Звери внутри или бумеранг Вселенной

Дорогие зайки, запомните — внешность может быть обманчива, а первое мнение чаще всего ошибочно. Не покупайтесь, заглядывайте глубже — сразу в душу.

      Крепкий сон, вызванный усталостью, приводит к быстрому приходу утра. Заяц точно не помнит, как именно заснул в чужих руках, но точно помнит, что не сильно хотелось засыпать вблизи садиста — и зачем он только покинул тихий домик Джека, который так насыщал его спокойствием, умиротворением и чувством безопасности. С Ваней рядом никакой безопасности. С Ваней одни проблемы, новые страхи и раны, и тяжёлые воспоминания. С ним нелегко, да и, наверное, никогда не было. Брюнет — это глубина и все ее монстры: Даня не хочет качаться на волнах, не зная, что цапнет и попытается утащить его на дно в этот раз.       Белые ресницы расцепляются, обрекая зрачки уменьшиться от солнечного света, парень не сразу осознает, что солнце встало слишком высоко для семи утра, времени будильника, проснуться и начать собираться в школу. Он не чувствует препятствий в виде чужих объятий, чтобы подняться на кровати, смотря на диван, как на создание, которое старший столь неблагородно предал благодаря угрозам Иванова. Заяц быстро находит его по звуку хруста позади — темноволосый стоит и тянется, выправляя позвонки, отчего мышцы спины соблазнительно выступают. — Почему так яр-рко? — прикрыв один глаз, потому как луч попадает.       Младший плавно разворачивается, смотря на собеседника, пока тот подмечает, что его сосед правда привлекательный — локоны, как будто только бигуди снял, выступающие скулы, острая челюсть, и хорошее тело. При желании, у Иванова действительно был бы гарем: хотя, нет ли его уже? Даня часто слышал в школе сплетни девушек о том, насколько горяч его брат, насколько опытен и крут, самые смелые иногда лично у невинного спрашивали, как дела у Ванечки, будет он сегодня или где появится. Здорово самому было бы знать, если говорить на чистоту. Мелкий не испытывает никакой симпатии или влечения к шатену, не твердеет, когда музыкальные пальцы ползают по телу, и, наконец, не сопротивляется, не потому что не хочет, а потому что боится, замирает и дрожит. — Потому что гладиолус, — посмотрев на часы, — сейчас полдесятого.       Светловолосый почти вскакивает в потолок с круглыми глазами, словно в него сейчас шприцом ткнули, вцепляясь то в садиста, то по сторонам, не совсем догнав, почему все получилось так, как получилось. — Н-но… Будильник! — смотря на постель и пол, пытаясь увидеть гаджет. — Перевёл. Твой телефон выключил, — доставая нужную вещь из-под подушки.       Малой молчит, ибо уставился в шрам младшего под рёбрами. Отвлёкся, когда мучитель сует ему мобильный. Даня дёргается, только успевает вобрать немного воздуха для нового вопроса, как брат, будто прочитав мысли, отвечает крайне спокойным тоном: — Родителям я сказал, что у нас первые два урока свободные. Да расслабься, солнце, отвезу я тебя, — названного передёргивает от такого обращения.       Но вдруг Ваня неожиданно меняется, улыбаясь котом и чуть ли не светясь, как включённая лампа в кабинете прокурора, закрывает глаза как от радости, пока старший отводит подбородок влево, замечая клыки садиста. — Погнали со мной на работу? Глянешь, чем занимаюсь, — вправду, как ребёнок улыбается, широко и беззаботно, как игрушками делится. — Я тя потом отвезу, честно.       Даня действительно не понимает, шутит сейчас младший или предлагает светлому вот так просто увидеть то, что он скрывал и умалчивал всё лето и половину осени: обсуждаемая в пшеничной голове персона перестаёт показывать оскал, сладко улыбаясь губами, наблюдает за братом, покорно дожидаясь его решения, как будто у парня есть выбор — выродок за него уже решил. Ваня тупо даёт зайке мысль того, что у него есть свобода воли и право выбирать варианты развития сюжета. — Но уроки, — мягко, но нахмурено проговаривает. — Это максимум до обеда. Ну давай, заяц, самому небось до чёртиков интересно, — отходит от кровати, — не ломайся, как неопытная старшеклассница. Я заберу документы, ты заценишь мой офис, потом оба на уроки. Честная сделка?       В тебе столько честности, сколько в Дане садизма. Названный смотрит на подошедшего к нему собеседника, который пока не нападает, но и не бездействует: кажется старшему, что согласится он, откажется, все равно как милый покатиться вместе с мучителем. — Ладно, — опустив взгляд куда-то на торс брата, — но потом, сразу в школу. — Конечно, конечно, — треплет светлую макушку, — милашка. Я в душ сгоняю, — направляет голову парня на себя, — соберись пока.       Невинный кивает, смотря вслед уходящему, который от радости чуть ли не подпрыгивает. С одной стороны, разумеется, доверять брюнету все равно что пьяному наркоману на мотоцикле, вероятнее всего, увезёт парня в отель и снова под кожу клыки и когти пустит, но у старшего уже нет надежды на то, что его спасут или будет возможность сбежать. Ваня любым способом добьётся своего, а убегать прочь — сильнее злить. Но с другой, если правду говорит, в кои-то веки, хоть одним глазком увидеть, что же происходит, есть уже шанс на спасение. Открыть для себя те секреты, о который садист молчит с начала лета, узнать причастных и причины, а даже если нет — то хоть получить малейшею подсказку, но получить.       Собраться? Сказано — сделано. Светлый обречённо вздыхает, убирая тетради и учебники в портфель, сомневаясь, что они вообще понадобятся. Ваня снова лыбится, подмигивая, когда видит готового зайку.       Дома только мамы — они быстро прощаются, Даня садится назад, не желая быть вблизи брата, есть возможность — отдаляемся, нет — сжимаем зубы: брюнет лишь ухмыляется, замечая недоверие старшего в каждом взгляде, брошенным на Иванова. Они едут действительно быстро, что создаётся впечатление, словно брюнет нервничает и опаздывает, нажимая на педаль, как в последний раз, хотя старший сомневается в догадках: похоже, садист катается всегда со скоростью самоубийцы. Когда же цель достигнута, заяц чуть засыпает, отчего Ваня стучит по стеклу окна, двигая головой, мол, поднимайся, пойдём. Оставив портфель в машине, малой как-то пропускает вход в здание, плетясь за младшим, как засыпающий на ходу кот, вздрагивает и просыпается полностью, когда садист привычно закидывает руку на его плечо: — Круто, да? Как на лучших станицах бонс*, — малой выдыхает, сдавленно улыбаясь в щеку, скорее от боли, нежели радости.       