к тяжёлому дыханию собаки, как будто Киса сейчас вмешается и успокоит обоих; поганка тоже замолкает, наблюдая за Ивановым, точнее тем, как тот реагирует. — Урок прост: не пей ничего из рук брата. Хватит ныть, пошли кататься, — отставляя банки назад. — Кататься? На машине?       Странное предложение, потому как ехать до дома Джека из Москвы часа два, если не больше, как тут не накатаешься? — Нет, Дань, на мне, — обходя названного, — давай, топай.       Младший обернулся, ощутив вкусный одеколон, называя про себя брюнета, потому что блять, нельзя быть настолько схожим с ним, говорить как он, да, Джек, несомненно, старше и умнее, но иногда эти его фразочки и дерзости есть прямая и точная копия Ванюши, отличник просто не мог не ловить себя на этом, на схожих чертах, которые отравляют разум. Парень покачал головой, прежде чем послушаться и направиться к старшему.       Он немного опоздал, потому что, когда вышел на улицу, поганка стоит и ждёт с полной поднятой двери гаража, затем скользнул внутрь, Даня последовал за ним: старший подходит к крупному предмету, покрытому тягучей тканью, больше похожей на сдутую надувную лодку — опрокинув ее, малой ахнул. Под ней прятался мотоцикл, черный, крутой, навороченный. — Это, это твой? — чуть подходя, как к огню, боясь обжечься. — Нет, моей бабушки. Ближе, котёнок, ближе, — чуть притягивая парня к машине за рукав кофты, — нравится?       Конечно, нравится, Даня же ещё ребёнок, пацан с желаниями, да и взрослому такая штука бы понравилась — пускай мотоцикл и прятался под резиной, но выглядит так, будто его только что натирали три часа, а после еще блеском намазали, спортбайк, если бы каждый второй владелец такого не разлетался по кускам на дороге после покупки, то репутация была бы еще лучше, но от вида машины все равно можно стояк словить. — Хочешь прокатиться? — малой едва коснулся сидения, как низкий голос засмеялся. — Но ведь… Опасно же.       Парень ещё не сразу вспомнил, что буквально полчаса назад спалил, пускай и ненамеренно, старшего за куревом травы, тут самому трезвому и опытному довериться все равно страшно, а если брать Джека. Даня ведь не спрашивал, как давно он бросил курс таблеток, и бросил ли? — Тут в километрах десяти, — закрыв один глаз, — есть длинная асфальтированная дорога. Богачи себе проделали в поле, там типа деревни из вилл для богатых дядек с комплексами, — вы же слышите? Ваню, слышите, да? — Сейчас, — посмотрев на часы, — многие домой возвращаются, но через часик-полтора будет пустошь. Можем там прокатиться, вероятность встретить кого-то на дороге нулевая. Ну что?       Ваня взбесился бы, узнав, что его мелкий ночует с другим парнем в его доме, и разделяют их три метра и стена, которую первый может с лёгкостью пробить с ноги, да он бы и голову старшему пробил, если бы узнал, что тот даже задумывается согласиться на предложение поганки скататься на байке. Каким бы придурком брюнет не был, куда бы он точно не сел, так это на спортбайк, лучше пьяным в панамеру, нежели трезвым за эту штуковину. Да и Джеку он сказал не доверять, назвал его психом и садистом, хотя сам полностью под описание подходит. — Давай, — твёрдо, как в последний раз. Джек поднимает подбородок, улыбнувшись.       Недооценил.       … — Крепче держись, балда, или полетать захотел? — оборачивается и ворчит.       Даня, откровенно говоря, сидит на байке, как на члене, осматривается кругом и не знает, куда кисти положить, чтобы пальцы не оторвало: — За что? За тебя что ли? — чуть хмурясь и продолжив вертеться. — Ну хочешь, можешь за шину подержаться, или спицы, — прыснув, — я ж не знаю, может ты экстрим любишь, — заяц позволил себе дёрнуть собеседника за дред, прежде чем обнять его за талию. — Ну держись.       