Звери внутри или бумеранг Вселенной

Господи, дай мне немного любви, возроди меня собакой в следующей жизни

— Витя, всё готово? — приветствуя остальных кивком, торопливо подходит к столу, пересчитывая патроны, расположенные на красной ткани. — Люди на месте? — Да, ты последний. Даня? — тот снова кивает.       Конечно, Даня, всегда, Даня. Садист вставать утром не хотел, сбегать от спящего рядом, который, мало того, что пропитывает кровать младшего своим приторным запахом кленового сиропа и мороженого, так ещё и спит в одних штанах, по-моему, Ваниных, которые сладко сползают с тазовых костей. И брюнет чудом сдерживается, руки не распускает, потому что хочет видеть это постоянно, а для того, чтобы обеспечить себе описанное зрелище, необходимо пахать, заплатить потом и кровью. — Витя, просыпаемся, — слабо качая головой, потому начальство хоть и опоздало, сотрудник не стесняется задремать перед ним. — Я жду, — брюнет следит за его взглядом и тут же усмехается. — Ты не ждёшь, а пялишься. Причём пиздецки ярко.       Собеседник, сложив руки и упираясь копчиком в рабочий деревянный стол, внимательно наблюдает за двумя девушками, Лисой, которая аккуратно перекладывает оружие в спортивные мешки и Тенью, которая нервно пересчитывает ассортимент, занося в базу, поглядывая за первой. Она бросает на зеленоволусую горящие взгляды осуждения, и Витя ждёт, когда малышка взорвётся, зная ее как облупленную. — Витя, блять, — уже шипит. Пара человек обращает на попечителя внимание.       А кто эти люди? От хозяина до самых известных.       Иван Иванов — вложившийся в нелегальный бизнес, подпольная продажа наркотиков и оружия, управляющий данным предприятием, одет в широкие камуфляжные штаны и светло-зелёную футболку, кобуры и ремни для оружия на нем же, волосы заделаны. Готов к нападению.       Двойняшки — важно, не близнецы: Горелый — высокий крепкий с черными волосами по ушки, с заметными шрамами от огня на носу и челюсти, а также шее и плечах, предан кланом, оставлен в огне, но люди Миши помогли ему выбраться. Витя в их числе, поскольку Витя работает на Ваню, Горелый также работает на Ваню, находя его более преданным и строгим боссом, нежели Душегуба. Одет в камуфляжные штаны и темно-зелёный свитшот. Готов к нападению.       Сеня — точно такой же парень, высокий и темноволосый, мало чем по внешности отличается от своего брата, кроме шрамов — его в огне не было. За брата готов убить, следует за ним в любую задницу, в том числе и по работе. Одет в камуфляжные штаны и светло-зелёный свитшот. Готов к нападению.       Коря, от прозвища «Кореец» — златовласка с восточным сечением глаз, метис — мать — русская, отец из северной Кореи. Глаза черные, как душа Душегуба, хотя хмылится постоянно, до жути влюблён в себя. Специалист по оборудованию и капканам. Угарный, но ебнутый. Одет в черный костюм. Готов к нападению.       Марра, настоящее имя Пётр — мулат, отец из Эфиопии, мать русская, батя бросил его до рождения, мать вырастила. От бедной жизни и издевательств нашёл способ — насилие. Перешёл в клан по совету Лисы, потому как считает ее верным другом и девушкой, которую он в силах защитить. Глаза светлые, длинные колючие дреды и септум, на спине есть белая татуировка солнца, которую скрывает. Одет в тёмные штаны и черную майку. Готов к нападению.       Цыган или Яша — темнокожий парень с черными глазами и волосами, которые завиваются хлеще Ваниных. Носит золотые круглые серьги, расписан татуировками от шеи до щиколоток. Одет в охотничий костюм, с красной маской на лице. Готов к нападению.       Лиса — настоящее имя неизвестно, девушка ростом с Ваню, с выступающими мышцами, но не настолько крупными, чтобы напоминать мужское телосложение. Длинные лаймовые волосы, густые, от влаги завиваются. Работает на Ваню, потому как вернул ее любимую. Одета в черную облегающую майку, нарукавники и широкие темно-серые штаны. Готова к нападению.       Тень — настоящее имя неизвестно. Ростом чуть выше Дани, с длинными прямыми волосами и длинным языком. Одета в черное облегающее платье, серебряные браслеты. Работает на брюнета, потому как тот не выдал ее Мише на расправу. Ее все более чем утраивает. Кроме присутствия Лисы. К нападению готова. — Ненормальная, — таки не выдержав, кидает шёпотом в спину последней. — Я же говорил, — радостно подпевает Витя, смотря на брюнета, но тот утыкается ровно на: — Тень, — рыкнув, чтобы избежать конфликта.       Это ее вроде как охлаждает, но вступает жертва, оставляя коробку с патронами на полу, поворачивается к девушке, складывая руки на груди, подняв бровь. Лиса оценивающе оглядела возмущенную персону, затем обращается к Ване, выставив ладонь. — Здесь не нужно заступаться за меня. — снова к Тени, — с чего так? Потому что я занимаюсь?       Имеет ввиду мышцы. Не каждый день увидишь девушку в настолько хорошей физической форме, к тому же, со столь яркими волосами и отсутствием безымянного на одной руке. — Вот именно, Ванюша, башню включи, — шёпотом подпевает Витя, — жить надоело? — Причём тут внешний вид вообще? Выглядишь шикарно, круто, когда девушки качаются, — та кивает, указав собеседнице продолжить. — Но ты ебанутая, — размахивая руками, пока остальные смотрят, — мы же теперь все одна большая семья, все друг о друге знаем, можно говорить прямо. Держать девчушку из-за того, — тыкая пальцем в чужую грудину, — что вы подростками парой фраз обменялись? И себе по той же причине палец оттяпать? — Это, — показывая ладонь, — знак моей бесконечной верности. Таким как ты, потерянным, не понять, — у Тени лицо чуть назад отстраняется. — Да и к тому же, не тебе говорить о изменениях с тату детской травмы на груди. Пытаешься отвлечься от своей работы предателя? Ты ведь и невинных сдаёшь. Мою █ █ █ █ █ и его Даню ты под монастырь подвела, — приподняв подбородок. — Мы работаем в нелегалке, у нас всех руки по шею в чужой крови, — наклонив голову в бок. — Суть в том, что ты больна, настолько, что сама не видишь, — Ваня напрягается, пока Витя хихикает. Марра поправляет оружие, Лиса ему не сестра, но и не чужой человек. — Хуй с ним, с твоим пальцем, сама отьебала или в драке потеряла, не так важно. Важно то, что ты и твоя нелепая одержимость девчонкой, в которой ко всем ее бывшим любви больше, чем к тебе, так тебя съели, что ты реальность уже не чуешь. Ты ей нахуй не сдалась со своими обрубками или деньгами, она просто жить хочет в свободе и в дали от тебя, — Лиса всматривается в девушку напротив, как будто не понимает, откуда пошло это презрение. — Ни бабла ей не надо, ни защиты. А тебя чтобы рядом не было. — Еще хоть слово и я лично тебе татуху выскребу, — Ваня, наконец останавливая обеих, приближается, — Лиса, сходи покури. — Я не, -… — Сходи, покури, — вырезая слова, — или у тебя будет несколько «знаков верности».       Она вдохнула, как от испуга, опуская глаза в пол и нервно выдав «да, сэр» начальству, быстро разворачиваясь и уходя прочь. Ваня кивнул Горелому, чтобы тот проследил за ней, потому как оставлять наедине Марру и Тень сейчас не лучшая идея, а послать первого с Лисой — нет, пусть переплетаются общением не только друг с другом, но и с остальными, как и было сказано ранее — теперь все в этой комнате семья до гроба. — А с тобой мы выйдем лично поговорить, — обернувшись к парню, — Витя, — одним именем сказав, чтобы тот проследил за работой.       Они переместились в другую комнату, кабинет, такой же тускло освещённый и мрачный, девушка плюхнулась задом на стол, надув губы, хмурится и пыхтит, но, если говорить на чистоту — внутри нервничает оттого, что сейчас с ней будут проводить воспитательную беседу. Тени было бы похуй, если бы это был не Ваня, она не то, чтобы побаивалась его, скорее не хотела выходить на открытый конфликт. — Ну нахуя ты это делаешь? — подходя, чтобы встать ровно напротив, — тебе от этого легче жить что ли? — Нет, но… — Что блять «но»? В деталях тебе об ее прошлом рассказать? — вроде бы и ругает, но с ощутимым сожалением в голосе. — Тень, они не «парой фраз» обменялись, они полгода или даже год общались, — брови домиком, — работали вместе, все это время ее подруга убивалась по какому-то придурку. Лиса не выдержала, психанула, послала ее и уехала на несколько месяцев в Москву на заработки, писала ей постоянно, а когда вернулась этой суки и след простыл. Она приехала, к ее дому прибежала, а там почтовый ящик ее письмами забит. Добрые соседи ей наплели, что она в Польшу уехала с додиком своим, напридумывали, Лиса поверила, уехала работать.       Тень смотрит на Ваню с убитым видом, заметно, что сожалеет, что сожалеет о криках, зная два процента из всей истории и тыкая этим в Лису, последняя, конечно, не лучше пленницу дома удерживать, но ситуация, грубо говоря, не нам судить — отвечайте за свои грехи, а не чужие. — Я и представлять не хочу, что Лиса испытывала всё это время. Я, по-твоему, тоже одержим? — Ваня присаживается рядом на стол, девушка отчаянно мотает головой, глядя в малахитовые глаза, — ты не понимаешь, каково это, и я надеюсь, никогда не узнаешь, как человек, к которому зарождаются чувства, на твоих глаза влюбляется в другого, а тебя в упор не видит, и не желает, а все потому, что у тебя другая хромосома. — Вань…       Он откликнулся, замычав, но у Тени слова в глотке застревают, потому как осознание вины перед зеленоволосой чуть ли не душит, как ремень на шее, брюнет читает слушательницу, замечая, что ей тяжело для откровений, продолжает: — Знаешь, когда я понял, что происходит, — внутри, — то, каждую ночь, засыпая, надеялся, что открою глаза — и мне будет снова четырнадцать, никакого Дани или родных предков. Тогда я бы побежал сдать ебучий ДНК-тест, встретить его, чтобы у меня, просто, было, больше, времени. Чтобы такие корни в его душу пустить, что не разорвать, не разрезать. Думаешь, я бы занимался всем этим, если бы, встретил его раньше, — она сжимает губы, отрицательно покачав головой. Ваня вздыхает. — Извинись перед Лисой. Мы же семья. Ругаться можно, но убивать нельзя. Девушка единожды кивает.