Он готов был взмолиться, чтобы получить последний день мая, чтобы спасти брата, чтобы сделать всё возможное, чтобы тот остался прежним, чтобы тот остался, готов был вцепиться в него пальцами до крови и рыдать, умоляя брюнета не уходить, не покидать поместья, наверное, он даже готов был пришить своё запястье к его кисти, сцепить их пальцы, только бы Ваню не потерять. Потому как видеть старые повадки родной души элементарно невыносимо. — Хоть посмотри, — указав наверх.       Даня послушно поднимает голову: потолок такой же недостижимый, как возвращение назад в прошлое, высокий и мрачный, жёлтый, золотой и черный позволяют помещению выглядеть действительно элитно и достойно, бело-черный мраморный пол, запах ароматических свечей, бледное освещение, люди в костюмах, галстуках и с тяжёлыми часами на руках — малой выдыхает, мечтая вернуться в прошлую жизнь. — Здорово, Вань, — глаза пустеют. — Ты преуспел.       Названного не обмануть — боль так пропитывает старшего, что от касания автоматически проникают под кожу и заставляет плоть гнить, заставляет кричать, но брюнет молчит, опустив уголки губ. — Меня ждут, — отпустив собеседника, но дёрнул за рукав, чтобы тот за ним проследовал.       Если честно, светловолосый не особо смотрит и рассматривает, не вникает, где они вообще находятся и как красиво вокруг, теряется в мыслях, быть рядом с ним — как дышать радиацией, дышишь спокойно — плавно умираешь и мучаешься, стараешься покончить с этим и вдыхаешь глубже, кашляя, и ничего не меняется — пытка живёт в тебе, неторопливо поедая. Ваня зажигает сигарету, равномерно стукая обувью по черному мрамору, в то время как зайка аккуратно следует по его следам, остерегаясь как лавы на миллиметр ошибиться. Мальчик не понимает, с какой целью и куда они идут, но продолжает следовать за предводителем, который выглядит так, словно его совсем не интересует, поспевает ли за ним питомец и вообще, не повернул ли он в противоположном направлении, дабы сбежать. Когда парни встают около двойной расписанной двери, брюнет даёт старшему совет — не бояться, затем они входят внутрь, и, если садист проникает вглубь помещения, то Даня цепенеет около входа. Во-первых, в комнате их четверо. Двое высоких, один чуть ниже и самый короткий — заяц. Во-вторых, двух малой точно знает. В-третьих, связь между ними это как коктейль из шоколада и приторного сиропа от горла — такое просто нельзя смешивать. Ладно, по порядку: первое — Ваня, Даня, Джек и непредставленный. Поганку малой сразу узнает, потому как внешность у названного довольно примечательная. Со вторым уже разобрались. Последнее — бледный и брюнет точно друг другу не товарищи, давно ли коллеги? Старший выдыхает, смотря ровно на Джека, как на ожившую фантазию — нет, тебя не может быть в реальности, ты не существуешь, не в этой Вселенной. — Зачем ты его привёл, кретин? — бледный ругается на пришедшего, наконец отлипнув взглядом от Иванова. — Завали, шавка. Ещё у недееспособных разрешения не спрашивал, — подходит ближе к столу, проговаривая в сторону.       Джек качнул головой назад, словно услышал не самое приятное признание, смотря на шатена как на самого больного человека в здании, если не во всей Москве. Наверное, Ваня не испытывает ощутимого дискомфорта, когда столь открыто конфликтует с кем-либо, тем более с бледным, который, по всей видимости, тупо бесит младшего одним своим существованием. — Но с конченными ты договоры как милый подписываешь, — выпрямляясь. — Это ты про себя конкретно? — ухмыляется.       Иванов дёргается, напрягая торс от тошноты, потому как чувство отвращения появляется рефлекторно, когда человек, до этого стоявший спиной к двери, разворачивается, отстранившись от стола, медленно идёт в сторону Дани. Дыхание спирает, когда парень видит лицо незнакомца — лицо знакомого на другом человеке: к нему приближается версия Джека, только в виде блондина, без дред и пирсинга, такой же высокий и подтянутый, но гораздо более лишённый эмоций, что ли, мина у него не меняется от слова совсем. Психопат неторопливо подходит к Дане, пока остальные собачатся, сцепляясь с ним взглядом — в голубых глазах ни-че-го, кроме мелких черных точек, ничего не чувствуется, как каменный. Знаете, есть такой синдром, по-моему, зловещей долины называется, когда человек испытывает неприязнь к предметам, которые очень похожи на людей, по типу манекенов, роботов и кукол, так вот, Даня сейчас себя также чувствует — словно рядом с мешком мышц, кости и кожи, но никак не человек. Потому что человечности в нем, как в камне. Незнакомец заходит за спину, и малой не успевает выгнуть плечи, как его зажимают два пальца под челюстью с обеих сторон — он дёргается, но вырваться не смог; столь неприятная скованность по телу, как будто на гвоздь наступил и боишься шевельнуться. Его буквально держат на невидимом ошейнике, нажав на нужные точки. — Достаточно лая. Ваня, — мгновенно разнимая словесную перепалку. Из-за того, что мальчик закрыл глаза от боли, не видит, как названный слабо дёргается, замечая в руках парня зайку, — не лучшее решение, — падая подбородком на плечо светлого. — Блять, Миша, не впутывай, — на одном выдохе, — я привёз его не для игр. — Умник, — Джек прыскает в сторону, закрывает глаза и складывает руки на груди.       Ну действительно, снявши голову, по волосам не плачут, Ваня сжимает челюсть, наблюдая за блондином и пойманным, готовясь в любой момент напасть, потому как предсказать действия парня есть трудный процесс. Тот улыбается в щеку, следя за тем, как чужие нервы превращаются в прах от каждого его прикосновения к старшему. — Поздно, — Даня только всхлипывает.       Его резко поднимают за волосы на макушке, моментально нажимая под рёбрами, чтобы снова не вырвался, каждая такая точка, точнее, давление на неё есть клинок, уперевшийся в открытые мышцы, который как солью измазан, а мышцы — без защиты кожного покрова, потому Иванов столь покорный в чужих пальцах. — Сука только тронь, — шипит, Джек усмехается. — Дыши, Вань. Может ему нравится? Я поопытнее тебя буду, — Даня бы возразил, если бы так упорно челюсти не сжимал. Миша наклоняется, всматриваясь в белое лицо, вертит его в руках как хочется, шатен не рыпается, знает, что опаснее будет насильно забирать. — Предоставь ему выбор, хоть единожды. Как думаешь, — отпустив ребра, скользит рукой под, отчего у младшего грудь вздымается, — кого он бы выбрал. Тебя, Джека или… Меня? — заяц прямо чувствует усмешку.       