Старший так дал по газам, что байк чуть приподнялся, заставляя зайку крепче сжать свитшот поганки, прижимаясь к его крыльям и зажмуриваясь, слыша исключительно звук скорости и чувствуя исключительно ветер по лицу от той же скоростью, не сразу расслабляясь — осознание приходит позже, потому как они не разбиваются в первую же минуту. Джек гонит, смеясь, действительно летит по дороге, оставляя за собой звук и порыв ветра, у мелкого улыбка до ушей и сердце, которое лёгкие пришибает, решив от адреналина рок-концерт устроить, возвращение Металлики. Безлюдная дорога позволяет им набирать любую скорость, Даня спустя время открывает глаза, разлепляя белые ресницы, видит перед собой поля, зелёные, жёлтые, со стогами сена и редкими деревьями, улыбаясь, пошагово переставая так сильно сжимать ребра водителя и вдавливаться в его позвоночник — стоит ещё чуть выпрямиться, как поганка чуть жмёт на тормоз, дабы Иванов обратно припал к крыльям старшего, смеясь, за что получает щипок в солнышко. — Живой? — малой не сразу очухался, покраснев и вспотев от бешенства нервов, — эй, кот, шерсть дыбом? — ткнув в лоб. — Давай ещё раз, — вызвав усмешку.

Loading… ████[][][][][][]

      Следующие выходные. Извиняюсь, что перебрасываю, но ничего действительно не было, в том числе и брюнета: как оказалось, он правда появляется после школы на минут двадцать, затем сбегает и так по кругу, родителей удачно дурит, а мелкий его не видит, а мелкому не хочется его видеть, брат же конченный, брата давно нет, он остался в мае перед летом, и с тех пор о нем ничего не слышно. Зато Джек как родной, парень сдержанный, весёлый и понимающий, самое главное — такой же травмированный: он не прикасался к Дане от слова совсем, максимум, брал того за ткань одежды и тянул в нужную сторону, но прикасаться не смел, потому как понимал и помнил, как тошнит от чужих касаний. Потому старший продолжал сбегать, удачно послав брюнета с его советами в одно глубокое и беспросветное местечко.       Даня сидит на диване, как тренированная собака, у него бы и слюни потекли, пока команду есть ждёт, не то, чтобы он стеснялся Джека, просто задумался на какое-то время, оттого застыл. Когда вкусный запах специй ударил в сознание, так сразу очухался, повернувшись к парню и усмехаясь, но абсолютно беззлобно: — Не понимаю, откуда у тебя такой высокий кулинарный навык. Если поставить Ваню на кухню, то он, не спалив, и яичницы не приготовит.       Джек хмыкнул в щеку, не отвлекаясь от готовки, судя по звуку, нарезая что-то, мелкий не видит, что конкретно делает собеседник, потому как закрывает спиной. — Ошибаешься. С таким образом жизни, как у нас, волей-неволей, но базу приготовишь, — подмигнув из-за плеча. — С каким таким образом?       Странно, потому что с тем глубоким кошельком, который есть у брюнета и поганки, думать о быте вообще ни к чему: нанял себе персонал, одни готовят, вторые убирают, третьи стирают, четвертые полют, и все, дом в чистоте и уюте, пока владелец занят делами и работой. — Одиноким. Подчинённые тебя либо боятся, — указав на пирсинг, — либо стараются залезть под корку ради выгоды, продать твои секреты. Одному как-то легче. По крайней мере, сам ты вряд ли себя под монастырь подведёшь.       Бледный резко оборачивается, засунув Дане черри в рот, так, чтобы тот выклюнуть не успел или задать нового вопроса, поворачиваясь к плите. — Все хотят попасть на вершину, но никто не хочет проходить лестницу. Хотя другого способа не существует: либо убиваешься до победного, либо сдаёшься, в начале, в середине или на последней ступени, уже не так важно. — Но некоторые рождаются на вершине, — заставляя вернуть взгляд на себя. — Ваня, он же мажор. У него с рождения все было и есть.       