Звери внутри или бумеранг Вселенной

      Кто на кого напал, кто кого ранил все уже знают, потому подробно описывать почему Ваня позволил брату временно переехать в другую комнату, помыслить в одиночестве и поспать в спокойствии, не вижу смысла. Как оказалось, родители, как и полагается, задумывались о втором ребёнке когда-то давно, дом и количество комнат это позволяет: найти подходящую не составило труда, она была маленькой, как и сам Даня, но и уютной, повторно, как и сам Даня. Ваня бы в такую даже войти не согласился, не то, что ночевать, мало того, что комната угловая, слева окна, так не успеваешь войти, пройти некуда, для малого в самый раз — шкаф справа, в котором бы два зайца уместилось, кроватка на человека и ещё половину человека, угловой стол и рядом книжной шкафчик, все, невинный почти в раю. Единственное, что является минусом помещения, так это то, что брюнет знает, куда именно переехал старший и запросто может завалиться к нему в «гости».       Даня едва выдохнул, поднимаясь с чужой кровати, чтобы врезаться белыми носками в пол: как же он презирает эту, свою, комнату. Глаза замечают пластыри для шеи, согревающие, отчего Иванов прикрывает веки и сопит, ведь ближайшую неделю придётся носить их в школе и дома, не снимая, потому как следы от удушения не перекрыть тональным кремом и пудрой, это не шрамы. Высказаться откровенно, несмотря на всю не пойми откуда взявшуюся заботу и трепетность шатена, старший искренне не понимает, почему вдруг садист становится героем-спасателем, да и верится в это слабо — Ваня просто даёт светловолосому времени отдышаться, затем снова сам приступит его разделывать, как мясник свежую тушу животного. Сравнение неприятное, согласен, но мальчик ощущает себя именно так, раздирают и кидают его, как игрушку, как будто желая определить, кто силач — тот, от чьих действий Даня окончательно переломится и потеряется, став пустой оболочкой, не человеком и личностью.       О Джеке малой почти не думал, все же оказалось просто, как двери: то, что говорили о нем другие правда чистой воды, парень свихнулся от пережитых событий, но научился это скрывать и манипулировать, и Даня попался, проигнорировал чужие замечания и предупреждения и, как результат, нарвался на клинки поганки. Чем перепалка закончилась, старший не поганить и вспоминать особо не хотел, если проснулся около Вани, значит, последний его и вытащил, а как он договорился с бледным зайца не интересует, ясно же, что сделка нечистая. Оружие и то, чем сейчас занимается младший, Даня, конечно, догадывался, но влезать не хочет — брюнет так его от себя отбил своими поступками, что Иванов спит и видит как закончится учебный год и он начнёт собирать вещи, даже до поступления, просто в другую квартиру: родители дадут ему достаточно, чтобы заплатить залог и первые месяца проживания, если не первый год, летом он тоже сможет где-нибудь, да подзаработать, так что осталось только выждать и выживать. По последним неделям, как можно заметить, Ваня не лезет к парню, да, рычит, да, иногда бывает, но, если не нарываться и вести себя тихо, брюнет не трогает. Видимо, слишком занят в своих играх в будущих преступников и зэков, скатертью дорожка в светлое будущее — даже если бы Даня попытался вытащить его от той пропасти, в которую так уверенно разбегается младший, то смысл? Чтобы его снова побили или изнасиловали? Или чтобы Иван прихватил его с собой? Нет уж, лучше переждать, заяц не трус, чтобы вот так легко отказаться от брата, но когда этот самый брат колотит тебя от нефига делать и пристаёт, посылая нахуй их пережитое прошлое и постепенное сближение, дружбу и время, которое они отдавали, узнавая друг друга, пальцы перестают сжимать ткань кофты, а руки расслабляются, выпуская персону из объятий: делай, что хочешь, если такой упёртый баран, если это дело и оставит от тебя только окровавленную одежду и рога упрямости, и то, если повезёт, действуй, не стесняйся. Пока человек сам не захочет начать или остановиться, то, вот вам ребят правда жизни — без шансов ваше влияние ему поможет. — Данечка, позавтракай, там Катя, я побегу, — Полина поправила волосы, также и одежду. — Лекарства от горла не забудь!       Блин, выглядит она шикарно для своего возраста, статная, высокая, с изящными чертами лица и походкой от бедра, рассекая себе путь в роскошь: Ваня прав, когда говорил о приёмной матери — если бы не она, отцу бы светило не так много, сколько он имеет сейчас, если светило бы вообще. — Спасибо, — притворяясь сонным, дабы не вызывать подозрений, — приснилось, что бегаю от рыси по лесу, — встречая на себе умиляющийся взгляд.       Мать потрепала его светлые волосы, и, если бы младший оказался рядом, то сощурился от неприязни, ему не нравилось, когда на его глазах Даню трогают, единственного человека, от чьих касаний у брюнета мурчит сердце. — Кстати о рыси, — чуть не запнувшись, обернулась, — Эля в гости зашла, но вы оба заняты, Ванечка плавает, — покоробило от ласкового обращения к сыну, — ты спишь. Сходи поздоровайся.       У старшего округляются глаза — родительница хлопает дверью, очевидно, спеша, после ресторана они вложились в ателье, потому следить за всем приходилось вдвойне больше, все заняты, и Даня ждёт и верит в тот день, когда он будет также занят — освобождён от старой жизни и Вани, разумеется.       Парень поспешил, естественно, быстро переоделся в джинсы, белую футболку и темно-серый свитшот, не забывая заглянуть в зеркало: не сказать, что прежние чувства насыщают его, но волнение осталось. Около выхода во двор он опомнился, прихватив первый попавшийся под руку шарф — красный, вязанный Лидой, от которого пахнет ее духами, старший чуть поморщился. Для подтверждения легенды о больном горле лучше всячески ей подыгрывать. Благо, улица и осенний ветер способны развеять резкость любого аромата.       У клетки рыси никого не оказалось, и Даня выдохнул, принимая факт того, что проспал встречу. Он не уверен, что именно ей стоит сказать, но все равно хочет увидеть девушку, после всего пережитого, вероятно, часть чувств утеряна, но другая часть, в виде симпатии и интереса никуда не делась. — Аккуратнее, — специально дёргает тарелкой и вилкой на ней, отчего розовая, смешанная с кровью вода, чуть стекла вниз.       Но она же сама высунулась из-за дерева, чуть ли не врезаясь в Иванова, следя больше за прибором, чем за парнем рядом. Он не вздрогнул, давно привыкнув к сумбурному характеру девушки, чем она отчасти ему и понравилась. — Извини. Я не увидел тебя, — потому как расстроенным плелся обратно в поместье, наблюдая за носками кед.       