Садист сжимает челюсть, вдыхая носом, потому что пытаться договориться с Мишей, все равно что уговаривать ишака, как коса на камень, Ваня просто дожидается, либо сам отпустит, либо сейчас допиздится и его заставят отпустить — я упоминал, что Мише не удалось научить подопечного достаточной дозе терпения. — Ну и мразь, — бледный резко вмешивается, быстро подходя и отрывая зайку от своего брата, — хоть раз в поколение душегуба выключай, — сжимая пальцы на плече Иванова, — придурки.       Затем выводя. Миша практически моментально перестаёт улыбаться, выпрямляясь и смотря ровно на Ваню, который отчего-то также быстро расслабляется, как от актёрской игры. — Должен будешь, — подходя к столу, — теперь все зависит от Дани.       Брюнет лишь усмехается, глаза прикрыв, следует ближе к собеседнику, длинные пальцы тянутся к разложенным по дубовому столу документам.       Джек отводит его достаточно далеко от места, в котором произошёл инцидент, выводя его в хорошо освещённый коридор с диванами, коврами и книжными шкафчиками, довольно небольшими и изящными, малой сразу же обращает внимание на содержимое. Будет время себя занять, если его отпустят. — Вижу, нет смысла спрашивать тебя о самочувствии, — младший хмыкает, соглашаясь, — ну и имбецилы, — в сторону.       Даня смотрит вниз, медленно качаясь из стороны в сторону — поганка усадил его на диван, стоя рядом и как патрулируя, заяц чувствует себя более безопасно и как-то сонно, как от таблеток, пока не вспоминает лицо выродка. — Эт-то твой… — Брат, да, — подпевает. — Близнец. Что делает его ещё более больным, — снова в сторону. — Они с Ваней вроде деловых партнёров. Я здесь, потому что отец официально сделал меня соучастником всех крупных операций с деньгами, — наконец вернувшись к Дане, смотрит сверху-вниз. — На таких документах должно быть три подписи.       Три, а не две, потому что с одной стороны подписывают два человека, с другой один или более, но привычно, если договор между двумя людьми, то подписи, соответственно, должно быть три. Не особо понимаю, зачем я объяснил, но может, кто не врубился до конца.       Даня дышит более густо, мешая кислород со стрессом, потому как понимание того, почему его брат ведёт какие-либо дела с подобным зверем, точнее, ведёт дела с денежными средствами, просто не может не вызывать подозрения и отвращения. Малой, конечно, знал, что куча богатых дядь являются садистами, педофилами, зоофилами, извращенцами и уродами, но встретить столь молодого и уже напрочь отбитого это невообразимо для старшего. Они ведь не сильно Ивановых старше, года на три-четыре, а у чувака уже психоз, психопатия и шизофрения, что он доказал, ещё будучи подростком, когда издевался над братом. — Ты подумал? — окликнув, дабы вырвать из размышления, — свалить, подумал?       Естественно. Дане немного стыдно за то, что он сбежал от Джека в последний раз, прикрывшись родителями, потому как увидел брата в страданиях и сразу сжалился, на чем и обжёгся, да сильно, причём, но изменить прошлое он не может. Насчёт побега — малой согласен забыться у Джека на неделю, но что потом? Ваня его за отсутствие отпиздит, а свалить в другую страну? Вот так предать родителей, родных и неродных — да ни за что. — Пять минут в тишине, и я приму окончательное решение, — соврал.       Ради защиты поганки, лучше отказаться от общения с ним, потому как брюнет попусту не допустит малыша к человеку, который так неимоверно раздражает его. Джек меж тем улыбнулся, теребя светлую голову: — Вот и умница. Ладно, я вернусь за тобой позже, а пока, ах, — оборачиваясь, встречает силуэт.       Рефлекторно мелкий подмечает крепкое телосложение собеседника, сквозь ткань белой рубашки виден торс и поперечные мышцы, приятно тянется, затем парень отвлекается на человека, который привлёк внимание поганки. — Как я рад тебя видеть, Тень, — Тень?       Иванов видит незнакомку с длинными волосами, которые блестят от солнца, в черной рубашке, перевязанной на солнечном сплетении, раскрывающей достаточно смелый вид на грудь и тату, того же оттенка велосипедках и кедах, выглядит недурно, с кружкой чая в одной руке, потому как заметен пакетик и пар, в другой телефон. А ещё, судя по выражению лица, она практически полностью обескуражена, смотря ровно на поганку. — Ты, ты че здесь забыл, утырок? — у мелкого голова в сторону от такой ласки к Джеку.       Тот строит личико обиженного, но сам почти смеётся на обзывательство в свой адрес, полностью отвернувшись от Дани, чтобы тот не увидел значимых изменений в мимике. — Не будь овцой, милая. Сперва я уважал тебя за то, что предала брата, но… Начать работать на Ваню? Пф, — улыбается, брови домиком. — Захлопнись, квазимодо. Мне поебать на твоего брата и тебя, уж точно, — убрав телефон, — думаешь, ты лучше его? Ненамного, отсталый. Он хоть в открытую кусается, а не как ты, добреньким играет, — отходя в бок.       Ничего себе милая беседа: Даня поначалу ловит крутое такое недопонимание от негативного контакта двоих, но, когда слышит, кто у девушки начальник, вопросы автоматически отпадают, потому как Ваня поганку недолюбливает, логично, что его люди имеют схожее отношение. — Присмотри за котёнком, — с оскалом, — вам же явно есть о чем подискутировать.       Она прыскает без улыбки, смотря ровно на бледного, когда тот отвечает, пока их не отвлекают — парень, высунувшийся из-за стены, который что-то пробурчал Джеку, который моментально проворчал о том, что идёт. Малой в данный момент времени выпал, упав обратно на спинку дивана, не найдя сил смотреть на девушку, закрывает глаза ладонью. Незнакомка подходит ближе, оставив кружку на туалетном столике, присаживается рядом, сложив руки в замок и говоря тихо, как будто старается успокоить: — Слушай, я понимаю, у тебя есть право ненавидеть меня, — словно слова подбирает.       Даня дёргается, убирая кисть от лица, смотрит на собеседницу, нахмурившись, из-за этого малышка отодвигается спиной, вдыхая, как будто испугалась. — Почему я должен?       Она сжимает губы, затем торопливо подпевает ложью. — Так, я на твоего брата работаю. — парень сжато улыбнулся, кивая головой, на что девушка выдохнула в облегчении. — Слушай, не хочу показаться бестактной или типа, но, до жути интересно, — присаживаясь поближе, — вас же перепутали в роддоме, верно? Типа, как это? Каково это?       