Тут Джек прыскает, убавляя газ, чтобы не подгорело, и в диалоге участвует, и готовит, при том, что курил недавно, Даня засомневался во всех побочных эффектах травы, как когда-то ему описала школьная энциклопедия. — Нет, малой, вот уж точно не так. У Вани никогда ничего не было кроме его крохотного стеклянного королевства. Ты удачно бросил камень своим появлением, — Даня не успел помрачнеть, потому как Джек сразу отвлёк его, продолжив. — Это не твоя вина, конечно же, рано или поздно ваша «ситуация», — подразумевая то, что их перепутали в родильном доме, — раскрылась бы, так что, не убивайся. Ты ничего у него не отбирал. Только помог понять, что ничего и не было.       Не выглядеть как собака становится тяжелее, потому как перед зайцем ставят тарелку с пастой в сливочном соусе с пармезаном, креветками и шампиньонами, малыш с утра не ел, не считая ягод в теплице Джека. — Ва-а-ау, — сглотнув, но переключаясь, — но все равно я не хотел ломать чужую жизнь.       Поганка садится рядом, улыбаясь, ибо умиляется реакции младшего на его кулинарные старания: — Чего ты паришься? Налетай давай, — подвинув ему стакан с холодным чаем ближе, отчего кубики льда в нем закачались как корабли во время бури. — Ты ничего не ломал, а открыл другие развилки сюжета. К тому же, — кусая гриб, — Ваня не сильно жалуется, ломая твою. — Как ножом по горлу, старший отворачивается, — хватит о придурке, ешь давай, — приходится прищуриться, чтобы тот схватил вилку, — а то ревновать начну.       И все-таки странно слышать такие заключения от человека, который совсем недавно появился в жизни Ивановых и уже имеет столько познаний о них двоих. Но если Ваня как-то связан с братом Джека, то это и не удивительно: последнее, о чем сейчас хочется вспоминать и думать, так это о брюнете, потому как младшего может опять начать тошнить. Мальчик улыбнулся собеседнику, тихо поблагодарив его, и наконец-то принялся за ужин.       … — Честно, я бы и пяти минут в таком мире не выжил, в минус бы ушёл, — комментируя сюжет только что просмотренной серии «Черного зеркала».* — Почему? — Даня приподнимается с подушки, чтобы не заснуть, потому как время под полночь, у малого другой режим.       Собеседник поворачивается к младшему с поднятыми бровями, указывая пальцем на проколы на лице: — Ты меня видел? — поганка кратко лизнул кольца в губе, они дёрнулись, за чем малой проследил — ему нравилось. — Часто видишь президентов и адвокатов с дредами и пирсингом?       Даня хихикнул, но скорее от смущения, нежели слов старшего, он, несомненно, прав, но Джек настолько умный, спокойный и рассудительный, что легко представить, как он дебютирует в роли депутата или консула. — Но ведь ты можешь снимать пирсинг во время выступлений, — смотря то на парня, то на экран с титрами на паузе. — Нахуй надо, — цокнув. — Мне его весь снять?       Малой присматривается, как будто не заметил какого-то нового железного кружка — в ушках, в носу, на губе, бровь, все: увидев прищуренные глаза и внимательный обзор со стороны, парень выгибается, чтобы снять домашнюю хлопковую рубашку, оставаясь в одной обтягивающей футболке, Иванов не сразу понимает, куда смотреть, а когда понимает, охает: — Один? — почему не оба, да? — Больно было?       Джек снова цокает. Даня не замечает, что на предплечье у парня клинки от скальпелей* приклеены к руке чем-то вроде ремня из ткани. — Не так больно, как с головкой ствола, — также пялясь в субтитры, будто там прописан их диалог.       