Звери внутри или бумеранг Вселенной

      Даня слабо помнит своё возвращение домой, Даня не помнит как Ваня тайком пронёс его в комнату через черный вход так, чтобы родители не заметили, он не знает как брат улыбался им, смеясь над «ботаном», который так умаялся в школе, что пришёл и сразу лёг спать, Даня не помнит как Антон и Лида проверили его сон, пока у брюнета чуть не сломались челюсти от того, с какой силой он сжимал их, потому что убить Джека нужно правильно, нежно заставить его заплатить за все, что он сделал, а чтобы сделать это, нужно одобрение Дани.       Малой помнит только звук будильника и горящую спину, о да, такую обжигающую, что на крыльях и позвоночнике можно пожарить яичницу: если вы никогда не разрезали себе руки или ноги в кровь, то вам не понять, какого это, засыпать не с порезами, а именно с ожогами на коже, ведь плоть вспухает и горит от ран. Пускай это было не самоистязание, а чужая прихоть ради наказания, результат получился схожий — Иванов шипит, рассматривая тонкие красные полосы на спине, понимая, что единое касание к ним, и парень не сдержится и точно завизжит от боли. Помимо запрета к прикосновениям заяц приминает ещё одно правило после действий Джека — нельзя показывать Ване следы. Нельзя чтобы Ваня увидел творения Джека. Нельзя. Для блага обоих — Дани и Джека. Он же убьёт его, честное пионерское, прикончит на месте. Чтобы какой-то псих посмел дотронуться до малыша, нет, не дотронуться… Он в наглую спёр малыша, вылизал его, желая привить ему больше своего запаха, сделать своим, хуже — испортил то, что Ваня бережёт. — Малой, блять, — взъерошенный, нахмуренный и оживлённый вылетает со второго этажа к главному входу. — Ты чего меня не разбудил? — Твой айфон с этим не справляется? — щурится, потому как выносить наезд брата и шипящую спину в сочетание нестерпимо. — Дай пройти.       Прежде чем высказаться, шатен осматривается, проверяя поблизости присутствие родителей, отчего Иванову хочется засмеяться — насильник и садист, но как мама рядом, то мы поджимаем хвостик и вся наша солидность и строгость, слетают вместе с первым порывом ветра.       Ваня отталкивает парня от дверей, заводя за лестницу, так, что если бы кто и вышел из кухни или со второго этажа, не сразу увидел бы их: — Не ёрничай. Я же знаю, что ты вчера не у бабушки с пирогами засел, Александр тебя похитил, — Даня вдруг усмехается. — Благодаря кому, угадай. Да и какой Александр, твой очередной подчинённый? Меня похитил Джек, — знаете же, когда боль настолько сильна, человек становится не расстроенным, человек становится злым, неважно, ментальная боль или физическая.       А у мальчика и душа ноет, и спина. — Это настоящее имя Джека, Александр. Да-ня, — у названного сердце цокает, когда брат называет его по имени, а не прозвищу, память сразу в старые добрые отсылает и надежда, что прежний клоун-Ваня ещё где-то там, ждёт его, чтобы посоревноваться за Элю. — Прекрати. Я просто хочу понять, стоит ли его сразу разделать или -… — Ты ничего ему не сделаешь, — шипит, не хватало ещё, чтобы Ваня сел на несколько десятков лет за психа, — он вчера долго рассказывал о том, что я ненормальный мазохист, пытался меня убедить в этом, наверное, — отвёл взгляд в сторону, Даня недоговаривает и врёт, и снова, благодаря кому? — Потом заставил меня какую-то таблетку выпить, мне стало жарко, потом я не помню.       Ваня чуть сужает глаза, отчего зрачок в них кажется ещё острее, что можно им как слайсером* продукты нарезать, старший аккуратно выдыхает, как будто боится обжечь воздухом человек напротив. Брюнет чуть поднимает брови, опустив взгляд на шею своего мальчика, у которого следы от засосов — не круги, но для тех, кто не понимает — если вы сильно, но недолго вбираете кожу, появляются своего рода крапинки, которые больше напоминают заживающий синяк, нежели засос. Доверьтесь моему описанию, я человек опытный, видавший: понимая, куда именно смотрит садист, Даня как бы невзначай старается поправить воротник, как замирает — пальцы младшего осторожно прикасаются к костяшкам мальчика, затем проскальзывают меж пальцев, таким образом переплетая кисти, едва касаясь кадыка и следов рядом: — Моя задача обеспечить тебя безопасностью. Чтобы ни от голода, холода или страха, — так тихо и честно говорит, что заяц машинально внимает каждому слову, — ты не пострадал. Прости меня, пожалуйста, — даже не вытягивает, значит, не играет? — Я опоз-дал?       