Она жестикулирует, отложив кружку и смотря вперёд себя, на что малой улыбается, небо, как давно он не общался с другими подростками, как давно он с девушкой не разговаривал. Парень подмечает тату собеседницы, красивым печатным почерком по груди — «тень», полагая, что Джек именно по этой причине обратился к ней, назвав именно так как назвал. — Как сумасшествие. Мир перевернулся, ничего кроме шока, — она усмехнулась, опустив голову. — Ха-ха, ну, логично. А ты… Ты обеих и обоих мамами и папами называешь, — кивнул, улыбаясь, — вообще шок. Хотя, привыкать не придётся, вам все равно через полтора года поступать, шняга-шняжная, жизнь общажная. А там уже и квартира, съёмная, потом своя, девушка, жена, дети, — перечисляет, смотря вверх.       Светлый не может целиком согласиться на ее гипотезу, потому как уверен, что не скоро сможет избавиться от недоверия к другим людям, после всего случившегося с неродным братом, его поступками и проступками, после того, когда они разъедутся и расстанутся. — Блин, представиться забыла, — протягивая руку и широко улыбаясь, — я Тень, лучший неуловимый охотник. — Тень? Это же не настоящее имя, верно? — малыш шумно выдыхает носом, касаясь ее тёплых пальцев. — Ага. Меня несколько раз кидали в приёмные семьи, и каждая давала новое имя. В конце концов, меня забрала бабушка, но имена, они перестали ими являться. Звуки бессмысленные. Так что называй меня Тенью, салага!       Девушка крепче ухватилась за чужую кисть, тряся ее и смеясь, на что светлый ойкнул, но тоже усмехнулся, заражаясь возбуждением спутницы. Все бы ничего, беседовали и хихикали бы дальше, но Даня точно заметил одну деталь во внешности человека, который уже знаком ему, и имея рядом с собой девушку, которая знает гораздо больше о Ване, этом месте и Джеке, чем заяц, да и кажется, она не против делиться информацией, не спросить есть нелепо. — Слушай, Тень, — ощутив небольшое неудобство от обращения, — тот парень, что пришёл за Джеком, кто он?       Эта медицинская черная маска и длинные черные волосы и ухоженный черный костюм знаком Иванову слишком хорошо, чтобы вот так взять и проигнорировать все три детали в одном человеке. — Ты про Яна? Это правая рука Джека, очень преданный ему пёс, — смотря назад. — Я с ним не общалась, но и желания особо нет, на психа же работает. — Почему все называют его психом? — не выдержав, — как по мне, его брат настоящий… — Душегуб? — улыбнувшись, словно подобрав более подходящее слово за Даню. Честно, хотелось назвать его похлеще, но малой же приличный, не бранится. — Они оба такие. Отбитые и-и-и психи, короче.       Тень придвигает кружку ближе, чтобы сделать несколько глотков, пока собеседник непонимающе смотрит на неё, не видя причин такого отношения. Наверное, Ваня постарался, всех убедил, что поганка ненормальный, так что спорить нет смысла. Долбанный Ваня, он же портит человеку имя, отказываясь от последствий — Джек в отличие от первого Даню ни словом, ни делом не обидел, намёка не дал на то, что хочет причинить Иванову вред, точнее, обоим Ивановым, да, он не особо позитивно отзывался о брюнете, но по сравнению с последним, все упоминания Джека о садисте есть настоящая лесть, если сравнивать слова Вани о поганке. — Тебе Ваня наговорил, да? — Тень повернулась к собеседнику с недоумевающим видом, исказила рот и бровь подняла. — Я знаю Джека, он спокойный, образованный молодой человек.       Кажется, лицо малышки исказилось ещё сильнее от заявления светловолосого. — Ничего ты не знаешь, рыжик, — ткнув в морщинку меж бровей, — он тебя водит за нос, как дурачка на поводке, а ты и не против. Погоди-погоди, ещё покажет своё нутро.       Затем она цокает, как будто рассказала парню важный жизненный урок, плюхается рядом с ним на диван, отставив кружку, вздыхает, после зевает и вытягивается. — Не будь дураком, Дань. Разве можно остаться здравомыслящим после подобного опыта, — показалось, или в тоне немного сожаления? — Давай подремлем лучше. — Чего?       Она с силой прикладывает висок невинного на своё плечо, ложась после на его голову и зевая, как ни в чем не бывало, будто они с детства знакомы, Даня чувствует ее гордые, строгие духи больше женщины, нежели девочки, и вдыхает глубже, потому как они не резкие и не приторные, приятные, не травмируют обоняние. Постепенно, но он таки слушается ее, прикрывая глазки, и засыпая под чужой сопение рядом с собой.

Loading… ███[][][][][][][]

      Даня просыпается оттого, что кто-то упорно качает его голову плечом: поначалу, девушка хотела разбудить малыша, но умилилась с того, как спящая макушка катается туда-сюда, что заигралась, перестав называть невинного по имени в попытках разбудить. В итоге Иванов сам «раскачался», отстраняясь от плеча Тени и поднимая голову, протирая глаза и смотря сонным котёнком вокруг себя. — Милашка такой, — усмехнувшись, названный сжал губы и отвернулся, немного покраснев в скулах, — вставай, провожу тебя. Они там заканчивают, так что пора вести тебя обратно. К папе.       От прежнего смущения не остаётся и следа: Иванов резко поворачивается с соответствующей физиономией, очень похожей на ту, с какой Тень увидела здесь Джека, последняя усмехнулась, видя подобную реакцию на свои слова. Идти, так идти. — А сколько мы проспали? — следуя за предводительницей.       Здорово, конечно, Даня осмотрел место, в котором работает его братик, половину дороги он дрых, половину боялся, потому здание и помещения в целом для него выглядят одинаково, не сильно детали рассматривал. — Около часа.       Ну, не так плохо. Малой почти врезается в неё, но она успевает выставить ладонь вперёд, смотря над дверью, словно ищет знак, стоит ли вход того, чтобы открыть его. Даня не задаёт лишних вопросов, потому как узнаёт место, в котором топтался не так давно, ощутив несладкий ток по телу, словно сороконожки под кожей. — Джеку не доверяй, — хлопнув по плечу.       А кому вообще в этом здании можно доверять? Каждый старается вытянуть собственную шкуру из мясорубки, готов резать и драть, по чужим головам ходить, только бы себе лучше было, Даню здесь задавят напросто. Ваня-то выберется, по любому, ему светит шикарная жизнь с огромными деньгами и кучей тачек и девушек, но Иванов хочет сбежать от всего этого. Куда-нибудь на край Тайги, далеко и надолго, чтобы плотоядные вокруг него не убивали ради удовольствия, а ради пропитания, потому что они животные, а не люди. Кругом звери, хотя парень в столице, хорошее общество, хорошая эволюция. — Жёнушка пришла, — прошипел душегуб, обратившись к брюнету.       Малой встречается взглядом с поганкой, кто опирается на спинку кресла и докуривает свёрток, глаз с малыша не сводит, с таким прищуром, как будто тот его крупно поставил и Джек знает об этом, сейчас докурит и возместит за предательство. — Муж или супруг, учи русский, кокслив, — тихо отвечает, чтобы только Миша услышал.       