Оганян улыбнулась, смотря сперва в серебряные глаза, затем опуская взгляд ниже, на аксессуар на шее собеседника, вскинув бровями: — Миленький шарфик, — с приторной издёвкой. — Заболел?       Зато ты совсем не миленькая, а коварная, хитрая блядь, которая поначалу, отвергала свои чувства и мучила парней, потом вдруг начала их принимать, также таская туда-сюда парней, в итоге отказалась от обоих, продав одного и захотев попользоваться вторым: но нет, я раскрою все подробности чуть позже. — Горло болит, — указав тонким пальцем в кадык, — но это не заразно. — Да я не боюсь, мы же не целоваться собираемся, — парень подавился, — пха, милашка, — быстро подойдя и чмокнув Даню в щеку.       Чтобы выбить ему землю из-под ног. У него, кажется, глаза по кругу в белках крутятся от смелости и наглости Оганян, но не сказать, что он совсем против этих ощущений. Девушке приходится его подтолкнуть, чтобы он не стоял на месте, а вместе с ней пошёл домой. — Милая комнатка, — ходя по комнате, как танцуя, — тебе подходит. — Посмотрев на Даню, который так и застыл посередине помещения, чувствуя сладкие духи девушки, что отдают шампанским, и сердце, которое, кажется, оживает от ее близости и беззаботности. — По-моему, я была здесь ребёнком, только тогда она была… Не обустроена.       Малой кратко кивает, сглатывая, ему и сказать-то нечего, да и что он скажет, почему-то в такие моменты, когда Эля всегда находится так непосредственно близко, когда между ними ничего нет, но Даня горит пламенем внутри, почему-то всегда вспоминается Ваня. Не шутки, как будто старшему стыдно перед неродным братом, когда брюнету необходимо знать и благословить Иванова на отношения с девушкой, с этой или любой другой, а если нет — то заяц чувствует себя вором с горящей шапкой, но что он украл, определить не в силах. — Ты какой-то загруженный, — подходя ближе к шкафчику с книгами, чуть наклоняясь. Даня коснулся взглядом ее бёдер, затем запястий. — Тоже математика достала? Я вчера полночи с ГДЗ списывала, — кивает, не думая, что найдёт причину лучше.       Ему не требуется сайт и решение, чтобы расправится с домашним заданием, но необходимо время и спокойствие, которое он находит каким-то левым чудом, пока Ивана нет рядом. Самое странное, что это, вроде как, отвлекает его: когда шатена и Ивановых-дворян не было в жизни зайчика, окружение вокруг него было спокойнее, скучнее, но да, спокойнее, и парень настолько привык хоть как-то убивать время домашкой, что это занятие автоматически уносит его из любой нервотрёпки. — Книги ты покупал? — проходится красными ногтями по переплётам. — Взял пару у отца, остальные от, — как сказать правильнее, — Ваня сказал, что года два назад сюда приезжал друг семьи, латвиец, жил в этой комнате. Может, его.       Девушка громко охнула, доставая черно-розовую книгу, украшенную золотом узором, изысканной росписью, с изображением, отдалённо напоминающим некую… Щель. — «Соблазнение»?* — она выгибается обратно с пособием по совращению и показывает Дане, как экспонат, — скажи честно, ты латвийца придумал чтобы отмазаться?       И смеётся. А малой не сразу замечает название книги, что стала причиной столь резкого увеселения гостьи, когда же его глаза округляются, а скулы, щеки и нос густо краснеют, парень дёргается, постаравшись забрать книгу у Эли, ненароком не задеть ее за грудь и талию. Она намеренно вдохнула с характерным звуком, закрывая руками тело, отчего Иванов моментально отлетает от неё и поднимает ладони вверх: — Извини, я не хотел, — и тут Оганян сама откидывает книгу на пол. — Расскажешь девочкам в песочнице. А Камасутры у тебя тут нету? — снова нагибаясь, чтобы залезть в шкаф, светлый подбегает, чтобы остановить девушку.       В итоге это превращается в маленькую борьбу, попытку Эли найти что-то более непристойное в шкафу (хотя первая книга обучала людей манипулировать, а не раздвигать чужие ноги, если уж говорить прямо), но удаётся слабо, поскольку Даня за талию отдёргивает ее. Нападавшая смеётся, хватая зайку за плечи и кружа, затем вдруг вцепляясь в шарф: — Ты же не болеешь, засосы, что ли, от Климовой прячешь? — вдруг залезая двумя пальцами под аксессуар и отодвигая его, чтобы увидеть пластыри. — Это не так, — боится дотронуться до девушки, потому отходит сам.       Краснеет, как помидор и смотрит влево вверх, словно белый потолок нравится ему куда больше, чем происходящий здесь контакт. Даня ошарашен поведением Оганян, как и всегда, любые ее касания и фразы могут вывести его холодную ботанскую натуру, вывести прочь, оставив лишь смущение и непонимание собственных чувств. Она смеётся, и Даня в один прекрасный момент, начинает улыбаться вместе с Ариэль. — Оганян, — приветствуя девушку фамилией, застаёт обоих, пара вздрагивает, отстраняясь.       Как будто два подростка целовались в туалете или на складе, и тут пришёл тот самый разведённый физрук или математичка, видя подобную сцену, сначала замирает, после начинает шипеть. Хотя Ваня и не выглядит разочарованным или обозлённым, малой от его неожиданного появления машинально напрягается, не зная с какого именно момента парень слышал их. — А нормально здороваться тебя не учили? — она продолжает ругаться, но ее голос растворяется, для Вани так точно, сцепляется взглядом со старшим, ведя его за собой, вынуждая светлого гнуть шею, и лишь после переводит его обратно к гостье, все ещё не слыша.       Даня не пугается, он тупо закрывается в себе, опуская веки, теряет роль в диалоге. Шатен располагается около его стола, опираясь позвоночником на древесину, кладёт кисть правой руки рядом с бедром, после устало внимает девушке, игнорируя ее замечания и ругань, задаёт свою тему, потому что ему так удобнее, это не его ход, это его игра. — Итак? — тихо, сонно.       Поразительно, какой холод отдаётся в бархате, потому что раньше, брюнет был готов драться и ссориться с невинным за пришедшую персону, а сейчас она не вызывает ничего, кроме тяжести в голове и горечи в глотке — не от боли, как мерзкое лекарство, которые ты решил попробовать не для того, чтобы залечить горло, а для того, что понять, какое оно на вкус. Даня прекрасно разбирает мимику и состояние брата, и точно принимает две вещи: первое — Эля сейчас его раздражает, всё и все, кто и что раздражает, вызывают гнев, а гнев пробуждают его садистическую натуру. Второе, младший недоволен, и причина, скорее всего, в том, что светловолосый пустил соседку в дом. Лучше бы ее рысь разодрала. — Итак, — прыская, разводя руками, — к чему это? — Ну ты же не от нехер делать сюда завалилась.       