Loading… █[][][][][][][][][]

— Ах, Лиса-Лиса, кумонька, как отрадно тебя видеть, — игривым тоном, приветствуя опоздавшую, но не поднимаясь. — Сигареты не найдётся?       Ваня сидит на куртке, положив локти на колени, иногда отвлекаясь от девушки на местность впереди — особняк, который кажется небольшим домиком от дистанции. Я бы даже сказал кирпичом. — Мои — с белым шоколадом, — как вопрошая, собеседник кивнул, протягивая ладонь для получения запроса.       Благо, лес и ветер быстро развешивают запах табака, чем он не был приправлен, затянувшись пару раз, Ваня поморщился, всматриваясь в фильтр: — На вкус как ягоды, — Лиса хмыкнула, — но тебе я удивлён. — Чего так? — Думал, тебе свыкнуться надо, побыть в мыслях, — вдыхая сильнее, — что отныне мне принадлежишь.       Естественно, парень не станет обсуждать утреннюю ситуацию, дальше все зависит от Тени — будет поганиться, то разрешит Лисе ее побить, помирятся, так и дело с концом, но подталкивать их друг к другу попечитель не собирается, как Витя и говорил, в женский конфликт лучше не влезать. — А ты уже спустя пару дней готова работать. — мягко так отворачивается, то ее осматривает, следя за мимикой, то вперёд, за особняком.       Многие бы мгновенно спорить начали, кто кому принадлежит и что за рабство в двадцать первом веке, но не она. Во-первых, Ваня сказал по факту — жизнь девушки в его руках. Во-вторых, все, что нужно брюнету — преданность и своевременное выполнение поставленных задач, первые два пункта стояли рядом с галочкой. В-третьих, она опытная, знает, что к чему и как делать, под таким начальником — молодым, можно сказать, зелёным, как ее волосы, свежим, но не глупым, коварным и строгим, работать довольно-таки удобно. — Не с чем свыкаться, ты вернул ее, — опираясь спиной на машину, скрестив руки на груди, — и повеселиться мне тоже хочется.       Шатен усмехается: — А мы одного поля ягоды, — девушка поднимает бровь. — С чего бы вдруг? — Хах, да просто же, как двери, — намекая, темноволосый показывает ей безымянный палец.       Это отсылка к браку, несуществующему и невозможному, а главное, с одной стороны, нежеланному. Ваня тушит сигарету об подошву, когда девушка, наоборот, только зажигает себе, чтобы начать курить, когда первая струя бьёт чистый лесной воздух, она усмехается: — Тоже гетеро до мозга костей? Понимаю, — малышка также периодически посматривает на дом, проверяя возможные изменения. — Аналогично, контакт через насилие?       Здесь Лиса сгибает руку, чтобы показать бицепс, на котором красуются свежие царапины от девичьих ногтей; Ваня ухмыляется в щеку, потому что его ранее озвучение предложение о том, что он и спутница чертовски похожи, находит своё подтверждение в её словах. — По-другому он не понимает.       Девушка усмехается, качает головой и смотрит куда-то вверх, на деревья, их ветви и листву, словно те способны также перерабатывать чужие мысли в счастье и умиротворение, как углекислый газ в кислород. — Это так больно, да? Ломаешься ради человека, пашешь, себя перерабатываешь, признаешься, а тебе отвечают признанием другому, — взглянув на Ваню, который все это время внимательно слушал, вцепившись в неё взглядом ребёнка. — Или говорят, что не помнят тебя, — прыскает.       Младший молчит, так упорно и задумчиво, потому что это жестокая правда, которая всегда приносит неизменный результат — человек не нуждается в тебе, хотя сам является кислородом. — Раз уж мы так похожи, ответь, тебе не кажется это больным? — кивнул, вернувшись к собеседнице. — Миша мне сразу сказал, что можно взять силой, но я не горел желанием пользоваться этим способом.       Здесь Ваня выделяет слово «этим», не таким, не подобным, а вот конкретно этим, потому как вариантов всего несколько, и они разделяются достаточно чётко, нельзя отступить на шаг, либо полностью насилие, либо игнорирование, остаётся дождаться результата. — Как-то в июле я вернулся рано утром и, — засмотревшись, — увидел его. И принял, что в любом случае не сдержусь, — малышка вслушивается душой в его слова, — пусть лучше ненавидит, боится и шугается, чем будет считать другом. Или братом, — опуская угол губ в щеку.       Девушка шумно выдохнула, отстранившись от машины, чтобы подойти к багажу и достать ружье. Она проверила рукоятку с лезвиями на ремне, проверив также связку патроном и охотничий нож, привязанный к правой щиколотке. Когда оружия были проверены, Лиса достаёт медицинский бинт, дабы обмотать им кисть и запястья — позже надеть перчатки поверх, если придётся драться, травм не хочется. — Я имею право получить оплату за вспоротую душу. Я воспитаю ее, как следует, — размяв шею, — не о чем говорить. Мир болен, а мы — дети этого мира. Неудивительно, — заправляя магазин, — что генами мы похожи.       Темноволосый усмехается, поднимаясь с куртки. Он нажимает на рацию в левом ушке, вбирая воздух для приказа: — Витя, вы готовы? Пора начинать.