Ваня поднимается, направляясь к брату, почему-то потерял ту радость и возбуждение, которое насыщало его утром, как будто немного устал и заебался, терпя близнецов, малой не расцепляет зрительного контакта, даже когда приходится приподнять голову, чтобы удержать его, малахит напротив. — В школу? — почти беззвучно спрашивает, светлый кратко кивает подбородком.       Садист кивает в ответ, смотря на блондина, который немного сощурился, наблюдая за парнями, как за добычей. — Погоди, а результат игры, — говорит так, словно у него температура.       Дане очень хочется втащить утырку, уж очень хочется размазать его лицо по полу или столу, не особо важно, не ради мести за Джека или Ваню, просто ради того, чтобы названный наконец прикрыл свой рот хоть на несколько минут и перестал отравлять воздух. Он был как тот старик из организации*, который заставлял гнить все, к чему прикасался и имел маленькое измерение, чтобы пытать там жертв. Светлый точно готов его поколотить, но, к сожалению, Миша не станет стоять и терпеть, Миша даст сдачи, он крупнее и, как он упомянул, опытнее, потому, пока отложим побои душегуба на более поздний срок. — Ты не уймёшься, не так ли? — смотря на блондина.       Мелкому захотелось дёрнуть брата за рукав, мол, пойдём отсюда, нахуй этих пидоров, да и Ваня не горит желанием участвовать в «весёлых» затеях коллеги, вероятно, в этом они похожи — обоим хочется свалить побыстрее. — Пусть решит. Не будь упёртым, предоставь мальчику выбор, — его слова имеют отравленный вкус извращения, каждое его предложение есть ввязнуть в болото радиации и боли. — Он, ты, я? — Хороша игра, тебя он видит в первый раз, этого, — прыснув в сторону Джека, — во второй. Результат очевиден. — Во второй ли? — Миша вроде бы смеётся, но эмоции отсутствуют.       Атмосфера меняется моментально, поганка усмехается, качнувшись и докуривая, отрывается от кресла, как от точки опоры, смотря на Даню, как на любовника, с которым они не так давно переспали; Ваня хмурится, затем обернувшись к брату и всматриваясь в него, сильнее сводя брови, после на бледного, который продолжает скалится: — Тебя та-ак удобно не было, — выделив усилительную частицу голосом, — я его немного развлёк.       Может, Тень и права: Джеку ровно плевать, что дальше будет с Даней, точнее, он специально ухудшает его положение, потому что брюнет после полученных сведений о прошлом малого в покое явно не оставит. Его мимика предположение сразу подтверждает, Иванов расслабляется, чуть опустив плечи, перестаёт хмуриться, челюстей не сжимает, старший сглатывает, осознав, что портфель он в школу зря собрал. — Ну тогда, пусть выбирает, — отклонившись, ухмыльнулся, парня покоробило, — Миша, псих или Ваня?       Смотрит ровно на зайку, который давится воздухом, в груди спирает, потому что видит нутро темноволосого, как своё собственное, домой или куда приедут, младший его по частям разделает. Мишу он автоматически презирает, а что насчёт Джека? Малой задерживает на названном щенячий взгляд, и поганка, кажется, понимает его и сочувствует, или даже надеется на то, что пацан назовёт его псевдоним, несмотря на все предупреждения от других людей, детали и нестыковки. Даня выдыхает, обречённо называя: — Ты, — разумеется, это не имя, но интригу в данной ситуации не создать, не удержать, потому заяц подпевает, — ты, Вань.       Если минуту назад названный обладал боевой готовностью замуровать светлого где-то в забытой деревне в Подмосковье, то в данный момент времени он молча смотрит на него без ярости или недовольства, покорно и с толикой сожаления, как будто видит в Дане больше усталости, чем в нем самом, но лицо нужно держать, обращается к близнецам: — Как неожиданно и трагично, для вас, господа, — потрепав пшеничную макушку, — давай, полудурок, подписывай, — к Джеку обратился. — Заяц, посиди ещё минут пять в зале, я тебя заберу, — кратко и тихо к брату, отпустив его голову.       Малой только кивнул, не увидев в брюнете того проснувшегося садизма, который не так давно пропитал помещение и, казалось, ещё остаётся в стенах, обоях и ламинате — но Дане какая разница? Он почти пулей выходит из комнаты, закрывая за собой дверь и стремительно идя к тому залу, где спал на плече Тени, надеясь, что девушка может там оказаться. Но никого, кроме него, мебели и солнечного света в помещении нет. Пять минут, десять, полчаса, никого, но Иванов не унывает, он погружается в мысли, как в тёплую ванну. Понятно, что поганка ему такой же союзник, как Миша, потому что, зная, что брат издевается над братом, он спокойно протянул ему новое устройство для пыток, в виде информации о том, что Даня провёл с ним достаточное количество дней и ночей за то время, что брюнет пропадал где-то, хотя, чья это вина? Вани, за то, что не усмотрел и бросил, или Дани, за то, что брата не послушал и пошёл туда, куда хочет и с тем, кем хочет, не учитывая предупреждения и мнение Иванова? Хотя, велика разница в том, кто же является потерпевшим, а кто правонарушителем, когда роли распределены — Ваня — непредсказуемый садюга без жалости, Даня — жертва Стокгольмского синдрома, которая до сих пор видит в младшем человека, старого придурка и неугомонного подростка, продолжая надеяться и верить, что однажды шатен расскажет ему правду о том, что стало причиной столь резких изменений. И все-таки, не зря съездил. Светловолосый получил мало, но получил хоть что-то, толику и намёк на то, с кем именно тусил Иванов и почему обрёл яркие черты плотоядного, почему не стесняется их применять — Миша научил. Он, разумеется, не корень проблемы, но и не безвинный, возможно он настоял на шатена, найдя и надавив на точки соприкосновения, а может, просто подтолкнул младшего в развитие зверя внутри себя. По крайней мере, Даня узнал, где был Ваня летом, у кого учился, он познакомился с Тенью, увидел в Джеке новое — не сказать, что всё плюсы, но лучше, чем ничего. Кстати говоря, о поганке — человек в маске, Ян, очень уж похож на водителя, который так любезно нашёл его в отеле на краю города и отвёз в другой, следовательно, если это он, а не его клон, брат или случайно похожий, то именно бледный был тем самым спонсором — где вероятность того, что он Ване зайку и не сдал? Да, он приютил его на выходные, вроде бы был искренним, но когда каждый второй талдычит о том, что стоит не доверять ему, когда поганка столь сладко открыл для брюнета правду, как варенье, что ж, вычеркнутое имя в книге жизни. Лёгок, кстати, на помине, ну, вовремя, сейчас следует красиво попрощаться: — О, Джек, вы закончили? — следит за тем, как тот проходит к дивану рядом с Даней.       