Иванов не солгал, когда сказал старшему, что стал строгим, он предпочитал не мусолить тему разговора и прямо заявлять, чего хочет и что делать нельзя. Грубость, конечно, не в новинку, но Даня-то думал, что только с ним и с теми, кто бесит садиста, оказалось, ошибся — он общается презрительно со всем своим окружением. — Фу, какой хам, — приподняв губу, — мы же так давно не виделись, летом ты пропадал, сейчас то Даня болеет, то ты теряешься. В школе уже скучают по вашему гастролирующему дуэту.       Малой старается вбирать воздух беззвучно, смотря вперёд себя, ему нечего сказать, нутром чует, что влетит, если попытается, а надо бы — предупредить Ариэль что теперь с Ваней общаться таким образом не стоит, у него нет терпения на чужие дерзости. — Хуя у тебя сроки, — сощурившись, — раз в пять месяцев заявляться.       Заяц поворачивается к брату, проверяя его и незаметно дрогнув, тот сразу же видит чужую активность и сталкивается с ним малахитом, после возвращается к Эле, скрестив руки на груди. — Вань, ворчать хватит, строишь из себя не пойми кого, — так пафосно машет кистью, — вон, даже Даню уже из комнаты выкурил. — Ничего, он сегодня обратно переедет, — когда обсуждаемый смотрит на мучителя снова, тот уже нагибает голову к зажигалке, дабы пламя поцеловало сигарету. — Тронь, попробуй, я тебе пальцы обломаю.       Поначалу старший не осознал, о чем сейчас высказался брюнет, дёрнувшись, вспомнив, с кем он вежливо болтал до, оборачивается к девушке, которая замирает с немного вытянутыми руками, видимо, хотела театрально пожалеть мелкого за то, что его якобы заставили съехать с их общей комнаты. — Совсем больной, Дань, слышишь, — Эля таки роняет обе кисти на плечи названного, он выдыхает через нос, готовясь к хрусту, — вас всё нет и нет, а раньше так весело было. Помните, как вы тот нелепый пакт заключили, пха-ха, — усмехаясь, встаёт рядом с зайкой, плечом к плечу. — Пакт? — недоумение.       Его непонимание вынуждает сомневаться обоих, потому как это просто невозможно, за что младший когда-то так упорно бился грудью, вдруг становится несуществующим и ненужным воспоминанием, которое он вычеркнул, заполняя разум более важными моментами и людьми. — Ой, не притворяйся, а, — она не успевает закончить, Ваня поднимается. — И ты решила, что наши мелкие догонялки и этот никчёмный уговор делают тебя достойной пассией? — он не усмехается, наоборот, глумится без усмешки над такой тупостью. — Да ты почти из штанов вылетел за минуту до его заключения, кисик, это тоже забыл? Ширинку потом застегнуть не мог.       Малой не уверен, что стоит вмешиваться, потому что, если брюнет хоть с логикой рассуждает, опять же, прямо указывая на чужую дурость, Эля старается больше дерзить, нежели опираться на факты. — Тогда ты казалась мне легкодоступным вариантом, уж прости, — подойдя к спине брата, — отымев тебя, я бы убил двух зайцев, — роняет руку на плечо, — я ввязывался во все, только чтобы этого побесить, — кивнув виском в сторону малыша. — Ну и скот, — а ведь с настроением было неплохо, пока Ваня не пришёл. — Кстати, Эля, — отпустив брата, протягивает руку, — пальцы, — и сладко так улыбается, девушка дёргается.       Даня просыпается, резко вставая спиной к гостье и останавливая брюнета, выставляя кисти вперёд и едва касаясь его грудок, поворачивается к оскорблённой, чтобы бесшумно прогнать ее: — Эль, уйди пожалуйста, потом-м, ещё, проведём время все вме-сте, — с трудом подобрав нужные слова. — Клоуны, — взмахнув волосами, прочь из комнаты.       Только когда старший по звуку шагов понимает, что девушка отошла на достаточно безопасное состояние, поворачивается к Ване с готовностью отдать свои пальцы за ее безопасность и нетронутость, но названный растерял всю свою агрессию. Он молча смотрит на светлого с поднятой бровью, как ни в чем небывало, будто застукал парня за приступом шизофрении, будто Даня тут около часа с ковром спорил. — Вань… Ты бы правда ее покалечил? — попытался заглянуть в глаза, но названный отстранился, затем вовсе отойдя к кровати.       Парень тушит окурок об рабочий стол, чему старший вообще не удивляется или противиться — лучше об древесину, чем об кожу. — Я не бросаю слова в воздух, и, по-моему, ты это знаешь, — откидываясь на постель, — просто предупредил ее.       Способность со скоростью света менять настроение и эмоции, тембр голоса, Ваня даже дышит по-другому, что пробуждает тучи мурашек на спине и плечах зайки, названный замирает, стараясь не прослезиться. Весело-забавно, когда Ванюша шутит, он избивал и изнасиловал Даню с усмешкой, но что будет, когда эта усмешка растворится, а зрачок сузится до предела от ярости? Тут либо сразу место под берёзками выбирать, либо стереть все воспоминания и имя, и бежать так долго, пока ноги не сотрутся. — Она же девушка.       Сколько бы страданий и слез папа Алексей не приносил жене, сына он с детства научил — физически обидеть женский пол есть самый мерзкий и не смываемый грех, это очень нежные и хрупкие создания, которые гораздо важнее для этой планеты и жизни в целом, чем мужчины, не нужно защищать женщину — нужно тупо не нападать на неё. Даня позже понял, насколько важен этот урок, насколько он полезен и могуч, и он был уверен, что Антон объяснил Ванечке о неприкосновенности девушек, особенно учитывая идиллию в их семье, но, походу, до парня не дошло — либо же Миша постарался. — Сексист снова проснулся? Ты недооцениваешь их способности, — говоря в потолок. — Я не трогал бы ее ровно до ее касаний на тебе. Не люблю, когда на моё посягают.       Дане уж очень хочется врезать собеседнику. Чтобы кости затрещали, разбить кожу и костяшки себе, но врезать. Его внезапные позывы к агрессии невозможно контролировать или хоть немного урегулировать, снизить уровень опасности для окружающих, следуя логике брюнета, малышу шагу сделать нельзя без разрешения на то, что уж говорить про общение с другими: к парням он ревнует, к девушкам приближаться не даёт. — А родители тоже по твоему дозволению ко мне обращаются? — не выдержав, смотрит туда-обратно перед собой, — позволь поинтересоваться: к моей жене ты меня тоже подпускать не будешь?       Заяц ненароком задевает тот нерв, который садист всеми силами старался запрятать где-то внутри, сколько бы раз я не твердил, что Ваня не думал о будущем, потому что подобные мысли ему неприятны, иногда картинки из воображения или кошмаров всплывали, принуждая младшего буквально звереть. Можно сказать, он был повёрнутым в этом плане — увидеть Даню в счастье и любви с другой душой. Это могло довести Иванова до слез. Это могло довести его до ослепляющего безумия.       