Даня, разумеется, из реальности выпадает, хотя для поганки ничего шокирующего не прозвучало. — Зато знаешь как девчонкам приятно? — тут же смеясь и получая первой попавшейся под руку подушкой. — Ай, блять, не знаешь, ты же не тронутый, — получая второй раз, подушкой потяжелее.       Киса поднимает голову, выпустив язык и наблюдая за парнями, потому как не понимает из-за чего драка и смех хозяина. Даня улыбается, смотря перед собой, иногда на Джека, затем откидываясь и разминая шею — неосознанно перенял это у брата. Не то, чтобы пацан был нетронутым, но говорить о том, что в первый раз его парень изнасиловал, не самое крутое заявление о себе: — Прости, — как прочитав мысли, тихо заключает. — Я правда думал, что успею, — касается пальцами головы, поглаживая пшеничные пряди, хотя на младшего даже не смотрит. — Не за что извиняться. Тебе и самому не лучше опыт попался, — чуть наклоняясь, чтобы закрыть глаза и помурчать от чужих манипуляций. — Малой, подумай над тем, чтобы слинять, — тот сразу поворачивается к старшему. — Серьёзно. У тебя же скоро каникулы, да? — тот кивает, — поживи у меня здесь, поразмышляй без нервов. Решишься, я тебя к себе в отель перекину, там до тебя ни одна тварь ни дотянется.       Да однажды Ваня так дотянулся, что даже пробовать страшно: мелкий отвернулся, как будто ему сделали предложение с самым дорогим ювелирным изделием, а он мнётся как старшеклассница, потому что боится осуждения от людей. С одной стороны, можно попробовать повзрослеть и согласиться, не понравится — родители же его обратно не погонят, но с другой, Ваня его по стене размажет, если тот даст согласие. — А лучше после одиннадцатого пиздуй за границу, — тыкая в пульт, — с таким братиком тебе жизни не будет. — Кому я там нужен? — усмехнувшись. — А, то есть ты рассматривал этот вариант?       Даня снова улыбнулся, качая головой и отстраняясь от спинки дивана, потому как если отель и какой-нибудь чахлый университет в Москве кажется возможным, но уж учёба вне России — это сказка для дошкольника. Светлый поворачивается к собеседнику с той же ухмылкой, врезаясь взглядом в то, чего явно не ожидал и моментально отворачиваясь, как обжёгся: старший смотрел на него раздутым зрачком, брови домиком, в полуулыбке прикусив нижнюю губу, видимо, так сильно, что челюсть выступила — Иванов испугался. В темноте зрелище жуткое, надеется, что показалось, а вернуться боится, знаете, когда играешь в хоррор, видишь, как на тебя несётся чудовище и ставишь паузу, пугаясь, но понимая, что придётся продолжить, ибо уже попался. Слышится, как диван гнётся, и Даня зажмуривается, понимая, что игра с паузы снята, выдерживает так секунды три, медленно возвращаясь к антагонисту. Джек молча тыкает в пульт с привычным выражением лица, лазает в настройках по яркости и насыщенности экрана. — Че умолк? — потягиваясь, смотрит на собеседника, без безумия в голубизне глаз.       Даня с открытым ртом наблюдает за поганкой, словно боясь вдохнуть, переводит взгляд ровно на клинки на руке, окончательно цепенея. Тот прослеживает точку его преткновения, не пугаясь и не пряча, даже чуть показывая руку, проверив все ли лезвия на месте. — Ношу лет с пятнадцати. Как антистресс, — классный антистресс порезать себе руку до кости. — Я понял, ты напуган, — снова смотря на лицо Джека, кто отвернулся, — но я их не сниму. Если очень страшно, я могу тебя до дом-!..       Заяц молча сжимает чужую кисть пальцами, смотрит только на фаланги владельца участка, плавно заползая внутрь ладони: показалось и показалось, но то, через что Джек прошел и как свободно он делится этим с Ивановым, заставляя себя проходить по воспоминаниям и боли, Даня не может не быть благодарным — носить клинки, прокалывать кожу или грубо шутить, это самая малая часть тех травм, последствий от травм, которые были нанесены поганке. — Иди спать, малой, — скрыто улыбнувшись. — А ты?       