Loading… ███[][][][][][][]

— Поздравляю с поддержкой четвёртого и пятого дома, сукин сын, — так твёрдо ударяя по чужой кисти, затем сжав ее, что звук хлёсткий.       Миша моментально отстраняется руку, отряхивая ее, потому как пачкается чужой кровью, Ваня усмехается на его брезгливость: — А ты ссал, белобрысый, — специально касаясь черной рубашки, чтобы запачкать ее. — Есть раненые? — Обгорелому плечо прострелили, ничего, жить будет. — Миша кивнул, — я в душ сгоняю? Родне не понравится такой вид.       Блондин повторно кивает, возвращаясь за ноутбук, дабы внести данные и связаться с людьми, кто заказывал геноцид жителей атакованного особняка. Кровь легко смывается от теплой воды и нескольких движений, потому много времени садист не тратит, выходя из ванны. Его вещей у Миши полно, во-первых, из-за его бурного прошлого, одержимости быть крутым и богатым и вседозволяющим родителям, вещей у него как у кота шерсти, будто владел рогом изобилия, во-вторых, летом он половину шкафа точно на базу перетащил, потому нашёл во что одеться. Широкие серые штаны и белая майка, главное, чтобы крови нигде не осталось, ни родители, ни Даня такого украшения не поймут. — Ну че, душегуб, когда на пенсию? — откровенно подьебывая.       Беловолосый не отвечает на провокацию. Лишь спустя минуту отвечает, пока Ваня закуривает: — Они тебя за родного считают, сказали, можешь в любой момент обращаться, — естественно, считают, он большую часть дня на это убил.       Неплохо, поддержка других картелей важна, даже самая слабая и незначительная. Это, несомненно, принесёт известность в определенных кругах, что привлечёт разного типа последствия, положительные и не очень, но Ваня не развернётся, даже если бы мог — вступая или создавая клан, выхода из него не отрыть. Да он и не планирует. — Я домой тогда, — махнув рукой, разворачивается, к кофте тянется. — Ваня, — и названный вздыхает в недовольстве. — Миша блять, я к Дане хочу, — отпусти, начальник.       Парень разворачивается, застёгивая кофту, уставился в душегуба, без интереса смотря на его стеклянные глаза, которые отвлеклись от экрана монитора. — Ты же знаешь, я играю на нейтральной стороне, — брюнет кивает, — тебе я помог, пришла очередь Джека.       У младшего сигарета из губ почти выпадает, глаза темнеют машинально, зрачок так раздувается от злости, что практически перекрывает темно-зелёную радужную оболочку: Ваня срывается с места, прощаясь рычанием: — Сука, как его заберу, я тебя так отмудохаю, — вылетая прочь, — пизда тебе, душегуб.       Ну да, ну да, ты догони сначала, я тоже много чего говорить могу. Не верите? Посмотрите сколько здесь страниц.

Loading… ██████[][][][]

      И идёт-то вроде бы хорошо: уже прошло достаточно с приезда родителей, Ваня за это время свой пыл снизил до минимума, пока не нападал, даже к стене ни разу не прижал, хотя Даня подозревает что в этом есть заслуга Джека — так побил, что младший теперь прикоснуться к малышу боялся, окончательно сломать. Согласись, чтобы не раздражать человека, следует как можно меньше попадаться ему на глаза. Ваня непредсказуем и это, наверно, его главнейший минус — несколько месяцев добросовестно играл заботливого брата, щелчок и исчезновение на лето, а потом резкое возвращение, вместе с ним — превращение в зверя, чья жажда крови с момента пробуждения все растёт и растёт. Даня не уверен в том, что Иванов так просто забудет своё «увлечение», он точно ещё что-нибудь да натворит, поэтому заяц принял решение использовать стандартную систему — больше учёбы и концентрации на ней, меньше Вани и его выходок.       Будем делать домашнее задание в школе, до вечера, значит.       Ладно, хер с ним с брюнетом, от поганки тоже пока вестей нет, словно того и не было, исчез. Постепенно все возвращается в привычное русло, предки и их вечные ссоры/споры, грубость Иванов наперекор любому мнению родителей, нудная учёба, (для парней это происходит по-разному, Дане хорошо, Ване скучно) а, важно — в школе братья таки прямо незнакомцы, сидят через ряд и один на другого не взглянет, словом не обменяются.       Не то, чтобы Даня мазохист и любит огребать (если только на подсознательном уровне), но он ответственный человек, а это то еще шило в заднице. Опять взял очередной проект заместо домашнего задания, у него не мало оценок, но, поскольку остальные ученики, мягко сказать, не горят желанием делать что-то вне школы, связанное с ней, то учителя беспрепятственно соглашаются дать Иванову больше заданий, следовательно, больше оценок. Как ни странно, Даня взял проект по самому любимому предмету — литературе, зарубежной — «мифические образы в творчестве Гете».       Что ж, сиди теперь, делай. Один стол, один Даня, один проект, куча книг.       Уже часа два прошло с последнего урока, большая часть учащихся покинула учебное заведение, остальные — более-менее хорошисты\отличники остались, только «разбросаны» по школе — кто-то прибирается в классе, кто-то помогает-подлизывается к учителям, кто-то репетирует перед важным мероприятием и так далее. Даня умышленно пошёл на риск, сам сказал Ване, что не станет прятаться за спинами старших, и сам же в данный момент времени лежит на парте, копирую статью критика об Гете и его стихотворениях. Она не особо-то и требуется, малыш практически тратит время впустую, ибо этот слайд проекта учитель вежливо попросит перелистнуть, но лучше подольше задержаться в школе, домой вот никак не хочется. Дома Ваня мучитель, со своим неуравновешенным характером.       Ваня ведь играется — зайка отпускает карандаш, ложится на предплечье, устремляясь взглядом в высокий белый потолок, — он неотразимый, популярен у девушек, недостатки есть, но даже они кажутся привлекательными, следите только под каким углом смотреть. Это все… Рано и поздно кончится, и почему Ваня не понимает, что чем дольше он тянет всю эту игру, тем хуже потом будет Дане. Или это изначальная цель — довести до такого состояния, чтоб зайка дышать без хозяина не смог и позабыл своё настоящее имя, заменив его «зайцем». Названный закрывает глаза, не переставая размышлять. Какой у брюнета все же искусный план действий — вовлечь в свои развлечения всё и всех, Даню, Элю, левых парней-психов, магазины для взрослых, репутацию своих сторонников и жертв, как дальновидно, интересно, долго ли младший подготавливал основные составляющие, долго ли ждал подходящего момента, и долго ли Даня будет ждать завершения издевательств над ним? Упс. Малыш заснул. — Не жди безопасности.       Быстро отстранившись, Ваня замахивается, Даня только успевает зажмурится. Снится мур.       Следует глухой удар, от которого заяц переходит из горизонтального положения в вертикальное. Это действительность, Даня вскакивает, потому что удар был, но, во-первых, не по нему, а рядом с ним, да и боли нет, а от крови, что наполняла рот старшего, ни осталось ни следа. Названный то и дело мотает головой, в попытках понять, что произошло и как так, но только услышав своё имя, обращает внимание на библиотекаршу, что стоит около него минут пять. Да, кстати, он настолько часто бывает в библиотеке, что заведующая ей знает его имя. — Иванов, половина шестого. Ты почему ещё не дома?       И раздражённость, и забота. Учителя в школе компетентные, все-таки частное образовательное заведение, но эта женщина есть простая, русская женщина с совковым воспитанием и низким голосом, единственная, к кому Даня испытывает немного доверия, исключая преподавателя информатики и профильной математики. — Я-а… — протяжно, не придумал ещё оправдания. — Знаю я, кто ты! Любить учиться очень полезно, но ты себя-то береги, отдыхай немного! Поди домой, выспись, потом доучишь. О-о-ой.       Даня лишь кивнул, опустив взгляд, тут же начал сгребать в кучу заимствованные книги, чем вызвал улыбку у женщины. Она остановила его, велела дойти до дома и отдохнуть, прежде чем вновь приступать к домашней работе. Парень смутился, кивнул ещё несколько раз, и, пожелав приятного вечера, направился к выходу.