Малой пропускает момент, когда поднимает глаза, Ваня уже не валяется на матрасе, он сидит, опустив голову, смотрит перед собой, но сейчас старший не может прочитать его, злится он или смеётся, отчего производит осторожный шаг назад, сходя с ковра на древесину правой ногой. — Скажи что-нибудь ещё, — поднимая глаза, мальчик цепенеет. Шатен поднимается, медленно приближаясь раскидной походкой, — скажи, блять, что-нибудь ещё, чтобы я не жалел, что сдерживаюсь сейчас.       Иванов не понял, откуда раздался хруст, от руки или шеи, всматриваясь в тёмные глаза брата — ему-то показалось, что братик более-менее пришёл в себя, успокоился и не показывал признаков интереса в воспитании Дани как своего питомца, показалось. Состояние напоминает кошмар: вместе с тошнотой приходит и необъяснимое желание расцарапать себя, сначала места, где Ваня прикасался к нему — шея, ключицы, крылья, грудь и спина, затем ногтями расцарапать\перерезать горло, чтобы перестать, съесть себя, чтобы не быть съеденным кем-то другим, неважно, брат это, или Джек, — у всех зверей цель одинакова. И, знаете, что самое забавное? В момент, когда с тебя слизывают твою же кровь или наступают блестящей обувью на кадык — вспоминать, что было раньше, что этот самый мучитель обещал защищать тебя, давал типичные подростковые советы для счастливых отношений, поддерживал как мог, но все же, худшее — вспоминать бескорыстную улыбку, которая сейчас перешла в звериную, голодную ухмылку. — Не трогал, чтобы ты окончательно не загнулся, но, заяц, — тыкая двумя пальцами в шею, — у тебя ахуенная регенерация. Значит, можно? — вцепляясь в пах парня, отчего тот шарахается.       Ваня позволяет ему отойти, не смеётся, наблюдает, как за подопытным кроликом, как поведёт себя животное от этого препарата, какие побочные эффекты возникнут и что первым отвалиться. — Меня пару дней не будет, — каникулы же, — если будешь тут прятаться, — улыбаясь в щеку. — Я понял. — Славно, — почти задевает брата плечом, покидая комнату.

Loading… ██[][][][][][][][]

      Видимо, у шатена будут проблемы на итоговых экзаменах, потому как дошкольник не различает право и лево, Ваня не различает количество — он пропал до последнего дня каникул. За это время малой успел избавиться от следов на шее достаточно, чтобы снять пластырь — остались жёлтые метки, но отличить их от засосов практически невозможно, старший так задолбался клеить прикрытие, что показался родителям — его гематомы тактично проигнорировали, только дед усмехнулся, хорошо, что старшие полагают, что синяки — следы любви, а не мужских пальцев. Также Даня навестил Элю, чтобы извиниться за себя и брата, сказал, что у того что-то вроде помутнения и маниакально-депрессивной фазы взросления, конфликт исчерпан, девушка согласилась помириться, отчего дышать стало немного, но легче. Она же не причём, чего на ней срываться? Пара даже погуляла три раза, обсуждая школьные будни и изменения в Ване, но это скорее скучная светская беседа, нежели серьёзное рассуждение с поиском результата. Ну, если же говорить о брюнете и его причинах пропажи подробнее, то: — Пиздец стране недолго осталось, уже дети сюда лезут, — грузный мужчина отбросил скомканную ткань, подходя вперёд. — Мы не молодеем, — амбал за ним посмеялся, качнувшись на стуле.       Ваня тоже слабо качается на кресле, упираясь прикованной к ножке стопой — деревянное сидение было сделано так, что наручники не соскользнули бы на пол, потому как ножки соединены между собой. Он чувствует себя вполне расслаблено, хотя на кону — жизнь, а играть парень собирается на «отьебись». В гараже их четверо, троих знаем, и девушка, которая сидит у лестницы на второй этаж и смотрит в заколоченное окно: брюнет понимает, что его вывезли за пределы столицы, за пределы обжитой местности, так что кричать здесь — только птиц пугать, за зданием — лес и дорога. Да и станет Иванов с его нахальностью и гордыней молить о спасении или выть волком от того, что поймали, не-а, сидит себе, как выжидает следующих действий от мужиков. Запах в помещении и без того спёрт, чувствуется пыль, метал, запёкшееся кровь и спирт, видимо, водка стала лучшим антисептиком для того, что обеззараживать орудия пыток от предыдущих жертв. У шатена поднялась бровь, когда к нему подвезли тележку с инструментами, выглядит так, будто ребёнок собирал или человек, пересмотревший фильмов про мафию: дрель, ножи, молоток, пассатижи, гвозди, ножовка и цикля. Последний инструмент, единственный, на чем младший зациклился: все можно вытерпеть, зубы, язык, ногти, пальцы, сухожилия, но как кожу соскабливают, испытывать не особо хочется. Но, какая разница, лежат там конфеты или пули, Ваня знает, что до этого не дойдёт. — Ты в курсе, что мы тут не резьбой занимаемся. Ответишь, и всё сразу закончится, — слово «конец» априори в данном бизнесе не существует, либо смерть, либо до смерти, но работаешь. — Больно ловок, так он тебе всё и выложит, — подчинённый позади посмеивается, усевшись лицом к спинке стула и наблюдая за Ивановым. — Егорка, прикуси язычок, — повернулся к нему, чтобы высказаться, затем снова к шатену. — Тут и мужики взрослые рыдают и блюют, так что смысла выёживаться тебе нет, — только сейчас переводит потемневший взгляд от инструментов к говорящему. — Ответишь на все вопросы, может и на уроки успеешь.       Изредка тускло-жёлтый свет в помещении мерцает, одна лампа не самый сильный источник, но данный факт мало кого беспокоит; постепенно освещение становится гуще, потому что со стороны девушки начинает валить едкий запах сандала, и младший сомневается, что она там курит, потому как обычно его используют для ароматических целей, явно не для насыщения лёгких отравой. Пока парень не смотрит в ее сторону, хотя она — спасение, которое наблюдает за промежутками свободы сквозь доски, улицу, как будто желает там больше находится, чем здесь. Если так рассуждать, то каждый из них больше желает быть вне здания — кровь проливать не хочется, но есть всем на что-то нужно. — Откуда у тебя это? — указав на черную сумку, разминает пальцы.       Ваня сначала закусывает нижнюю губу, как будто это включит ему голос, после произнеся: — Ку-пил, — качает головой, как соглашается.       Просто немногие начинают отвечать с первого вопроса, большинство предпочитает молчать до четвёртого удара или третьего зуба, но этот блять… Как будто все здесь для него шоу устраивают, а он участвует, наслаждаясь и отдыхая, беспокойства в нем, как в Дане садизма. — На какие деньги? — спокойным хриплым тоном.       Младший снова качнулся. — Зарабо-тал. — У кого?       