Тот поворачивается с почему-то печальным и уставшим выражением лица, как будто разучился засыпать столетие назад. — Трава и снотворное это всегда сонный паралич. Я не хочу каждые пять минут смотреть на то, как меня душит брат или тощая черная тётка, — типичный образ и героиня сонного паралича. — Киса помогает, если ее обнимать, но не спать от запаха собаки не лучше.       Младший поднимается, кивнув и сжав губы, смотрит на собаку, которая не дёргается от активности гостя, лишь следит за ним, что же тот предпримет дальше, хотя у парня пусто в голове. Оставлять так Джека с клинками и горящим экраном почему-то кажется зайке как оставлять снег на июльском солнце, да и неудобно как-то, тот его учит, учит как чувствовать себя лучше, а Даня его вот так кидает на диване: — Хочешь я с тобой посплю? — мысленно зажимая себе рот, — буду будить тебя, если дёргаться начнёшь, — зажимает себе рот другой рукой.       Джек закидывает руку на диван, опираясь на костяшки и внимательно изучая серые глаза мелкого, которые отблёскивают серебром от включённого экрана. — А ты пирсинг проверять не станешь? — не доходит. Поганка улыбается вместе с тем, как у собеседника округляются глаза, — пойдем-пойдем, спасёшь меня сегодня.       Малой быстро умылся, быстро переоделся и быстро сложил две подушки в качестве стены между ними, чтобы ни в коем случае не нарушить личное пространство поганки, так ещё и действительно не проверить пирсинг ненароком: Даня мало верил, что Джек дёрнется его насиловать, но после Вани он начал верить во многое. — Now I see, why he raped you*, — заяц убирает мокрую прядь со лба, вопрошающе смотря на старшего, — я спать.       Дожили — мирно и по согласию ложится в постель к парню, которого его брат считает извращенцем, маньяком и психом: Даня молча залезает под одеяло, касаясь ногами приятной холодной ткани, но не другого человека. — Спокойной ночи, — кратко и тихо проговаривает, на что получает скромное мычание в виде согласия.       То безумие, что он увидел на лице Джека, наверное, ему померещилось — зайка осторожно повернулся, дабы посмотреть на виновника, но тот вовсе не вызывает сомнений, наоборот, он та вжался спиной в стену, сложив руки на груди и немного хмурясь, как казалось из-за темноты, что Иванов плавно выдыхает, отворачиваясь, напридумывал же себе, сам и испугался. Ну, тогда действительно спокойной ночи?

Loading… ████████[][]

      Малой вернулся в комнату вместе с закатом, потому как уроки доделал в библиотеке, и успешно там засел, и надеялся, что брата, как обычно, не было, но тот появился, как ощутив, что на его игрушку сегодня позарились. Он уже так отвык, что правда испугался постороннего в комнате, который также являлся ее владельцем и его соседом, так отвык за несколько недель, что вздохнул от возвращения брюнета. Все как будто повторялось, как летом. Но его разочарование быстро сменилось таким непониманием, словно в комнате теперь спал не Ваня, а его пятилетняя версия, которая сжималась во сне, хмурилась и двигала пальцами — левая кисть покоилась на груди, но фаланги словно пытались разорвать ткань рубашки, хотя бы пуговицу расстегнуть, но владелец не умел ими пользоваться. Брюнет так тяжело и неровно дышит, как будто убегает во сне, как будто его душат, за чем старший лишь наблюдает, не понимая, что делать — будить или пусть мучается. Чувствует аромат шоколада, мяты и одеколона, понимая, что младший вернулся, что не снится и вот он, живой, все ещё человек, страдающий от человеческого ночного кошмара, тот же ребёнок, к которому когда-то светловолосый так сильно прикипел. Старший осторожно укладывает ладонь на сплетение, едва касаясь кисти выше, чуть надавливая и тормоша, затем сжимая сильнее, потому как брат не реагирует, продолжая задыхаться. Тогда заяц бьёт его в солнышко с кулака, не так сильно, но и не как хлюпик. — Ты в порядке? Кажется, тебе снился кошмар, — Даня вдруг теряет дар речи, видя красные глаза, которые блестят жидким стеклом от слез.       