…

      Замечали, как быстро лето забирает солнце с собой, вместо любовника, и уводит его почти до апреля? Нас оставляют на расправу темноте и холоду, инею и снегу, сухим жёлтым листьям и морозящему дождю, грустным песням и желанием к поеданию мандаринов, или черному чаю, что согреет зимой. Сразу хочется больше вязанных вещей и объятий, тёплых ванн с пеной и сна под двумя одеялами, хочется укутываться в клетчатый плед и смотреть старые фильмы, в которых рекламы меньше, а юмор качественнее, любовь — искреннее.       Никогда не понимал, почему любовь обязательно проявляется в сексе? Почему персонажи сериалов точно должны трахнуться, иначе не считается, что они встречаются друг с другом? Разве не вышеназванное любовь? Делить тепло на двоих, укутывать во время сна, прятать от кошмаров и защищать, одним появлениям вызывать улыбку, плохо целоваться — но при этом целоваться лучше всех, прятать партнёра в своём свитере, когда особо плохо, побеждать расстояние, заглушать его смех сердцебиением, и любить. Любить, пока не стало поздно, любить, пока живы, любить, пока мы это можем. Эх.       Даня с некой печалью осматривает пейзаж парка, который переходит, чтобы быстрее очутиться дома: почти догола выстриженная трава, как головы парней в армии, кусты в виде квадратов и прямоугольников, высокие берёзы, которые почему-то намекают на присутствие маньяков. Так-так. Деревянные лавки вдоль дорог, причём дороги две, разделённые меж собой несколькими метрами и растительностью клумб, которая проявит всю свою красоту только к середине весны.       Удивительно, что в такой вечер не гуляют — хоть не тепло, но пока светло, пока нет снега и слякоти, хотя оправдание есть — будние дни, все работают, взрослым не до прогулок, дети предпочитают более тёплые места. Нет, позади Иванова люди, есть человек на «противоположной стороне», сидит, уткнувшись в книгу, остались же ещё такие благонравные люди, значит, есть у человечества надежда. В паре метров от Дани лавка занята двумя молодыми людьми, один, опираясь на колени, курит, второй, откинувшись на спину, наблюдает за чем-то в стороне. Малой не обращает внимание, шагая дальше, желая быстрее прибежать домой — игнорируя вибрацию в телефоне, брат терроризирует его звонками от библиотеки, а слышать его вовсе не хочется. И каждый раз он приносит проблемы, потому как, подходя к выходу из парка, заяц таки достаёт из кармана телефон, замечая двадцать семь пропущенных и, мягко сказать, хреняя, ибо дома спокойного сна ему не ждать. Он врезается в кого-то, роняя телефон, начинает моментально извиняться и тянется к гаджету, но бессмысленно. Светловолосый выдыхает, загружаясь сильнее, представляя что с ним будет дома, за то, что хватило наглости игнорировать Ивана, плохо же малышу потом будет. Хм?       Приятный хруст… Но под ногами же… Нет травы.       Даня распахивает веки, рассматривая то, чего понять ему в первое время не дано: носок черной обуви с отблеском света на экране его телефона, экран которого в жопу, ребят, скажу — просто в жопу, глубокую и беспросветную. Даня так и держит двумя пальцами уже бесполезный прибор, ибо максимум, что теперь им можно сделать — так это расцарапать кому-нибудь лицо. — Ч-что вы? — и цепенеет, видя перед собой шрамированное лицо.       Это же тот упырь, точнее, псина, только без маски, который отвез его когда-то в отель к спонсору, и разговаривал с Джеком, Даня бы побежал, честно, да его шрам парня напугал: у него от правой стороны щеки тянется улыбка, но не как у Джокера, не к уху, а к глазу. И Иванов представляет, кто подарил ему эту вечную радость на лице. — С-с-с-кучал? — мелкий с сожалеющим видом медленно качает подбородком.       Он хочет дёрнуться назад, как взгляд Яна упирается за его спину, и заяц почти поворачивается, чтобы начать движение, влетая в чужую грудь. — Красавица, ты же помнишь меня?       Три вещи, которые осознает Даня, прежде чем отключиться — бьют его токером, в шею секунд семь, чтобы он сказал действительности «сладких снов, второе — это тот самый парень, который поджидал его в школе вместе с Джеком, второй нападавший, последнее — у этого парня страшные шрамы на шее и безумно-очаровательные сиреневые глаза. Ну, а теперь, действительно сладких снов.

Loading… ████████[][]