Лимит ответов исчерпан, впредь, задавайте более подробные вопросы, если хотите узнать более точную и важную информацию. Иванов сжимает губы, возвращаясь к более частому катанию на кресле, смотря зелёными глазами на собеседника, последний, видимо, понимает, что контактировать с ним больше не хотят, поворачивается к младшему боком, вздыхая. Егор хихикает, потому как его слова являются правдой и находят своё подтверждение в отказе от сотрудничества Вани, мужчина надевает кастет. Откровенно говоря, когда тот вернулся к парню, расправляя пальцы, чтобы показать оружие, предупредить, но садист смотрит на следователя, как на говно, мол, все, что можешь?       Разбитая скула ни к чему не приводит, он сплёвывает слюну с кровью и снова покачивается, ожидая второго удара. Спустя около получаса бежевая футболка пропитывается кровью от разбитого рта, темноволосый опустил голову, но мужику она не была нужна, он не мог нарадоваться груше для битья в виде торса парня: — Егор, слушай, — отряхиваясь, как будто рюмочку пригубил, — органы мне оставьте. Хочу кашу*, молодость вспомнить.       Спустя два часа только рукава футболки сохраняют ее первоначальный оттенок, потому как плазма впитывается в любой свободный участок ткани. Можно сказать, что младший совсем приуныл, так и качает головой, как лист на ветру, пока персона рядом стоит и умывается. Кажется, его очередь подошла к концу. — Ты задумался о пенсии? — едко шипит Егорка, — ну посмотри на него, подох, никакой. А раньше ты мог парой ударов всю инфу вытащить. — Я щас из тебя кишечник вытащу, — отряхиваясь от воды на лице, разворачивается.       Он чуть не вздрогнул, серьёзно, сорокалетний бычара с такой профессией и опытом, у него удар что след у слона, но все равно не ожидал прямого взгляда на себе, думал, как и все, кроме девушки, что Иванов давно в сладких снах. Не могу сказать, что в голове у девушки, потому как за проведённое в гараже время она ни разу ни обратила внимание на то, что творится у неё за спиной, продолжает то доски разглядывать, то железяки у своих ног. — Говорить будем? — трясёт кистью, разминаясь. — Надоело, — вызывая смущение, потому как он даже не запнулся, половина лица в крови. — Думал, вы за час втроём что-нибудь покажете, но ты, видимо, до ночи будешь пыжиться. — Обратившись к мистеру Ударкину, — а у меня столько времени нет. Напрягая пресс, ты для меня безобиден*. Своим кастетом только кожу мне сдираешь, — а вот и причина крови.       Не только в этом, конечно же, удар в нос, в губы, и Ваня схитрил — прокусил себе обе щеки изнутри, чтобы плеваться сильнее, создавай эффект «ах, папочка, какой вы опасный, смотрите, как хлещет». Боль, несомненно, имеет место быть, но чувак так часто брал отдышку за несколько часов, что в эти «перемены» от бойни младший расслаблял тело, позволяя ему поныть, но затем снова напрягался, а боль от напряжения в мышцах уже привычна — с лета качал. — Давайте, короче, заканчивать, — двое переглянулись, усмехнувшись, девушка затушила сигарету об древесину, на которой сидит. — Меня дома муж ждёт. — Сколько ниточка не вьётся, но конец все равно придёт, — Егор прямо сказал, что как бы младший не выебывался, сдаться решил.       Начиная с мая, когда он осознал, что его жизнь мало того, что поломана, так ещё и человеку, к которому зарождаются чувства, нахер он не сдался, хотя нет, вру, сдался, но не в том смысле — переживать будет, но не любить. Не любить. У данного глагола два значения — первое, значит что-то не нравится, то или те, чего бы\кого бы рядом с собой видеть не хотелось. Второе: относиться равнодушно. Или же так, словно ты, как бы в грудь не бился, как бы не скребся, умолял и плакался, не изменишь к себе отношения, будешь не больше, чем определенный ярлык «друг, брат, товарищ, подруга, приятель, родственная душа, попутчик», всё, что угодно, но только не любовник. Этого же не может быть, это неправильно. Тогда, может, измениться? Тогда может сделать себе крылья, которые смогут обоих защитить, но только, чтобы такие получить, придётся ребра выломать и органы расправить — чем-то же нужно жертвовать. Миша с радостью согласился помочь, с такой блядской садистской радостью и наслаждением, а мы учимся у нашего окружения, мы берём их характеристики, части и вшиваем в себя, что Ваня привык — плотоядным стать, ну ладно, если будет шанс, зверем, хищником и подонком — но только не собакой, которая слепо идёт за хозяином и останется в поле, если ее решат выбросить посередине дороги, закинув игрушку подальше от транспорта. И, учитывая всё это, есть сомнения, что он вот так просто сдастся, м-м, мило. Вина в том, что они не знают или в том, что поверили? — Выкладывай-ка всё и в подробностях, как на исповеди. Соврёшь, — тыкая толстым пальцем в воздух, — и это действительно станет твоя посмертная исповедь.       Ваня снова качнулся на кресле. Эти утырки даже не проверили, есть ли у него лезвия на теле, только девушка орла отобрала, точно она, потому что нужный цветочный запах дошёл до брюнета сквозь черную ткань мешка, что был на голове. Наверное, в этом главное ошибка Дани — начитался книг от девственников за полтос и слепо верил им, как богам, женщина не может то, женщина хуже в этом: нельзя их недооценивать. Эти создания порождают жизнь. Это не значит, что они не могут ее уничтожить. — Она не уехала в Польшу, или куда она там хотела, — спокойно, дышит, как от всхлипов, — но и моделью не стала. Скорее, подрабатывает, — двое снова переглянулись, не понимая, о какой девушке Иванов толкует. — Я перевёз ее сюда. Дал пекарню, с условием, что буду периодически отмывать через неё деньги.       Девушка поднимается, стукнув ботом, достала орла шатена, сняв с предохранителя, и… Выстрелила. Кровь любителя рукопашного боя забрызгала лицо Егора, который вскакивает со стула, осматривая свой костюм — белая рубашка пропитывается чужой плазмой. Они сталкиваются взглядом, и убийца кивает, мол, докажи, смотря на коллегу, который светит в неё дулом. — Зуб за зуб, да? — у парня с острым языком дрожит голос, скатывается слеза, затем он подносит пистолет.       К своему левому виску, стреляя. В помещении остаётся вдвое меньше людей. Она плавно подходит напротив брюнета, отпинывая тележку, задевая ещё несколько предметов — освободив себе место, чтобы стоять ровно против младшего, которому только сейчас позволили полноценно осмотреть девушку. Длинные ярко-зелёные волосы, лаймовые, завивающиеся к концам, карие глаза, веснушки и разбитые губы — искусанные и истерзанные холодом. В черных ботах, крупных штанах и майке, у нее хорошее тело, бицепс и пресс виден в расслабленном виде, занимается, но не на конкурс бодибилдеров. Ваня обращает внимание на одну зелёную прядь, на которой, кажется, осталась капля крови следователя. — Имя. Назови ее имя, — столь тихим, нежным голосом, словно убаюкивает его.       