Ваня зачем-то осматривает свои ладони, сжимая и разжимая их, словно ожидал увидеть на них что-то помимо кожи, только после этого вернувшись к брату. Он смотрит на парня, будто не узнает, чуть поднимается, смотря куда-то под челюсть и хмурясь, хотя выглядит как сонный кошара, пока по состоянию не способный злиться. Продолжает дышать более поломано обычного, следя за яремной веной, затем-таки снова отвлекаясь на свои пальцы. — Почему ты заботишься, — выдыхая, как от удара ножом. — Это не кошмар, заяц, — нервно усмехнувшись, — это пытка.       Затем брат совершает неожиданное, отчего малой цепенеет, тёмные локоны по белому плечу, пока владелец прижимается мокрым лбом к грудине, нервно втягивая запах кленового сиропа, карамели, попкорна и кофе, закрыв глаза и чуть наклонив голову, как ластясь к мальчику котом. Даня не хочет трогать брата, но хочет иметь НЛП, чтобы в случае нападения, иметь хоть какой-то козырь в рукаве, а потому: тонкие пальцы аккуратно касаются чужих, проскальзывая внутрь, Ваня вздрагивает, наблюдая сквозь фаланги, как сплетаются их руки, слабо, неуверенно и нервно, но все-таки касаются друг друга. Правой рукой заяц осторожно касается мягких прядей, так аккуратно, словно лезет рукой в осиный рой, мягко сжимая и также теряясь — любая дама позавидует, парень как будто только что снял бигуди и смазал бальзамом, а не валялся в кошмаре неопределённое количество времени. — Тебе не в первый раз снится это, да? — брюнет не сводит взгляда с их переплетённых пальцев, но и отстраняться от груди не особо жаждет.       Даня какое-то время смотрит на кисть, затем на брата, как на человека с пистолетом, будто боясь дёрнуться, хотя, зная ебанутость Вани тупо предполагать, что он дула побоится. — Шестой или седьмой, я не записывал, — двигая указательным, как проверил, его ли пальцы.       Это ощущалось как ток, бешеные вольты по телу и рукам, который от вен до сердца, от сердца до души, но чувствует это только Ваня. Старший хотел спросить о содержании кошмара, что именно снится собеседнику, что-то с его руками, раз он так внимательно осматривал ладони? Может жуки или кислота? Даня чуть отодвинулся, чтобы посмотрел на младшего, который не отрывается от их рук, и плавно обращается туда же, рассматривая насколько пальцы брата, как в целом и вся кисть, больше его чуть ли не в два раза. Кожа тёмная, загорелая, выпирающие вены и испачканный рукав, испачканный? Даня, оборзев для себя, автоматически поднимает ткань, замечая ранение и запёкшуюся кровь — садист отрывает руку, как от кипятка. Затем он вскакивает, прижав к себе запястье, как будто Даня способен отобрать у него его же руку или сделать вообще что-либо с его телом против его воли: — Откуда это? — следит за брюнетом.       