      Резким рывком предназначение глаз становится доступным. Малыш хмурится, прикрывая веки, медленно двигая головой — не отворачиваясь или поворачиваясь, использует только шею, но без толку, все равно не поймёт, где находится. Разум гудит, то ли проснуться и попытаться выбраться, то ли поспать ещё немного, пряча реакцию в забвении. Он действительно похож на котёнка с таким выражением лица: беззащитности и вечной нехватки сна. Что же служит причиной недовольства Дани? Багрово-алые тона со всех сторон. Поначалу зайка не осознаёт, где вообще и что, практически весь интерьер состоит из мебели красных цветов, а красный — оттенок раздражения. Хуй тебе, а не осмотреться, новым движением откуда-то сзади Иванову становится легче дышать, но перед этим он поперхнулся, откашливаясь и выпуская изо рта, кхм, что-то вместе с слюнной нитью, что тут же соединяет губы старшего и его ключицы. Он дышит так, точно собирается чихнуть, пытается обернуться, но увы, не может, и постепенно начиная приходить в себя, наконец доходит — в помещении он не один. Данное изделие окончательно снимают с его шеи, надевая что-то другое, более тугое, но не до боли или асфиксии, хотя разум зайки слишком расплывчат, чтобы сейчас обращать внимание на детали прикосновений. — Хуже ребёнка, — несколько шагов и некто подходит к нему, вытирая большим пальцем подбородок Дани, выражает недовольство, пока зайка отчаянно пытается очнуться и хотя бы смочь поднять взгляд на похитителя.       Словно одурманенный крепким алкоголем для богатых седых мужчин, он забывает момент похищения, забывает кто и как, и, так и не стремясь посмотреть на ублюдка, потому что голос не Вани, значит, не выбраться, значит опаснее, значит это вообще ёбнутый псих, ибо только в край ненормальный человек осмелиться пойти против шатена. Такой же зверь? Кто же ты? Нет-нет, Даня категорически отказывается взглянуть на неадеквата, он, наверно, впервые не хочет решить задачу — высчитать какова вероятность в процентах выйти ему отсюда, если не нетронутым, то хотя бы живым. Только дышит, дышит-дышит-дышит, стараясь отвлечь внимание и ускорить время таким занятием.       Похититель осматривает его лицо, подняв за подбородок, и малой все ещё не реагирует, лишь дышит, этого, видимо, достаточно, потому как парня оставляют в тишине полчаса. Шея постепенно ноет сильнее — отчего и плюс, боль заставляет сознание проснуться. Даня открывает глаза, понимая, что красный цвет ему не мерещился сквозь сжатые веки — он везде, настолько много, что кажется, что алое освещение можно потрогать. Большая комната, абсолютно вся в оттенках алого и багрового, коричневого и красного, таки разит от всего агрессией. Впереди зайки двойная дверь, один вход-один выход, ни одного окна или вентиляции, будто в подвале. Несколько комодов с позолоченными ручками, что в них неизвестно, на них ткань и некие предметы, верёвки и… Даня не понял, но вы поняли. С другой стены прибито несколько вешалок, на них пара верёвок и наручников, большая часть свободная, но хуже всего — под этими «полками» находится стеклянный туалетный столик, на котором покоится серебряный поднос с окровавленными бинтами, скальпели, ножи, какая-то черная палка, тонкая, схожая со стеком, но больно короткая для него. Пара флаконов с прозрачными жидкостями, похожее на перекись водорода и ещё что-то, что Даня не может разглядеть. Кстати, о самом Дане. Пиджак и свитер чудесным образом растворились, стоит в белой рубашке, штанах и обуви, на том спасибо. Руки закреплены к потолку крепкой такой цепью, не сказать, что наручники, прямо два больших браслета в десяток сантиметров, что прячут больше, чем половину предплечий зайки, они перекрещены на уровне запястий, высвободится из таких можно только с помощью ключа, либо пилы, либо мастера. На ногах что-то по типу наручников, только вместо цепи — палка, что не позволяет сдвинуть ноги или вообще как-либо изменить расстояние между ними. Заебись классно в библиотеке подремал, вообще жалеть не о чем, приключения мечты в семнадцать. Ещё минут десять так простояв, подёргав руками, как будто способен забрать запястья из железных оков, попробовал на них подняться — но тут прикованные ноги не дали, Ваня, что ли, прикалывается? Что ещё за БДСМ? — Извини, задержался, — запыхавшись, ну здравствуй.       Джек входит в комнату, вытирая руки темной тканью, только, жалко запёкшуюся кровь на предплечьях сухой тряпкой не ототрёшь, он смазывает жидкостью из бутылочки на стеклянном столе, достигнув желаемого результата о чистоте. На штанах что-то оттирает, на груди — кроме длинного тёмного кардигана на нем ничего нет. У Дани поднимется бровь — почему только сейчас окончательно доходит, что Ян — псина бледного, причём, по словам Тени, самая, что ни наесть, верная и преданная хозяину. — Хорошо себя чувствуешь? — подошёл, мягко прикладывает руку к шее.       Также слабо тычет большим в подбородок, наклоняясь и осматривая горло парня и выступающий кадык, осторожно задев его, затем смотрит в глаза. Малой настолько шокирован осознанием, что сказать ничего не решается. Похититель странно дышит: выдыхает гораздо громче и дольше, кажется, будто его терпение заканчивается, и он сейчас накинется, но нет, стоит без наглых слов и движений, стоит и ждёт. Даня попытался отвернуться, прижать подбородок к плечу, но мягкие подушки двух пальцев не позволяют ему сделать задуманного, хоть и еле ощутимыми прикосновениями, всё-таки контролируют малыша. Поверить тяжело, этот человек его от брата-садиста укрывал, уроки о самозащите преподавал, катал на байке и всячески поддерживал, и сейчас проверяет надёжность его наручников: — Не жмёт? — обходя, чтобы и со спины Дани проверить закрепление, — кот, воды полный рот? Чего молчишь? — вздох.       Говорит тёплым голосом, будто встреча двух добрых друзей, его эмоции, Боже, сухие губы складываются в невинную улыбку, что словно старается успокоить, брови слегка домиком, но глаза, ни капли человечности. — Да пошёл ты, — прыснув. — Уже лучше. Тон только поубавь, Вани здесь нет, — встречаясь с острыми глазами из-за спины.       Даня сначала хочет сказать что-то типа «ну пиздец тебе», потому что знает, брюнет итак его недолюбливает, а за такое реально по полу размажет, и это в лучшем случае; если Иванов Ариэль готов из-за касания всех пальцев лишить, то от Джека и костей не останется, шатен на нем отыграется, за все его погрешности и похищения. — Что, не рад меня видеть? Я ведь так скучал, — ложась на левое плечо подбородком и улыбаясь, Даня опускает его, чтобы сбросить чужую голову с себя. — Вспоминал пару раз. Но не скучал, — улыбается в ответ, так сладко, что от диабета помереть можно, — ненавижу лицемеров, особенно тех, кто добродетелям прикидывается. Сходи-ка к чёрту, Джек.       Зайке моментально приходится зашипеть, потому как длинные белые пальцы впиваются в его затылок, оттягивая с такой силой, будто хочет проверить, может ли побрить его вручную, без ножниц или машинки для бритья. Из-за своего роста поганке приходится согнуться, дабы прижаться грудью и губами к ушку, опаляя, отчего то скоротечно краснеет. — Что же мне делать с непослушным котом, — отстранять, Даня вздрагивает, — что же делать.       Поганка обходит его, вставая впереди, как перед врагом, хотя лицо вроде спокойное, хотя малой давно понял, что перед ним психопатия, и опираться на мимику Джека есть поступок дурака или бессмертного. — Джек, послушай, — названный чуть поворачивает голову вправо, — ты же прекрасно понимаешь, — опустив голову, закрывает глаза, выдавая слова как выученный стишок, — что когда Ваня узнает об этом, он придёт в дичайшую ярость, причём достанется нам обоим. Я могу взять всю вину на себя, скажу ему, что загулялся, ты будешь не причастен, я…       Если бы белые пальцы не врезались в чужую белую щеку, то Даня, скорее всего, закончил бы свою инструкцию по технике безопасности о брюнете. Мудак ударяет так сильно, что разбивает губу, заяц не успевает сглотнуть и капля крови соскальзывает по подбородку, отчего поганка вдыхает сквозь рот. — Попечителей я не просил, — сквозь зубы, с презрением.       