Парень улыбается, ласково, качнувшись на кресле который раз, не забавляется, но сидеть ровно — это же Иванов, в одном месте шило. — Такое же, как у твоей крестной матери. █ █ █ █ █, — и она давится воздухом, оступаясь. — Выпускай меня, отдай орла и поехали. Меня реально любимый человек ждёт, — заставляя обернуться. — Да и тебя, тоже.       Они ехали молча, быстро, проносясь сквозь сначала леса, потом деревни, потом новостройки с жёлтыми окнами, в которых горит свет. Девушка не слова ему ни сказала, ни когда они разлили бензин, ни поднося зажигалку, ни садясь в машину — для убедительности, собственной, он спросил малышку, в курсе ли та, что теперь является его подчинённой, и она ответила так чётко и ясно, что можно было порезаться. «Только после встречи». И садист согласился на эти условия, покидая машину, пропадая у Миши на оставшиеся дни свободы. Зализывая раны.

Loading… ██████[][][][]

      Даня, как переехавший студент бросил несколько вещей обратно в общую комнату братьев, но так, словно приедет туда на каникулы, и вернётся обратно к себе в норку, как только учебные дни начнутся снова — каникулы же, к слову, закончились. Как на зло, он решился спать в своей новой комнате, на удобной кроватке, если честно, она мягче дивана, но и меньше его, иногда просыпался, гладя ковёр и пол около постели. Ваня его бесил, а это небольшое укрытие успокаивало, так какого черта он должен менять фактор комфорта на фактор угрозы? Малой засыпал нахмуренным, что лоб и веки начали болеть от столь яркой мимики; мысленно, несколько раз приказывал себе перестать хмуриться, заснул на два часа, и, разумеется, проснулся. Не по своей воле, по крикам внизу — Даня, накрывшись серым тонким пледом, торопливо ретировался в нужную точку, засекая там Антона и его приёмного сына. — Надеюсь, ты меня понял, — ссора моментально закончилась, как старший заметил Иванова, грозно проходя мимо, чуть ли плитку на ломая под собой тапками.       Брюнет стоит уверенно, расслаблено даже, отведя плечи назад с таким сонным взглядом, что кажется, если мелкий отдаст ему плед и рулон бумажных полотенец, он прямо тут расположится и уснёт: — Привет, — заяц внутреннее вздрогнул, когда с ним поздоровались.       Младший последовал примеру отца, но гораздо более спокойнее уходя из помещения, чтобы подняться на второй этаж и прикрыть дверь в комнату. Даня решил, что выпить воды — лучшее решение, потому как идти за Ваней и допытывать его, или просто идти за Ваней не хочется, лучше взять паузу. Догадаться, по какой причине папенька песочил шатена легко: появился за семь часов до того, как им нужно собираться в школу, обучение в которой стоит приличную сумму, на которую садисту плевать. Вода, так вода. Парень минут пять торчит на кухне, сделав три глотка, остальное время опирается на тумбу и смотрит на неё — однажды ему приснился кошмар, давно, действительно давно, когда всё только начиналось: он спрятался от младшего под столом, но тот нашёл его. В итоге, не желая воплощать сны в реальность, малой дёрнулся к своей новоприобретённой комнатке, желая укрыться там на ночь-другую, может младший и отступится со своими домогательствами. Хотя, чего ему домогаться? Итак уже все, что можно, забрал себе и испачкал невинного своими чернилами.       Даня уже обошёл дверь в тошнотворную старую комнату, делая три шага прочь, к своей, как услышал глухой удар, затем ругательство парня — он поспешил двинуться в место спасения, но, правда, далеко не убежал. Ведь старший не знает, ударил ли его Антон или нет, серьёзно, Даня точно верит, что брат довёл приёмного отца до ручки, точнее, руки на его лице — конечно же, сомнительно, что отец вдарил бы с кулака, но, опять же, зайки там не было в момент разгара дискуссии. Ну не укладывается в голове что плотоядный взял и упал на ровном месте, он людей как спички ломает, соблазняет и заставляет уважать, с темнотой на "ты", и чтобы упасть в комнате, в которой тусит от рождения? — Ты в порядке? — знает, что пожалеет, но человечность сильнее.       Оказывается прав в своих подозрениях: младший упирается локтем в пол, давясь и приподнимаясь, но его как будто невидимые руки обратно тянут, прилечь расслабиться, а он чего-то упирается. — За-яц, — ломано, — помоги подняться, а? — названному дважды повторять не надо, спешит выполнить просьбу. — Миша силу не рассчитал, пырнул глубоко. — Вань, может в больницу? — пытаясь и в глаза заглянуть, и кровь увидеть.       Брюнет пьяно качает головой в знак отказа, опираясь на плечо невинного, парни едва поднимаются на ноги, Даню чуть прогибает под чужим весом: конечно, изменения в брате видел, но, когда это тело на тебя, как на спасательный круг ложится, чувствуешь себя пером, пытающимся подкинуть машину, при этом похлопав. Когда шатен опустил голову, это привлекло слишком много трепета старшего, что он не заметил, как коснулся пальцами бока раненного, отчего тот всхлипнул, зарычав, Даня дёрнулся — вовсе вырываясь из рук придурка — этот смеялся, выпрямившись и поправляя одежду. — Ты, ты соврал! — все ещё в испуге, без ощутимой ярости от неуместного розыгрыша садиста.       Последний хрипло посмеивается, заканчивая лёгким покашливанием, затем вдруг начинает мурчать на беспокойство наивного спасателя. — Пошутил, — вежливо исправив. — Не дуйся, — потянулся, чтобы взять за щеку, но мелкий вовремя отстранился от фаланг.       Теперь, думаю, не стоит объяснять, почему Иванов так упорно хотел побить брата, если Антон однажды ударит чадо, то Даня ему, наверное, кровь с костяшек вытрет, потому как выносить поведение Вани невыносимо. — Ты так мило забегал. «Ванечка, что случилось, сладенький», — переигрывая и моську жалостливую состроив.       У малого, кажется, сейчас зубы треснут от того, как он челюсти сжимает, сдерживаясь, чтобы не послать собеседника на три весёлые. — Это не смешно. С таким не шутят, — так чётко проговорив, что хоть в фильм вставляй. — Ладно, не ворчи, больше не буду, — выдыхая носом так, словно до этого долго плакал, — отсосёшь мне?       Ну что за чудесный вечер! Звёздочки сверкают, луна блестит, любовь в воздухе цветёт: у малого физиономия, словно ему долго затирали лекцию по физике и упорно так, логично, а потом сказали, что все это чушь и бред, лучше стоит внимательнее Библию прочитать. Даня даже спрашивать не станет, что у идиота в голове, слюну тратить, он выдохнул носом, презирая брюнета, потрепал к двери, как его за плечо одёрнули: — Эй, ну куда? — Ты хоть сам-то понял, что спросил? — в сердцах. — Ага, — новое сомнение о том, а не пьян ли младший.       