Названный всматривается в туалетный столик, убирая с него декоративный горшок с изящно-подстриженным растением, кладя дитя флоры на сидение, попутно отвечает зайчику, кто чуть выгнулся от спинки дивана. — Пара формальностей, и закончат. Дань, ответь, — ставя ботинок на стекло, — ты извращенец? Или с менталкой в контрах?       Малой улыбнулся, принимая реакцию поганки за презрение и недопонимание, отчего он выбрал мучителя, а не его, но, извини, кто ты такой, чтобы доверять тебе не то, что жизнь, после его ухмылочки в том помещении, заяц бы ему и листок бумаги не оставил, не опирайся на лёд и не верь неприятелю, как говорится. — Я понимаю твоё удивление, — говорить нужно мягко и осторожно, потому как Иванов не уверен в последующем реагировании на его слова. — Но Ваню я знаю гораздо лучше, чем вас. К тому же, — вдохнув, опускает глаза, — не хочу приносить тебе неудобство.       Вай, малыш, да ты у брата этого видимо понабрался, так профессионально прикрываться и выходить сухим, чтобы как бы и парня не задеть, и на себя всю вину взять, при этом ее не трогая, если выражаться в игре слов. — Вот как запел, — обратно привлекая внимание.       Поганка резко пинает стол, отчего тот скользит по полу, как по льду, отдаляясь от пары на полтора-два метра, чудом в стену не врезавшись, Даня жмурится от неприятного режущего звука древесины. Младший поднимается, уже нахмурился, но знаете, такое сожаление во взгляде, смотрит сначала на отъехавший предмет, затем на причину его отдаления, пока Джек поворачивает голову с закрытыми глазами, хрустит шеей, снимая пиджак, белая рубашка приятно мнётся на мужском теле: — Тогда, если тебе необходимы знания, — в плане, о человеке, бледный век не разжимает, — я, разумеется, предоставлю их тебе, — Даня вздрогнул, когда поганка открывает глаза.       На такой светлой радужной оболочке голубых глаз до краёв раздут зрачок, что делает их черными, а не как прежде, оттенка небосвода. Это выглядит жутко, я знаю, зрачок также раздувается от людей, которые нам симпатичны и еды, предметов, которые нравятся, и обычно человечество привыкло сравнивать подобное явление у глаз с чем-то приятным, но, видите ли, Джеку это не идёт, это не делает его милым. Он белый, в плане, бледный как поганка и белый как молоко, Джек выглядит как персонаж из жуткой манги, ему бы ещё безумную улыбку и все, седина в юности, не вопрос. Парень опускает глаза, отчего веки автоматически прикрываются, откладывает пиджак на диван и выдыхает, ведя плечом вверх, отчего раздаётся сухой хруст, словно сломал, Даня повторно вздрагивает, потому как звук пугает. — Ваня заключал договор со мной, — быстро и уверенно подходя, — мне сейчас не до оружия, — малой вдохнуть не успел, как собеседник с замаха пинает его в ребра, роняя, — но поставить я могу. Пусть попробует, как пойдёт.       Иванов кашляет, хватаясь за рёбра с правой стороны, благо, пнул под них, иначе бы сломал скорее всего, или, минимум, трещина. Интересно, что поганка ни в мимике, ни в тоне не меняется, хотя начать пиздить зайку довольно неожиданная активность для такой персоны, как бледный. — Я не понимаю, чего ты можешь обо мне не знать? — смотря наверх, приближается, — зовут меня Джек, у меня есть ублюдочный брат Мишенька, мать в психушке, отец работает. — Снова пинает, уже пяткой, то есть каблуком* в солнышко, отчего Даню замкнуло в позе обнять себя и сжать челюсти. — У меня несколько отелей, через которые я отмываю деньги, основное занятие, — задумывается, — скажем так: я предоставляю людям правду.       Младший выдыхает сквозь зубы, смотря красными глазами на лицемера, он не плачет, хотя удары до тошноты, впивается ногтями в кожу, отчего ладонь позже будет болеть, но не плачет, потому что чувствует — слезы ничему не помогут, только лицо опухнет. Джек меж тем приседает на корточки вблизи парня, так, что быть в метре от его лица, оставляет локти на коленях, рассматривая белое лицо зайки — тот не может отвести взгляд от оцепенения, эти зрачки, как у мучителей в ночных кошмарах. — Мне стоило молча похитить тебя и трахнуть? Или дать своим людям пустить по кругу? — ведёт челюстью, — тогда бы ты уже с кольцом на колене стоял, так что ли? — Ты… Тебе нель-зя было в-ерить с само-го начала-а, — попутно сглатывая кровь, губу прокусил.       После заключения малыша, Джек грубо впивается музыкальными пальцами в светлые пряди, вынуждая шипеть и пачкать зубы кровью, потому как та, смешиваясь со слюной, слишком быстро наполняет полость рта. Даня перестаёт обнимать себя, хватаясь за рубашку поганки, чтобы отталкивать его, упираться в плечо, но этому, кажется, побоку: — Ошибаешься, кот, я был искренним, — столько же, сколько и дееспособным, — не лгал, скорее сдерживался, всего-то. Но, кто бы мне тогда сказал, что стоило выпороть тебя и насадить, дабы ты возлюбил меня, — малой закачал головой в знак несогласия.       Джек сжимает его запястье почти до хруста собственных пальцев, заяц всхлипывает, запрокидывая голову, потому что кожа начинает гореть от подобного прикосновения — старший поднимается, вытягивая руку светлого, отчего хрустит где-то в скинии, сам наступает ботинком на кадык, душит. Бледный скалится в улыбке, закрыв глаза и разминая шею, как наслаждаясь чужими всхлипами и мычанием: — Ты такой классный, — оголив клыки, — и поэтому, я заберу тебя, — Даня выгибается, когда поганка надавливает на яремную вену. — Не волнуйся, я хорошо воспитаю тебя. Понимаю Ваню. Твоё тело, — наконец убирает обувь с горла, отпустив руку, но давит на грудь, — столь чувствительно.       Малой вдыхает так, будто долго плакал, и вот, успокоился, поедая плоды нервов в виде нарушенного дыхания; Иванов дёргается, когда лицемер намеренно давит на чувствительное место, наблюдая, что даже голову наклоняет — у Дани сердце сжимается от страха того, что видит — у Джека сейчас зрачок потечёт, выйдет за радужную оболочку и по белку потечёт. — От-пуст-и мен-я, — отворачивается, и не зря.       Джек снова пинает его в солнышко, но чуть выше, у мелкого глаза распахиваются, кашляет и давится, стараясь лечь на другой бок, но старший удерживает его, снова, ногой, давя слева от позвоночника. — Куда, к твоему брату-насильнику? Разве сейчас ты не любишь меня? — следуя логике, которую представляет бледный — от побоев Даня должен его уже обожать. — Псих-х, — выгнувшись.       