Он как-то слишком торопливо обходит Иванова справа, следя за плечами невинного, который выгибается, пытаясь повернуться за парнем, но из-за наручников ничего не получается. Дыхание ударяется в рыжие кудряшки, и Даня замирает, понимает, что вырываться сейчас бесполезно, хотя присутствие Джека за спиной вынуждает его задрожать. Он буквально чувствуют чужую горячую грудь своими лопатками — бледный заглядывает под горловину рубашки, смотря на позвонки малыша, как будто проверяя, если они вообще. В итоге, старший прижимается, отчего светлый дёргается, замечая, как наглые руки тянутся к пуговицам, раскрывая одну за другой. Джек так сосредоточен, что, наверное, если бы малой и сказал что-либо, то он Иванова на месте распорол. Даня мычит, когда поганка задирает белую футболку, улыбнувшись, словно обрадовался каким-то своим ожиданиям от зайки, которые остаются нераскрытыми: — Ты чего такой горячий, — о температуре тела, — кот? Ваня тебя обделил поцелуями, да?       Малой резко отворачивается, смотрит вперёд, сразу поняв, к чему Джек ведёт. Его это вроде как немного ошпаривает, потому что он отходит и возится с чем-то за спиной, пока младший отчаянно пытается придумать, как прикрыть грудь. «Прикрыть грудь» — от этой фразы у Дани в голове плывёт, он же не девушка, краснеет гуще, не замечая, как перед ним встаёт змей. — Иланг вязкий, — странная стекляшка странной формы в длинных пальцах, — либо ты сам, либо я помогу. — Я не буду, не буду этого делать! — качнувшись на руках. — Как милый, кот, и капли не оставишь.       Заяц только и видит, как парень поднимает эту красную жидкость над головой, впуская ее в рот, моментально зажмуриваясь и касаясь плечом подбородка, даже думать не хочется, что это такое, но ничего хорошего можно не ждать. Когда пальцы Джека вдруг касаются паха, малой резко поворачивается к нему, на чем и совершает ошибку, потому как старший улыбается, надавливая на щёки невинного, припадая к губам. Даже учитывая сжатые губы, густая сладкая жидкость находит себе путь и касается языка, поганка сжимает пах сильнее, и мелкий не сдерживается, открывая рот, отчего иланг поступает в рот куда быстрее. Он полусладкий, полу-безвкусный, но если перебрать с дозировкой, то можно, наверное, отравиться, если пол ведра выпить. — Глотай, — сплёвывая остатки смазки вместе со слюной в чужой ротик.       Удерживает его с поднятой головой ровно столько, сколько понадобилось, чтобы сглотнуть всю смазку, проблема в том, что вещество настолько вязкое и сладкое, что рвотный рефлекс вызвать невозможно. — Вы оба ублюдки! — дышит часто. Чем напоминает фильм ужасов, где жертва, поняв, что грань, конец, начинает обвинять и поливать дерьмом всех и вся, перед тем как её прикончат. Даня, конечно, не такой, но терпеть такое изо дня в день качнёт психику любому. — Чт-о Ваня, что т-ты, метите меня будто собаки! Почему… — отклоняет голову назад, всхлипывая, — почему именно я?       Не сказать, что слушателя этого забавляет, даже брови домиком гнёт, качая головой, как соглашаясь, не выпускает пшеничной головы из рук, отпустив пах наконец, касаясь его рядом с рёбрами — мягко, придерживая. — Тише, кот, тише, — ласково так, как к любовнику, — если ты так жаждешь, я объясню тебе, — скажу просто и понятно для всех: Дане не до чего. — Видишь ли, котёнок, когда ты пускаешь кому-то кровь, ее изумительный запах становится доступен не только тебе. И многие идут на него.       Запах медикаментов становится чрезмерно ярким, что почти режет обоняние, но при этом избегает того фактора, когда хочется отвернуться и спрятать нос. Джек будто только что вернулся из аптеки, где лечил горло леденцами мяты и лимона, и теперь собирается вылечить ребёнка, но другим способом, и точно не его глотку. — Ты… — Некоторые — чтобы распространить, другие — убрать. Основным умением и главным развлечением Вани является садизм. Но не результат подобной активности.       Нужно остановить все это. В голове пустота вперемешку со страхом, что так выдаёт себя по учащённому дыханию и пульсирующим венам, ни одного более-менее приемлемого плана побега, даже пары его пунктов нет. Это то чувство, когда тебя спрашивают о чём-либо серьёзном, а ты тупо открываешь рот, вообще не зная, что сказать. — Джек прошу тебя, — отчаявшись.       Тот отчего-то ухмыляется, как дожидаясь, перестав принимать участие в диалоге, улыбается и вцепляется губами в ключицу, опаляя, на что малой рвано вдыхает, не понимая, почему вдруг так горячо. Во рту ещё сладко, но это лучше, чем солоноватый вкус крови от разбитой губы — Джек поднимается, чтобы поцеловать его в подбородок, слизать плазму. Затем он снова опускается, к груди, целуя между, отчего Даня уже просто закрывает глаза и вдыхает, чуть приподнимаясь на руках. Бледный нагло вбирает кожу, терроризируя губами ребра, пресс напрягается, и малой дёргает ногой, стоит старшему огладить мышцы торса. Иванов не понимает, почему его так штырит от чужих поцелуев, особенно от человека, который избил его в прошлый раз, но кажется, ему уже похуй — Ваня доигрался, убедил парня в том, что тот игрушка, заяц и не сопротивляется, когда другой мужчина решает поиграться. Этот другой мужчина опускается на одно колено, целуя вниз живота, смотря исподлобья на мальчика, который закрыл глаза, дышит тяжело и стоит только благодаря наручникам. Он не просыпается, когда ремень, пуговица и ширинка расслабляются, почти отключаясь от горячего дыхания на причинном месте, Даню трясёт, когда Джек сжимает внутреннюю сторону бедра с силой, что останутся следы. — Джек, не надо, — замечая оскал. — Что, «не надо»? Из тебя предэякулят течет, — мажет языком по стволу, выводя вены до головки.       Даня кашляет, чуть ли не подпрыгивая, задирает голову, отодвигая таз, чтобы после выдохнуть — поганка встаёт, отходя. Ваня его точно убьёт, все пальцы выдернет, руки переломает, нет, им обоим, начнёт с Джека, каждый сосуд из него достанет, скормит его же псам, и только после зайкой займётся, сначала трахнет во всех позах Камасутры, а потом уже и отомстить кровью. — Ваня нас прикончит, — смотря в потолок, всхлипывает.       Джек снова опускает на коленях, зачем-то нажав себе на щеку: — Ты больше никогда его не увидишь, — и заяц выкрикивает, потому как до жути холодный рот насаживается на горячую твёрдую плоть.       Иланг настолько дурманит разум, что светлый не особо разбирает слова Джека, если и слышит, свои собственные тоже иногда звучат чужим голосом; парень стонет, закусив губу, смотрит вниз, как тыкается старшему в щеку, холодную, но мягкую и приятную, что бедра автоматически трясутся. Джек заглатывает до конца с причмокиваем, что у младшего глаза к небу, после отстраняется, вызвав долгий выдох, также медленно поднимаясь губами к шее мальчика, ославляя за собой дорожки воды — лёд в рот взял, судя по ощущениям. Последний быстро ведёт языком неровную линию по ширинке, коснувшись низа живота, замедляется, закрыв глаза, словно сам утоляет зудящую жажду, затем поднимается выше, мазнув по солнышку — до самой шеи и кадыка, с причмокиванием отстраняясь. Дойдя до шеи, Даня мгновенно поднимает голову вверх, только бы не достал до губ, следовательно, не было поцелуя, но Джек, хвала небесам, пока не стремится поцеловать малыша. Он обеими руками удерживает зайку в таком положении с поднятым подбородком, смотря на губы, приоткрывает рот, выпуская оттуда несколько капель на личико светловолосого. Указательным достаёт из щеки совсем маленький, сплавившийся физиологической теплотой человека, кусок прозрачного льда и грубо вдавливает его малышу, зажав ему рот рукой. После, малой не станет отказывается, чтобы разбавить хоть немного той сладости от смазки. У бледного рот и подбородок мокрый, слюна и вода по шее и груди стекает, сам он улыбается, наклоняясь к левому плечу Дани. Поганка опускается к шее, проходясь по широкой мышце змеиным — острым языком, внимательно наблюдает за эмоциями Дани, облизывая его нижнюю челюсть с правой стороны. Малыш мычит, то ли просит остановиться, то ли воздуха ему не хватает, признаться, Джеку нравится. Мокрая рука касается паха, начиная массировать от основания, и малой чуть ли не толкается в чужую кисть, скользя по холодной смазке, давясь мычанием. — Мурлыкаешь, кот? — заглядывая в глаза. — Ты целовался хотя бы? — заяц закатывает глаза, затем закрывая их, мгновенной возвращаясь назад, когда старший сильнее сжимает пальцы, чтобы ответил. — С одноклассницей! С одноклассницей, — последнее шёпотом. — А братик твой? — если не считать облизывание и краткие чмоки, то не было.       