Малой вышел из диалога, мотая рукой, как будто змея, а не часть тела, что младшему не понравилось, ватными шагами он доталкивает старшего до постели, буквально наступая, не давая пройти или на месте застыть, роняет парня, навалившись, чтобы не потерять. — Ну так че? Опыт у тебя есть, — касаясь указательным и средним нижней губы зайки.       За те три недели, что младший пропал из дома, а Даня пропал у Джека, последний надавал ему сводку правил, как вести себя более продуктивно с мучителем: не есть таблеток, не раздеваться, не засыпать рядом и сопротивляться. Биться в грудь и ругаться, угрожать родителями и дедом, всем и кем угодно, чтобы избежать того опыта, который у мелкого имеется. Потому: — Отвалил от меня немедленно, отстань, — брыкается, брюнет его за плечо и предплечье удерживает, к матрасу прижал.       Старший подаётся вперёд грудью, отчего Ивану приходится выгнуться, чтобы не врезался, тогда светловолосый вертит тазом и ногами, пытаясь выползти из-под садиста. — Да отцепись же ты! — вскрикнув, так дёргается, что стукаются затылком об матрас.       В недовольстве парень отворачивается, замечая тусклый свет уличных фонарей, выливающихся из промежутков между занавесками, лампы на тумбочке и раскиданные подушки у изголовья кровати, как будто что-то из перечисленного отвлечёт брюнета и даст Дане волю.       Он снова начинает вырываться, стукаясь об постель и почти прыгая спиной, головой и ногами на ней, но младшему все как перьями — мягкими и нежными: удержав брата за руки, бьет его об кровать, подняв чуть выше, дабы угомонился. — Это что, ещё блять, такое? — нагнувшись, всматриваясь малахитом в зайку. — Отвали, отвали от меня! Урод больной, — закусив челюсти.       Младшего как ошпарило. Некоторое время он смотрит на белое лицо невинного, плавно головой двигая, не спешит, не наслаждается, наблюдает, затем расцепляет руки и слезает с постели, плюхаясь на диван Дани. Названный поднимается в сидячую позу, схватившись за горловину футболки, смотрит на шатена, не понимает, что сейчас будет и чья вина в случившемся. — Хочешь уйти, — дёргая шеей, — пиздуй сейчас. — Нет, — отрезает.       Знает же, что если сейчас свалит, то Ваня вернёт его в настоящий ад.       …       Даня хнычет, цепляясь за рубашку брата, как за единственную вещь, через которую может отомстить обидчику: благодаря этим махинациям несколько пуговиц раскрываются, оголяя грудину младшего, своего рода, мужское декольте. Ване, откровенно говоря, похуй на то, что там с его одеждой творит мальчик, он так кусается в шею и левое плечо, оставляя розовые бугорки и красные пятна от укусов и гематом, что малой каждый раз вскрикивает, затем шепчет, как это больно и просит не кусаться — и брюнет на короткое время подчиняется, зализывая. Он усмехается, но выходит слишком долгое «ха-а-а» для злорадной привычной едкости в названном проявлении эмоций, потому как вынимая из зайки пальцы каждый раз, тот мычит, вздрагивая, бедра сводит и голову запрокидывает. — И что мы будем с этим делать? — касаясь уздечки, из которой течет смазка, нитью от пальца тянется, — какой плохой заяц, ненавидишь, но течёшь, — и прямо в него смотрит, облизав фаланги и сплёвывая, чтобы вернуться к стояку и массировать.       Мелкий дрожит и всхлипывает, чувствуя, как бедра с каждой секундой меньше и меньше поддаются его влиянию — возбудился, скорее плотью, нежели разумом, от того, что Иванов точно знает где точка простаты, ловко так надавливая каждый раз. Садист смазал его хорошо, очень хорошо, чтобы мальчику не было больно, чтобы мальчик губы закусывал и пальцы до хруста сжимал.       Даня мычит, когда младший отпускает ствол и снова входит пальцами, двумя сразу, растягивая, надавливая, манящими движениями выбивая из пойманного дрожь колен и хриплые стоны, сам кайфуя с того, как брат в него вжимается и мнёт рубашку. — Ну хват-ит, — почти вскрикнув, — хватит изд-еваться!       Ваня только сильнее толкает кистью, улыбаясь в щеку, одежда не мешает ему совершать издевательства, одежда малого на полу уже минут двадцать кайфует. — Да? А мне кажется, тебе более чем нравится, — отстраняясь, чтобы пахом по чужому проехаться.       У Дани закатываются глаза, сжимается вокруг пальцев плотоядного, который только так пускает слюни на смазку. Гей конченный, ну не может так хорошо и в первый раз делать, отчего только противнее становится. И все равно стоит.       От Вани, когда он возбуждается, так дико мятой начинает переть, как от жвачки или добавок всяких химических, чтобы сладкая отрава для детей лучше пахла, и Даня отчасти задыхается, чувствуя также запах ванили от смазки, который сюда вообще не подходит, но хоть как-то отвлекает его: — Прости, прости меня, — проговаривает губами, нежели шепчет. — Будешь думать, как сук сюда водить. Еще раз с Элей увижу, — лижет подбородок, — ее по стене размажу.       Даня сам не понимает, почему его пробивает током в желудке, когда Ваня открыто признает, что девушка его интересует меньше, чем его брат. А брюнет так руку вдавливает, точнее руку членом своим, вжимаясь в неё пахом, как создавая дополнительную базу, чтобы малой не дёрнулся. — Ваня, пожалуйста, — выгибается на бок, да удерживают, — я больше не буду, Ванечка, ну прости пожалуйста, — как малолетка прощение выпрашивает. — Ещё назови, — сам задыхается, — имя. Назови.       Даня слишком долго думает, что от него требуют, потому младший вынимает пальцы и так на члене ускоряется, что парня под как током бьют, от ощущений за руку садиста схватился, как будто это его спасёт. — Вань, Ванечка, — и снова затылком об матрас, до крови закусывает нижнюю. — Хороший мальчик, — целует подбородок, к губам тянется. Слизывает чужую кровь и сглатывает, затем в уголок губ целует, — мой хороший мальчик. Кончить хочешь?       Даня не уверен, что сможет, но почему-то кивает, вдыхая ртом, чтобы пропасть в мяте, как накуренный пропадает в траве. — Для меня кончишь? — и он снова кивает, находя его вопросы чёртовым клише из дешёвого порно.       Но Ваня, сука такая, лучший актёр этих фильмов, слизывает с ладони так старательно, как кот себя не умоет, целуя брата в щеку и улыбается лучезарно, после одевая его и рядом укладывая — малой не замечает, так устал, когда хищник позади уже в домашних черных штанах пристраивается и обнимает, покрывая шею поцелуями, убаюкивая его так, пока сон окончательно не утаскивает. А затем снова лыбится, засыпая на лебединой шее, дышит карамелью, кленовым мороженым и кофе, да, упивается, мурчит, пока в тёплую темноту сновидений не падает.