Поганка снова присаживается к мальчику, тот зажмуривается, ожидая иного удара или пинка от конченного, хотя названный не собирается его бить, хуже: мягко берет за шею, поднимая, сперва Даня хватается за его запястье, как за опору, но не сразу означает, что именно делает Джек. Когда замечает максимальную сосредоточенность последнего, доходит, но поздно: ненормальный внимательно следит за реакцией, чтобы понимать, правильно ли делает — душит парня, одной сжимая горло, второй придерживая сзади — устанавливает зайку в одном положении и заталкивает себе в пальцы, отчего через минуту у малыша глаза наверх. Он приземляется на диван, потому как его откидывают туда, но для Дани все как в замедленном действии — он как лёгкая подушка с перьями, плюхнулся и расслабился, переходя от темноты до размытия и обратно, предобморочное состояние. В ушах шумит, перед глазами всё сливается, только резкий оглушающий хлопок, заставляющий Даню вздрогнуть, но не больше. — Сука, — Джек приседает на подлокотник дивана, держась за бедро. — Хули? — убирая орла* за спину.       Поганка касается дыры в штанах и ноге, шипя, пачкая руки кровью, после чего вытягивает ремень, намереваясь сделать компресс, чтобы слишком много не потерять. Ваня проходит мимо, касаясь лба светлого, видит следы на шее, шумно выдыхая носом, вытягивается и ласково, приторно обращается: — Учти, — протягивая руки под спину старшему, — я бы ещё куда попал, но у тебя мой товар.       Даня уже не в этой реальности, и брюнет знает, что как только тот очнётся, то ему будет пиздец как тяжело от головной боли от асфиксии, нужно вколоть обезболивающие и надеяться, что оно хоть как-то поможет. В любом случает, препарат придётся принять, потому как Иванов верно полагает, что Джек не только душил мальчика. — Можешь начинать молиться, — все ещё улыбаясь и говоря тихо, — потому что за Даню я тебя нахуй четвертую, — и так заботливо, как со старым другом, намереваясь покинуть помещение.       Ваня ненароком наступает в лужу багровой крови правой, оставляя за собой следы на три метра, которые отливаются солнечным светом, пока поганка задыхается от сведённых челюстей и, разумеется, дыры на внутренней стороне бедра, потеряв чувствительность во всей ноге.

Loading… ███████[][][]

      Садист старается дышать как можно реже, наблюдая за вздымающейся грудью, как отчитывая, сколько вдохов и выдохов производят чужие лёгкие и успешно ли они справляются со своей работой, преодолевают отметку нормы или не дотягивают. Ваня закурил бы, да слишком переживает за чужой доступ к кислороду, что не станет отравлять воздух, даже если до зуда глотки захочется никотина: парень вздыхает вместе с тем, как грудь поднимается, как от всхлипов, ломано, но дышит. Джек не стремился задушить его, иначе бы они уже тусовались в больнице, причём втроём — если вложить крайне большое количество сил в асфиксию, горло автоматически опухает, отчего осмотр и помощь врачей обязательна, но за это брюнет бы выше целился, лишив ублюдка потомства или жизни. Видимо, остатки разума поганка таки сохранил, потому что знал, зайдёт дальше — нарвётся на свою погибель.       Удивительно, как мир вышибает из-под ног, когда находишь кого-то настолько родного и близкого, что жизнь делится до и после, и в это «до» вообще не хочется возвращаться. Время, которое вы проводите вместе, становится лучшим местом памяти, выделенным жёлтым маркером, но, самое забавное и печальное это непонимание того, насколько важны данные моменты, когда они только происходят и начинают происходить. Ведь, знакомясь, сближаясь, люди не сразу становятся родственными душами, они поедают друг друга, медленно, тщательно пережёвывая, затем страдая, когда тарелка остаётся пустой, потому что, кхм, как бы сказать, не порезав — с такими людьми обстоятельства жизни уж очень любят разрывать отношения. Как говорил тот фильм, я даже имени его не знаю, лишь единую цитату «однажды, будет тебе семнадцать, тридцать два или шестьдесят пять, ты встретишь человека, который зажжёт в тебе тот огонь, который не погасить до конца жизни. Но самое трагичное то, что это, чаще всего, не те, с кем мы проводим наши жизни». Ваня, конечно же, понял, что налетел грудью на ножи, да слишком поздно — у них год, даже меньше, перед тем как они расстанутся и уйдут с головой в свои жизни, как они будут редко видеться, забывать общие шутки и моменты, забывать детали друг о друге, и, наконец, станут принадлежать другим людям. Младший согласился, что лучше дуло, чем отдать тело и душу другому, другой, по сути, парни и девушки не сильно различаются — все хотят любить. Именно любить, ребят, а не быть любимыми, потому как ты можешь быть мечтой сотни, но не знать приторного страдания от чувств к определённому человеку. Хотя раньше, такое будущее вообще парня не припекало — папенька займётся поиском подходящей партии и найдёт, да и похуй, изменять можно, главное, не в открытую, в принципе, есть кольцо нет кольца — секс с другими же доступен, как и раньше. Но увидеть Даню, счастливого с кем-то другим, это пиздец. Это не нож, не топор, не пистолет, не иглы, не кнут, не ружье, не кувалда, это тошнота. Голод, рвота и нескончаемая тошнота. Ваня не думал об этом, не представлял, что будет дальше, потому что не хотел, мало кто думает о ненавистных вещах каждый час; он не предпринимал никаких действий, кроме как нелепых игр в подростковую влюблённость, а когда понял, что время утекает сквозь пальцы и остаётся лишь смирение, думать было не о чем, будь как будет. Но Миша так вовремя, так умело ткнул в чужие чувства, что младшего и прятки за харизму не спасли, попался. Никто не заманивал его в ловушку, наоборот — ему предложили выйти, научиться их обходить и создавать собственные.       Как по щелчку, шатена вытаскивают из воспоминаний, как осколок из кожи прочь, Даня начинает дышать чуть более часто, жмурясь, но не просыпаясь, брат его не трогает, продолжает следить, сжимая губы. Невинный, находясь в измученном побитом состоянии, умудряется оставаться настолько красивым, что лёгкие сводит — скулы, форма носа, подбородок, Ваня видел красивых, видел смазливых и брутальных, но это блять, что это такое? Метр с кепкой, бледный, худой и до сжатого при взгляде желудка, превосходный. Младший никогда не завидовал Дане, только не ему. Эле и Яне, потому как те без лишних вопросов позволяли себе чрезмерно откровенные касания. Малой сам не понял, где проснулся, вскакивая с постели от обморока, как из холодной воды выскочил — со всхлипов вздыхая и чуть ли не крича от боли. Иванов резко перехватывает его за плечи, удерживая, сам не уследил, что дыхание участилось, снова задумался, потому и упустил из виду постепенное возвращение парня в действительность. Старший вцепляется в ответ в мужскую руку, кашляя и кашляя, хватается за горло, Ваня его руку убирает — лучше не трогать синяки, вообще не касаться. — Тише, тише, маленький, всё хорошо, — прижав пшеничные пряжи к плечу, покачиваясь, — успокойся, я рядом, всё хорошо.       