Джек берет его за пшеничный затылок, заставляя смотреть на себя, сфокусирован, малой кратко мотает головой в знак отказа, у него ресницы дрожат, а лёгким воздуха не хватает от пальцев бледного, какой диалог вообще. Последний пускает два пальца в раскрытый рот, надавив на язык, после вытащив, слизывая, и нижнюю облизнув от чужой слюны, как пробуя. Малого как вибрацией в кровеносную систему, почти трясётся, но руки Джека и наручники контролируют. — Блять, Даня. — поганка поднимает его голову, сам горбится, скалится, пока мальчик стонет ему в рот, — я научу тебя.       И впивается, крадя второй поцелуй. У Джека губы холодные, мокрые от воды, подбородок острый, но гладкий, выбритый, только губы покалывает от того, как кольца пирсинга зажимают нежную кожу, малой мычит. Он плавно и даже как-то слишком мягко сминает сначала нижнюю, потом верхнюю, и, если бы у Дани были свободны руки, то он бы вцепился за плечи — левая кисть бледного сжимает предплечье ближе к запястью пойманного, пока второй надавливает на уздечку. Младший открывает рот шире, и этого более чем достаточно, чтобы язык скользнул внутрь, касаясь нёба, касаясь внутренней стороны зубов и середины языка, разделяя вкус иланга, и мелкий стонет, стонет и мычит, потому что задыхается: поганка отстраняется, целуя подбородок, Даня только глубоко берет кислород, после поворачиваясь обратно в сторону рта, и Джек ухмыляется, облизывая кадык, вбирая его и до боли посасывая, Иванов вскрикивает от ощущений, режущих, оставляющих следы. Он мажет по шее слюной, плавно к челюсти, вбирая до засоса, только после к губам, кивая, потому как Даня уже ждёт с приоткрытыми губами. — Высунь язык, — тихий приказ, который выполняется минимально, Даня только кончик высовывает.       Но для манипуляции этого достаточно, Джек сначала скользит по верхней губе, после касаясь языка своим, вбирая и слабо посасывая, если приложить чуть больше силы, чем следует, то парню будет больно. Даню бьёт как от электрошока, отдавая во все тело, когда старший поднимает кисть, измазанную в семени, улыбаясь, после вытирая его об штанину зайки, тот этого не замечает. Точнее, пока не в состоянии заметить. — Что ты дал мне, — вытягивается на руках в который раз, — что это?       Джек усмехается, вылизывая челюсть мальчика, так ласково, так старательно, как будто кот возлюбленного, придерживая его то за шею, то за щеку, чтобы до всех участков языком достать. Старший скользнул бедром между чужих ног, насаживая малыша на своё, заставляя ёрзать, поганка губу прикусывает, видя, как от малейшего прикосновения малого колотит не по-детски. — Даже жаль тебя, — игнорируя заданный вопрос. — Не ври, — шипит. — Ладно. Мне нравится, — он улыбается, без безумства, что вызывает больше жути — сознается в том, чего другие постыдились бы.       Конечно же, псих усмехнулся, чего от него и ожидалось. Это даже немного радует, он становится предсказуемым, скоро и слабые места будет нетрудно определить. — Ай! Ван-ня, — на выдохе. Обречён, он не ошибся, не перепутал, просто уточнил, что названного рядом нет.       Указательным пальцем другой руки он надавливает на нижнюю губу малыша, требуя прохода, но Даня, строптивый мальчик, сжимает челюсти, не пропуская его в рот, пытается отвернуться. За что получает. Его одёргивают за волосы, и машинально приоткрыв рот на выдохе, палец все же проникает в него. Первые две фаланги лежат на нижней челюсти и языке, заяц ничего не делает и делать не собирается, во-первых, иди нахуй, во-вторых, иди нахуй не дождёшься. Тогда поганка надавливает, вынуждает приоткрыть рот, дышать через него. Язык таки проводит по пальцу, когда тот выскальзывает, сплёвывает в приоткрытый рот. Резко два пальца, указательный и средний, входят полностью, вынуждая зайку задрать голову и замычать, вызывая улыбку удовлетворения парня рядом: — Усвоим пару правил, м? — грубо двигает пальцами, отчего малыш не-до-кашляет, никак-не дают. — Первое — мои люди обращаются ко мне на «вы». Второе — если путаешь моё имя, просто называй меня Господином. И тебе легче, и мне приятно. — Кончик указательного давит слишком глубоко, следует рвотный позыв, пора заканчивать сие развлечение, — несложно, правда?       Он наклоняется, приблизившись, и Даня отвечает, зная, что в голове у поганки; младший не дёргается, когда к его щеке прикладывается холодная сухая ладонь, пока садист ухмыляется, смотря за реакцией. Чтобы не вырвался, зайца держат с двух сторон, бледный мажет языком по губам, скользнув внутрь и Даня вздыхает от привкуса собственной крови. Джек впивается сильнее, за что и получает — его кусают, довольно больно, чтобы отстранить. — Без насилия ты не можешь, не так ли? Чокнутый мазохист, — с улыбкой.       Названный обходит Даню, занимая позицию за его спиной, и пока зайка хмурится, судорожно пытаясь придумать способ высвободится, пока сознание окончательно не оставило малыша поганка с явным отвращением рассматривает чужую нетронутую спину. — Это «стек», — коснувшись хлыстом левого плеча, — я вас познакомлю.       На конце чудного прибора, на тёмном квадрате хлыста выступают два едва заметных лезвия, которых Даня не видит благодаря положению. Зато почувствует.       Три шага, какие-то движения позади и билингв стоит у спины Дани на расстоянии полуметра со стеком, скажем, не для новичков, прицеливаясь. Малыш же не в курсе, что произойдёт, что за деяние за его спиной, все надеется на снисхождение и дееспособность поганки.       Плохие псы кусаются. Плохие псы — непокорные Джеку.       Удар заставляет зайку выгнуться, сжать кулаки и издать протяжно-быстрое мычание, широко распахнув глаза. Такая игрушка, слова кисть в руках умелого художника, создаёт шедевр из боли и наслаждения: один удар — две прямые линии, параллельные друг другу, постепенно они вспухают и краснеют, если повторять их на одном участке кожи точно появится синяки-царапины, что спустя несколько часов яркими пигментами бурого и фиолетового проявят себя на теле жертвы. Результат работы довольно долгоиграющий, смотря какую силу использовать при нанесении ударов, важно только уметь видеть грань, когда стоит остановиться, чтобы не поранить партнёра.       Джек без сожаления продолжает.       Эти полоски, что разом появляются на спине, каждый новый удар заставляет выгибаться и кусать губы, смысл просить об помиловании, когда на девяносто девять восьмых процента уверен, что его тебе не дадут? Бесполезно даже пытаться. Терпимо до того момента, когда Джек очередным ударом попадает туда, где стек уже успел побывать, ощущение такое, будто на твоей коже крестиком вышивают, малыш вскрикивает, затем прикусывая губу до крови за несдержанность, он ведь четко запомнил слова о том, что Джеку всласть вслушиваться в скулёж и мольбы Иванова.       Но тут же следующий удар по месту, где аналогично удар уже был. Быстро же он… Рисует.