Тот, как ошпаренный, отходит от постели, приблизившись к столу и что-то доставая из полок, что мелкий не видит из-за массивной спины. У Дани брякает телефон, но он не слышит посторонних звуков, единственное, в чем он заинтересован, так это голос брата, но получит он лишь усмешку. В этом, наверное, и заключается бездонная пропасть между парнями, причём, как между Даней и Ваней — последний сам капает яму глубже своими вечными недоговорками и игнором, так между Джеком и Ваней, спроси первого, он подробно разложит все по полочкам, так еще мало того, что расскажет, все будет логично звучать и сходиться в событиях, а брюнет говорит его не слушать. Да пошёл ты нахуй, брюнет, со своим молчанием. — Спасибо, кстати, что напомнил, — видимо об ранении, потому как младший шипит от йода на порезе. — Это душегуб разошёлся, — забываясь, что мелкий не в курсе, кто такой душегуб, — теперь я запросто могу навалять ему в рукопашке, пора бы и с лезвием начать работать. Смотри.       Садист улыбается, плавно стягивая с себя рубашку, старший хмурится, потому как на спине ни одного ранения, мышцы, родинки, все привычно, пока парень не разворачивается, избавляясь от верха: под его рёбрами с левой стороны красуется два следа, и Даня моментально догадывается, почему так: нож прошёл сквозь кожу и вышел, благо, не задев органов и мышц, скорее лезвие удачно скользнуло внутрь, но не задело жизненно-важных тканей. Не сказать, что раны максимально свежие, видны точки рядом, от нитей, но расковырять до крови корку можно, этакое неприятное зрелище. Даня застывает на некоторое время, не совсем понимая, что ему показали, а когда весь алгоритм складывается, парень подскакивает с матраса, смотря то на Ваню, то на его торс. — Зачем тебе э-то? Все же было так хоро-шо, — понимая, что прежний Ваня буквально умирает у парня на руках, оставляя брата наедине с этим психом, незнакомцем и подонком, у которого от Вани только малахитовые глаза и локоны.       Это как тончайшие ноты, задевающие саму душу, в существовании которой Даня, великий технарь и атеист постепенно начинает убеждаться, потому как видит перед собой существо без души, кто делает эти опыты, не жалея ни себя, ни других, без мотива и цели, просто потому что захотелось. — Нет, малой, ты не прав, было не просто хорошо, — привлекая внимание, — было ахуенно. И чтобы защитить хоть что-то настолько восхитительное в своей собачьей жизни, — приближается, чтобы взять в руки лицо старшего, — я обязан заплатить.       Мелкий левым чудом срывается с места, выбираясь из пальцев брата и сбегая из комнаты, как ребенок, увидевший как топят котят, он прячется в ванной комнате, запираясь и прячась в руках, старается фокусироваться на объяснениях поганки не обнимать и не греть себя, старается касаться холодных предметов спиной и дышать, но слезы его вовсе не из-за собственного приступа. Скорее от горечи, что Ваня — конченный выродок, который радостно мчится сломя голову в зону самоуничтожения, а радуется, потому что думает, что это совсем не так, что он растёт, развивается и, в целом, все так хорошо становится. А Даня совершенно не знает и не понимает, как открыть брату глаза.       Спустя около часа сидения на холодном кафеле ванной, заяц тупит в стену, устав от слез и всхлипов, потерянный в мыслях, как в дремучем незнакомом лесу, где-то в голове повторяется жалкий голос «я хочу домой» и другой, более уверенный и озлобленный «ты итак дома, идиот». Даня думает о чем-то, о школе, о прошлом, о Эле, но постепенно возвращается к этому диалогу из двух фраз, вращаясь по кругу, как танцуя, и танцевал бы он так ещё добрый час, если бы не сообщение на телефоне не пиликнуло.

«Кот, ты где? Хоть отпишись»

      Он прекрасно знает, что следует ответить, потому как сил держать улыбку у него попусту нет — парень видел глаза Иванова после кошмара, доказательство того, что где-то ещё есть тот придурок-юноша, который готов мазать все вещи брата йогуртом и склеивать его гаджеты, а также громко смеяться и шмыгать носом от слез, но его так тяжело освободить от того чудовища, коим сейчас представляется младший. И все-таки, Даня не был бы Даней, если бы не попробовал.