Заяц давится, расцарапав кашлем горло, отчего глаза автоматически защипало, как будто пытается пробудить рвотный рефлекс, пальцев не используя, но только гланды дерёт. Малой цепляется за черный рашгард и на мгновение отталкивает темноволосого, смотря на него, как проверяя, точно ли он. Ну нет, он же пропал без вести в начале лета. — Ну же, заяц, легче, — стараясь обратно прижать, мягко ерошит пряди, — всё нормально, все хорошо, я с тобой.       Тот давится от всхлипов в смехе, отталкиваясь, что Ваня позволяет, создав зрительный контакт. — Нет тебя! — улыбается сквозь слезы, голова болит, но сознание работает как швейцарские часы. — Ты ещё в мае потерялся, я всех потерял! Родителей, тебя, Элю, Джека!       Садист надавливает на трапецию с двух сторон молочной шеи, ощутимо, но не больно, дабы старший не выгибался от его манипуляции, скорее, немного пришёл в себя. — Эй, эй, нет, — наклоняясь, чтобы заяц видел отказ брюнета от его заявления, — никого ты не потерял, всё хорошо. Родители как дед храпят, я с тобой, рядом, — сжимая его плечи, — Эля сейчас у себя спит. Джеку пизда, — Даня усмехается больше от нервов, чем от веселья, — но я здесь. Заяц, я всегда буду здесь для тебя. — Ты пропал на всё лето, — пока малой давится, брюнет прикладывается подбородком к его виску, ластясь котом.       Некоторое время оба молчат, Ваня выжидает специально, ибо понимает, в каком сейчас состоянии светлый, имеет полное право на крики и спор, в которых младший не станет принимать участия, переждёт, после объяснит в более спокойной атмосфере. Заяц же в который раз отвлекается на запах шоколада и мяты, наконец-то без противного табака, ментол и сладость, надо бы сказать парню курить поменьше, чтобы почаще кайфовать с сочетания. Шатен плавно отдаляется, чтобы взять лицо старшего в руки и видеть серебряные мокрые глаза. — Не пропадал я, — бархат хрипит, — а набирался сил.       Названный продолжает задыхаться и трястись, но держится за чужие руки и вслушивается в низкий голос, цепляясь за него, дабы не потеряться в темноте, возвращаться в выключенное состояние вовсе не охота. — Для чего?..       Ваня тихо усмехается, смотря на губы собеседника, после вверх, чуть качая головой, потому как можно быть таким красивым и милым, умным, но при этом на столько глупым? — Кого, родной. Чтобы быть хоть немного достойным тебя.       Звучит как признание, после которого младший аккуратно целует парня над бровью, замирая, пока заяц смотрит на него, хлопая белыми ресницами. Ваня вытирает слезы большими пальцами, стараясь улыбаться, но выходит средне. — Все, заканчивай плакать, — целует в скулу и под глазами, продолжая вытирать слезы фалангами. — Ты как-то сказал, что я люблю заставлять тебя плакать, — Даня смотрит в рот младшему, как зачарованный, — это не правда. Я люблю, когда ты смеёшься и смущаешься, когда улыбаешься, когда ругаешься своими ботанскими словами, — смотрит вверх, вспоминая. — Ещё когда задумываешься и делаешь уроки, моська такая, — пытаясь изобразить, но старший не реагирует. — Ты красивый, когда плачешь. Но мне больше нравятся все остальные эмоции. А ещё когда ты сопишь у меня в руках. — Чмокнув в щеку, — пить хочешь?       Малой слабо закивал на предложение Иванова, стараясь взять пинту со льдом и водой из рук парня, но тот кратко мотнул головой в знак отказа, спать на мокром матрасе, подушках и под мокрым одеялом есть сомнительное удовольствие: — Я помогу, у тебя руки дрожат, — и помог же.       После, отставив стакан на прикроватную тумбу, слабо гладит зайца по голове, всматриваясь в пряди, как в работу лучшего парикмахера. Даня покорно закрывает глаза, продолжая вздрагивать от слез и плавно покачиваться, все лучше побоев. Вообще, он бы и брату сейчас врезал, наехал бы на него, а лучше, ушёл бы в другую комнату, да сил совсем нет, уходить, когда о тебе заботятся, в состоянии зайки это откровенный идиотизм, а если младший вдруг взбесится и начнёт колотить невинного — ну ок, пусть нападает, будет последнему уроком, доверяться даже в полуживом виде. Шатен калечить мелкого точно не собирается, наказывать или макать его в его же кровь, желаний таких не имеет, воспитывать, верно, но столько же, сколько и приручать к себе. — Блин, волосы такие классные, — приходится разомкнуть веки, дабы убедиться, что это сказал Ваня, — мягкие и цвет красивый, золотом отливается. — Не тебе это говорить с твоими локонами, — младший на секунду улыбается в щеку, продолжая ерошить пшено.       Затем он останавливается, переводя взгляд на слушателя, который иногда открывает глаза, чтобы наблюдать за собеседником, иногда закрывает их и почти спит в чужих руках, покачиваясь как кот, который того и упадёт на грудь парня, заснув до утра. — Дань, я может и жестокий, — о да, невероятно, старший мгновенно замирает, — и строгий, ха-а, блять, — замирая на серебре глаз. — И подонок для тебя. Но обижать тебя я не позволю, — я сам это сделаю, малой чуть не давится. — Пожалуйста, заяц, — прикладываясь ко лбу, — дай мне немного времени. Совсем немного, и, — дальше он не знает, как правильно закончить. — А если я не хочу терпеть? — сглатывая, — если ты снова сорвёшься? — слеза соскальзывает с уголка глаза.       Если честно, здесь Ваня не знает, что сказать, ибо на это есть сразу несколько причин — первая, Ваня потерял очень много человечности в доме Миши, второе, Ване очень понравился секс с Даней, третье, Ваня остаётся подростком и парнем, к тому же заведённым, так что да, ручаться тяжело, но иначе не успокоить маленького: — Тогда у тебя есть полное право наказать меня, — усмехнувшись, но беззлобно. — Как захочешь.       Старший сглатывает, чувствуя лёгкую боль в гландах благодаря поганке, но не обращает особого внимания, больше фокусируясь на обещании садиста, веря в него искренне, как в последний шанс для Вани доказать, что он не «пропал» и последний шанс для себя, разобраться во всем и всех. — Ловлю на слове. Выпустите меня из этой тюрьмы, я же просто мальчик, который играет в суицидальные наклонности