Loading… █████████[]

      Только благодаря наручникам, соединённым с потолком крепкой серебренной цепью и тому, что Даня все же малыш, то бишь вес невелик, он стоит — обмякшими ногами, наклонился вперёд опустив голову и, насколько позволено, запястья, сгорбившись, пускает по лицу и шее блестящие слезы, смешанные со слюной. Ублюдок-мучитель аккуратно прикасается к одной из багровых линий, разглядывая ее, будто видит человеческую кровь первый раз в своей жизни, опять же, без какой-либо эмоции на лице. Стек с окровавленным окончанием валяется у ног, не являясь боле пригодным в играх поганки. Играх. Пытках.       Эта картина, творение на спине Дани, не могу, она восхитительна: множество горизонтальных линий, разбросанных от крыльев до таза зайки, вспухшие и красные, плавно переходящие в синий оттенок, по некоторым стекают одна-две капли крови, маленькие, но все же выпущенные на свет из капилляров под кожей. Стеки не способны открыть кожу, как пакет, но клыки — на большей части спины, особенно лопатках и позвоночнике разбросаны овальные укусы, позволившие пустить плазму, как вино. Пальцы забираются меж светлых прядей, оттягивая, пока старший поднимается, почти укладываясь на левое плечо жертвы — запах красного молока становится более резким, но это не смущает садиста. Названный сейчас выглядит, будто объелся варенья из чужой крови — смазанное вещество украшает кончик его носа и рот. Как выяснилось, с хлыстом он тоже не закончил. Как по щелчку, новый удар, сильный, падает на плечо и ключицу с правой стороны, хороший, кожа тут же вспухает и краснеет, точнее кровь под ней, сам же синяк выглядит так, будто Даня его расчесал. Последний лишь морщится и скулит, не в силах открыть глаза, просто подчиняется, позволяя Джеку развлекаться. Тот наклоняется, облизывая новоприобретённую гематому, нет, он вылизывает ее, отчего Даня шипит, ведь обычно для облегчения боли на рану кладут что-нибудь холодное, а тут ее увлажняют горячим языком, только укусив, Даня не сдерживается: вскрикивает. — Ваня, Ваня, — тихим, высоким голосом передразнивает, — где же ты, где? — а затем с силой впивается в ранения зубами, заставляя парня под захныкать и выгнуться.       Тонкие пальцы билингва проходятся по следам псих все смеётся. Невинный малыш с внешностью ангела, о, как ему не повезло с этим: худые бедра цвета лепестков ванили, кажется, с ее изумительным вкусом, талия, будто выращенная корсетом, а на ней — от низа живота до груди вместо каких-то там кубиков, словно разрезом — тонкая линия, что так и звала пройтись пальцами, прикоснуться, дотронуться губами, и искусать, искусать, искусать… Пометить мальчика, сделать собственностью, чтобы больше никто им не любовался, чтобы никто не смел. И сейчас наш ангел, связанный по рукам грубыми верёвками, что удерживают его в стоячем, неизменном положении, до боли прикусывает нижнюю губу, пытаясь заткнуть себя — заглушить шипящее скуление, вместо него пуская ручей блестящих слез по столь прекрасному лицу. Это убийственно, хуже героина — стоит раз увидеть его плачущим, и вы больше не сможете без этого, без его слез, без вида на его покрасневшее лицо, брови домиком, жалостливый взгляд и часто шмыгающий нос, сжатые губы и тихие, еле слышные просьбы остановиться. Только вот, будет он плакать от оргазма или же боли, решать, увы, не ему, а тому, кто держит поводок его ошейника. К сожалению, сейчас это спонсор — псих с безумной улыбкой и садистскими наклонностями. — Ты ведь натурал и девственник, да? Был? — игнорирует. — Разве может девственник традиционной ориентации быть настолько идеально выбритым? — Пальцы рядом с ремнём штанов. — М?       Джек обходит его, отбросив стек в сторону, дабы стоять без оружия, на ковёр его откинул. — Замолчи, — светловолосый отворачивается, дабы скрыть смущение.       Ублюдок улыбается, для него все это ребячество, так, детские игры, несомненно эмоции и слова малыша смешат его, но при этом — опасность — скулёж также возбуждает. Джек проводит рукой от низа живота до груди, останавливаясь на ней, смотрит на раненую ключицу и вдыхает, улыбаясь шире, безумнее. — Котёнок… Тебя разве не предупреждали, — и как сожмёт чувствительное место двумя пальцами, что Даня аж давится воздухом, поднимаясь на носочки в попытке отойти, увернуться, — что следует тщательно обдумывать, что и кому говорить? — Отпус-ти!.. — ах, выгибается. — Ладно, — кх, первый, кто просьбу выполняет.       Джек поднимает руки перед лицом, как пойманный, не переставая улыбаться, заводит рукой за спину, кажется, доставая что-то из заднего кармана, предмет названия и предназначения которого малыш и не догадывается, точнее, вообще не может его чётко рассмотреть из-за слез и усталости. Угу. Две миниатюрные прищепки на серебристой цепи. Так стоп. — Довести тебя? — щёлк. Заяц вскакивает, задирая голову, задыхаясь, зрачки уменьшаются от новых болевых ощущений, физиология его тела, наоборот, в какой-то момент оборачивается вспять и пробуждает что-то внутри, что выключает способность плакать, заменяя ее способностью мычать. Щелк.       Джек отстраняется, сначала смотрит на проделанную работу с грудью малыша, затем на его лицо, как по щелчку ловя нечто и тут же замирая, заворожённый этим. Хм? Если раньше в его взгляде читалось только недовольство и малое наслаждение от доминирования, очень малое, то сейчас он, мягко сказать, заинтересован на все сто процентов, прямо глаз не сводит, немного хмурясь. Неужели только дошло? Даня — ходячая прелесть с гордым характером и стройными бёдрами, весь такой идеальный и послушный, но только не с тобой. Вероятно, Ваню он этим так и раздражал, что тот в один день не стерпел и набросился, долгими пытками добиваясь желанного результата — покорности, послушания. Но ведь заяц не настолько строптив и дерзок, нет, все же причина в другом: — Так вот чем ты заводишь, — приблизившись, поднимает его лицо руками и без смущения проникает бедром меж его, проезжаясь по чужому паху, заставляя сильнее смущаться, — изврат, — сказал человек, давно потерявший рассудок, — тебя все это возбуждает, да?       Всхлипывая, Даня кусает себя за нижнюю губу, не отрываясь от ликующих глаз Джека, кто находит столько неописуемого наслаждения в страданиях зайки. Он активнее двигает бедром, почти трёт его об чужой пах, вынуждая малыша выгибаться и подтягивается на руках, насколько хватает сил, чтобы избежать, признаться, мастурбации. — Не-т! — вскрикнув, отклоняет голову назад, закатывая глаза, пытаясь тупо сдержаться, очень-очень сдержаться.       Ему не в удовольствие нагибаться под собственную физиологию, но против матушки-природы не попрёшь — это все равно что съесть конфету и запить её крепким кофе, конечно же оно покажется вам горьким, даже если его подсластили. Тут тоже самое, только в другом ракурсе — зайку пытали болью, сейчас и рукопожатие он ощутит, как самое ни на есть прямое олицетворение нежности. — Ваня тебя не целует, хотя тебе это так нравится? — секундного воспоминания хватает, чтобы по комнате раздалось приглушенное мычание зайки, — не балует этим, знаю. Тогда давай я тебя испорчу, — снова.       Звериный оскал, заметив который Даня закрывает глаза, он соглашается, потому что понимает — что если билингв таки поцелует его, заяц отключится, а там уже будет неважно, кто и куда. Джек пальцами надавливает на нижнюю челюсть, открывая его рот, высовывает острый язык, ещё немного —… — Г-господин! — по сценарию жанра, гы.       Поганка все ещё держит его рот открытым, поэтому Даня выдыхает ему в руку, чувствуя этот резкий запах таблеток. Он пытается отдышаться, не открывая глаз, оставим его, последим за ситуацией: Джек замер, повернувшись в профиль смотрит презирающим взглядом вертикального зрачка на пса, довольно невоспитанного, видимо. — Там-м посторонние! Их много! — угу-м, задыхается, походу бежал, дабы оповестить хозяина о вторжении. — Какое мне дело? Выпустите на людей Иванов собак и дело с концом, — возвращается к зайчику. — Это не Ваня! Это люди вашего брата! Он скоро прибудет! — Что?       Джека подменяют — потеряв ухмылочку, он одёргивает скользнувший кардиган, отпускает Даню и быстрым шагом приближается к псу, спрашивая его о чём-то, что малыш, к сожалению, не слышит. Он не знает, сколько они говорили, теряет это время в недрах памяти, более-менее просыпается только к концу их диалога: — Меня не будет около десяти минут. Проследи, чтобы он не отключился.       . . . — Даня! — тормошат, ну отстаньте, — Даня! Иванов, блять! — Названный мычит, падая лбом кому-то на грудь. — Если ты немедленно не приложишь малейших усилий для того, чтобы проснуться, я тебя тут оставлю, клянусь!       Щелчок — Даня, не в силах устоять, падает в руки спасителю, который продолжает трясти его. — Ну все, проспал! — рывком он срывает прищепки с груди, отчего зайка взвизгивает, пуская слезу по красному личику. — Я не хочу, правда! Отпустите!.. — Да не ной ты. Я от Вани, слушай и запоминай, у нас максимум пять минут: особняк метров сорок, и нам надо их пересечь, — тянет на себя, к выходу, попутно накинув рубашку на спину, — если кто-то нас остановит, чтобы от тебя ни слова, усёк? — мычание ответом. — Я проведу тебя к Ване, дальше сами разберётесь, пошли.       . . .       Из-за слез описать дом невозможно — много красных и бежевых оттенков, высокий потолок и колонны, алый ковёр под ногами, какие-то люди, вопросы которых Даня не запоминал и не отвечал, как ему и велели. Ему вообще не до обстановки вокруг — как бы дойти до забора, а там уже можно будет хотя бы открыть глаза и порассуждать о том, какие лекарства принять, чтобы полегчало — восстановить дыхание от ударов, перебинтовать спину, точнее мясо, смешанное с кожей и кровью, по ощущениям именно это сейчас у Иванова вместо спины, выпить снотворного и наконец заснуть, закончить этот день, а завтра утром алкоголем, да чем угодно, вычеркнуть его навсегда из своей памяти. Главное — выйти из особняка. С трудом передвигая ноги, большая часть движения которых выполняется только благодаря посторонней поддержке, он все-таки медленно, но сбегает.       Блять.       Время на отдышку дано всплывшей темной фигурой из ниоткуда, с грубым и шипящим голосом и какими-то замечаниями, которые отрицал неизвестный спаситель, удерживая малыша, дабы тот не упал. — Он разрешил? — руки незнакомца складываются на груди, на запястье одной из них падает прядь черных волос — от последнего Даня вздрагивает, но вовремя вспоминает, что у их повелителя немного другая причёска. — Да, не мешай, отойди!       Послышался недовольный выдох, но ублюдок с места не сдвинулся. Времени нет, а спаситель смелый — стукнув его плечом, потащил Даню дальше. — Ваня, это пиздец, — отдавая едва стоящего мальчика в руки брату, — давай больше без такой хуйни.       В обоняние бьёт мята, настолько сильно, что почти слезы прошибает, крепкие руки обнимают малыша, и он кутается в них, как в теплом одеяле, потому что однажды уже было схожее — удар Петрова и грудь Ивана. — Ва-ня, — называя, как проверяет, тот сильнее сжимает его. — Да, маленький, сейчас, — прижимая за затылок, — пиздуй отсюда, машина за домом. Марра, — в приоткрытое окно машины.       И Даня, честно, не помнит, как его укладывают к себе на колени на заднем сидении. Стук двери и рёв мотора, и бесконечные вспышки фонарей, что столь противным светом попадают прямо на лицо старшего. Он морщится, чувствуя, как рубашка со спины намокает тёплой жидкостью и прилипает к коже, которая меж тем горит и зудит, требуя немного холода, для начала — остановку кровотечения, мерзко до жути. Когда старший мяукает, водитель нервно поглядывает в зеркало заднего вида, замечая, как в глазах брюнета отражается свет — настолько темных, как зеркало. Ваня с силой сжимает плечо светловолосого, и того накрывает волной подкоренного страха, что боль никуда не ушла и лучше не станет, но бархатный мрачный голос разрезает эти сомнения одной фразой: — Малой, я рядом, — выдохнув, — до конца Вселенной, — для себя подметил.       Зайка, понимая, что, если сейчас не пустит реальность и контроль над ней (который так часто ускользает из его тонких пальчиков), либо задохнётся, либо его стошнит. Мерзкое желание проблеваться, как после шумной вечеринки желудок с переполненным алкоголем становится все твёрже и сильнее, заставляя глотку пересыхать, а лицо безостановочно увлажнять слезами, Даня, не выдержав, закатывает глаза, погружаясь в темноту.

«Дитя, я пленился твоей красотой: Неволей иль волей, а будешь ты мой». — «Родимый, лесной царь нас хочет догнать; Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать». Ездок оробелый не скачет, летит; Младенец тоскует, младенец кричит; Ездок погоняет, ездок доскакал… В руках его мертвый младенец лежал.