«Прости, семейные дела. Дома с родителями, не получится»

      Даня тихо входит в комнату, проверяя, не накинутся ли, моментально кашляя от едкого запаха, которым коней можно двинуть: брюнет сидит, как прикованный к постели, смотрит в закрытые окна и отвлекается только потому, что вошедший подавился. — Прости, — удивительно слышать извинения от человека, после всего что он сотворил.       Они кажутся такими пустыми, как будто междометия, просто звуки в языке, которые направлены на эмоции, а не смысл, но извинения от Вани ничего не вызывают, кроме ощущения желчи на кончике языка. Старший нахмурено подходит к окнам, открывая их, холодный воздух быстро пробирается внутрь, как голодный вор, который только и ждал возможности: перспектива заболеть за ночь выглядит приятнее, чем задохнуться от табака.       Светлый все также нахмурившись и упорно молча, укладывается на свой диван, укутываясь одеялом в кокон, во-первых, чтобы Ваня не размотал, во-вторых, чтобы не простудиться, потому как закрывать окна ближайшие несколько часов есть самоубийство. — Я закрою окна, как только проветрится, — эта притворная забота также успешна и приятна, как будильник по утрам. — Заяц, — окликивая. — Ну хорошо, закрой. Только не надо строить из себя доброго самаритянина, — все в подушку, — я знаю, на что ты способен.       Ваня тихо усмехается на старческое ворчание брата, не видя в этом какого-либо обвинения или попадая в его погрешности, почему, раскрою чуть позже, а пока мелкому нужно ответить: — За-а-яц, — сладко так тянет, протяжно, — мне же сегодня такой страшный сон приснился. Не утешишь меня? — тот упорно пыхтит и игнорирует. — Помнится мне, как ты испугался грозы, то я без вопросов пустил тебя в свою кроватку.       Затем он поворачивается в сторону малыша, укладываясь на бок и поглаживая белое одеяло, как приглашение на это место, «утешить». Даня же, наоборот, напрягается, потому как после данного события он сбежал, а когда сбежал… — Лучше ты сам подойдёшь, чем я уложу, — сверкая где-то в темноте.       То, с какой скоростью парень перестаёт быть человеком и становится конченным маньяком без жалости и сочувствия поражает как электрический заряд. Для того, чтобы покинуть тёплый кокон малышу не требуется много усилий, усилия требуются чтобы не заплакать: мелкий настолько отвык от зверства брата, проводя время с Джеком, земля и небо, оттого каждый выпад брюнета моментально доводит старшего до красных от слез глаз.       Стоит едва притронуться коленями к матрасу садиста, как тот закрывает глаза, мурчит и тянется к талии светлого, тот ойкает, когда его резко укладывают рядом. — Чего такой милый? — улыбается так лучезарно, что сейчас разбудит всех своим рассветом во все тридцать два. — И плакать любишь, — замечая слезы, которые таки вырываются на скулы старшего. — Ты любишь, когда я плачу, — стараясь не шипеть, но получается не очень.       Даня шмыгнул носом, взглянув на улыбку брата, затем попытался отвернуться, отдавая доступ к своей спине зверю — ударит, не ударит, от старшего это никак не зависит. Брюнет лишь молча опустился губами к плечу, ощутив, как карамель бьёт по обонянию, перемешиваясь с кофе, специально нагнулся ниже — мелкий чуть поёжился от скользящих по плечу прядям, затем выгнулся, вызывая у брата ухмылку — тот лизнул его по позвонкам наверху, отметил, что заяц особо чувствительный здесь. — Не хочу, чтобы ты прикасался, — мрачно заключив себе под нос.       Ваня недолго размышлял, что ответить, чтобы заставить брата дрожать: — Ну, я посмотрю, как ты растянешь себя без моей помощи.       Старший резко обернулся, с ненавистью и страхом презирая собеседника, которого, кажется, любая эмоция веселит, что смех, что крик, все хорошо. — Этого не повторится, — сквозь зубы.       Из-за того, что отвлёкся на изумруд, не заметил его правую кисть, что змеёй приближалась к горлу и впилась в него, прижимая его к груди брюнета: левой он ласково касается коленки, плавно скользя вверх, к внутренней стороне бедра. — Решаешь не ты. Умный же, Дань, — заползая двумя пальцами под шорты, мелкий дёргается. — Думаешь, я наелся? — наклоняясь к шее, зажимает рот рукой, — я же сказал, что теперь твоя главная задача, удовлетворять меня, — мажет языком по яремной вене, подбираясь к ушку, дабы прикусить, затем обжигать, — не бойся, зайка. Я приручу тебя, — таки кусает. Душа слишком нага, скорость Заставляет засыпать, пожалуйста, Останься до рассвета, останься на минуту.