Loading… █████████[]

      Она давно разучилась задыхаться от чужих слов, действий или предупреждений, давно не страдала, поднимая штанги, не испытывала боли в мышцах и мыслях, даже когда боль была оглушающей. Многие люди Вани жили в его отеле — очередной постройке для более чистого отмывания денег, они, отчасти, помогали в данном процессе, да и будем честны, девушке сейчас нужно безопасное место — она сменила хозяина, старые владельцы такого не просят, выход из клана, повторяю, всегда один: смерть. Нельзя назвать это предательством, она работала на одного, а стала на другого человека, потому это можно считать своеобразным увольнением, просто, там, где все они работают, нет такого понятия, да и делиться людьми никто не хотел. В груди сдавило сильнее, когда лифт выгнал персону на нужном этаже, девушка не показывала эмоций, но внутри — как перед первым свиданием. Но она продолжила путь без пауз на передышку. — О, Лиса! Ты вовремя, — Витя в два прыжка обогнул спальню, приветствуя гостью, точнее, теперь — ее владелицу.       Ее дыхание стало чуть чаще, а глаза опустились на пол, она не боится смотреть на парня, но боится смотреть на ту, ради которой пришла сюда. — Слушай, мы тут это, — пригнувшись ближе к яркой голове, — в общем, она у тебя строптивая немного, кусается, Горелого царапнула, — указывая на парня за спиной. — Мы пытались ее покормить, но она ни в какую. Ну, сама разберёшься, — крикнув погромче, — погнали отседова.       Когда они остались вдвоём, тишина становится оглушающей: только спустя минуту Лиса решается поднять глаза с ламината, замечая тонкую высокую фигуру у панорамного окна. Она стоит босиком, в шёлковом белом платье, касаясь руками своих плеч, как в жесте защиты, рассматривая огни ночного города — у убийцы спирает дыхание. Ее черные волосы стали длиннее, завиваясь сильнее, почти доставая до бёдер, едва покачиваясь от движений — похоже, она немного дрожит. — Лиса? На тебя не похоже, — ее руки опускаются, заставляя дрогнуть целиком. — Вообще тебе не подходит. Уже столько времени прошло, — осторожно дотрагиваясь кончиком указательного до стекла, — я благодарна, ты меня помнишь. Но… Это было так давно, — вжимая ладонь в окно. — Мы другие, разные. У меня другие цели, другие желания, другая я, Лиса, — в голосе чувствуется, что девушке не нравится называть слушательницу данным прозвищем. — Все кончено. Я слабо помню, почему все закончилось, но, — названная вздрагивает именно от слов про память. Если говорящая не помнила ничего, то другая — каждую деталь, как одержимая. — Факт остаётся фактом, это прошлое. Мы не живём в прошлом. Двигаемся дальше. Ты другая. Вокруг тебя и меня другие люди, я встретила другого человека. — М-да, ты, как и раньше, пиздишь только о себе. — Ч-что? Ты!..       Она оборачивается, чтобы осудить, хотя бы взглядом, но затыкается от неожиданности, видя перед собой совершенно другого человека, как она и говорила раньше, с абсолютно другой внешностью и взглядом: — Да, я изменилась, как видишь, — вытянув правую руку, дабы мышцы натянулись. — Я больше не тот голодающий ребёнок в поисках отца и насилия. Конечно, все не так точно, как я представляла, — медленно подходя ближе, — но так даже лучше. Мечты сбываются, — ухмыльнувшись. — А ты ведь обещала меня найти. Именно ты, ты угрожала, что найдёшь меня, — поднимая подбородок, на расстоянии вытянутой руки, — но, когда я вернулась, твой почтовый ящик был забит моими письмами. И сейчас, тебе не интересно? И сейчас, — прикусив губу. — Ты хочешь уйти к очередному придурку, вытирающему об тебя ноги?       Лиса кладёт предплечье над темной головой, смотря ровно в глаза, ее карие — бешенные и безумные, настолько сумасшедшие, что девушка напротив автоматически вжимается в холодное панорамное стекло и дрожит, всхлипывая, хотя охотница не прикасается к ней, разве что, выдохом. — Ты больна. Все кончено, ничего и не было. Ты одержима несуществующим прошлым, — сглотнув, — я люблю другого. Сейчас я люблю хорошего и доброго парня.       Она давится, потому как крепкая рука впивается в девичью глотку, лишая способности дышать и сделав подарок на две недели в виде следов от столь нежного касания нежной кожи. — Видимо, сильно любишь, раз только что лишила его жизни, — грубо откинув девушку влево. От такой силы она падает на ковровый пол, отстраняясь, трёт шею, — забыла? Я позабочусь о твоей памяти. Ты, обещаю, мать твою, вспомнишь каждое слово. И, солнце, — поднимая кисть, отчего у слушательницы градом начинают катиться слезы, — пока смерть не разлучит нас, до конца этой жизни, — показывая промежуток между средним и мизинцем — отсутствие пальца, — и всех последующих. До конца Вселенной, — улыбаясь. Засыпай, моя сладкая девочка. И Приснится тебе добрый сон, не сбегай, моя милая, Иначе я обломаю твои белые крылышки.