Его голос ломается на середине слова и переходит на хрип, что малой едва заметно вздрагивает, оказываясь абсолютно поражённым: если раньше Ваня бы только посмеялся на слезы и переживания мальчика, то сейчас парень, кажется искренне сожалеет о чужих гематомах, что у старшего даже мысли не закрадывается, что Ваня разочарован из-за того, что раны нанёс не он. — Нет, Вань. Ты не опоздал, — брови домиком, — ничего не было. Но… Почему ты заботишься? — Заяц, я, — но как по счастливому случаю, перед самым важным и искренним признанием появляется кто-то из родителей. — О, сынок, — как, непонятно, но Антон видит только одного из них, Ваня резко отходит от брата, расцепив их руки. — Точнее, сынки, — Даня также дёргается, подбегая к младшему, ведь, если отец коснётся спины, то его актёрской игре конец, — собрались, поехали?       Даня соглашается на предложение отца, после проверяя брюнета взглядом, тот смотрит на него, пугая, потому как от искренности и заботы остаётся только узкий зрачок, и старший задумывается, нет ли у Вани синдрома кошачьих глаз. Хотя, вероятно, такой эффект создаёт освещение и сама радужная оболочка изумрудных глаз; заяц молча следует за отцом, стараясь сохранить дистанцию между обоими — дабы ни брат, ни родитель не коснулись полосатой спины: — Кстати, — перед дверью, — сегодня свёкр приедет, так что, никаких проектов, — указав Дане, — никаких вечеринок, — указав Ивану.       И, если Иванов закивал в согласии наказу старшего, то брюнет дёрнул подбородком, мол, докажи, на что отец, кажется, внутренне вздохнул, чтобы не ударить сына. Ване прямо не терпится, когда папа вцепится в него и начнёт раздавать пощёчины, как эффективный метод воспитания, либо вцепится в грудину от инфаркта.       Поехали. За окнами проносились дороги, люди, дома и деревья, парки, сады, старые и буквально вчера законченные здания, все куда-то идут, едут, делают вид, будто заняты, а заняты ничем. Наблюдая эту быстро-сменяющуюся картину, Даня позволяет себе вдохнуть ртом, автоматически забирая воздух как можно тише и незаметнее несмотря на то, что шум, в основном, исходит от радио машины и энергичного голоса возбуждённой телеведущей. Малыш подпирает лицо рукой, окидывая быстрым взглядом тех, кто находится там, вне машины, рассматривает их столько, сколько позволяет время — две-три секунды, а дальше новые лица, автомобили, дома. От него веет усталостью и отчаяньем, а также сильным влечением почитать тяжёлую философию. Все же он ждёт, надеется и ждёт конца игр брюнета, затем учебного года, соответственно, конца отношений с Ваней. Ведь не успеешь и моргнуть, как их дети будут играть где-то на площадке для детей олигархов, а жены обсуждать что-то о моде и еде, фотографиях и искусстве, а все это, все эти «подростковые забавы» станут лишь воспоминанием, которое, скорее всего, постараются стереть.       Словно улавливая мысли светловолосой головы, Иванов поворачивается, пять секунд смотрит в противоположное окно, пытаясь поймать то, за чем так пристально наблюдает старший, забив, переводит взгляд на малыша, изучая его напряжённость. Напряжённость, что вместе с кровью течет в голову по выпирающей на ключице синей вене, что натягивает кожу на шее, чётко показывая каждую мышцу, ее исключительность и идеальность, и несколько следов багровых засосов, которые будто стараются выползти как можно выше, дабы быть видимыми для всех. Даня бледный. Чуть ярче поганки, но намного «прозрачнее» шатена. Пахнет кленовым мороженым, карамелью, книгами, об страницы которых обычно режешься, и пахнет немножко космосом. Строптивый, непокорный, с течением времени развивает эти характеристики. Боится Ваню. Возбуждает его. Ему идут заправленные рубашки, большие, огромные толстовки, что делают из него милого зайку, ошейники, румянец и слезы. Не умеет целоваться, зато с первого раза научился сосать. Умеет дерзить, редко — смешно, умеет обзываться непонятными словами. Пользуется доверием и гордостью учителей, часто выделяется из класса и получает звание «примера для подражания». Ранняя пташка, чем раздражает. Чистюля, уборка — одно из его хобби. Предпочитает избегать тем психологии и любви, разговаривать о чем-то более сложном, если собеседник такой способности не имеет, Даня делает поблажку, заменяет высокоинтеллектуальное обсуждение на непринуждённый разговор о погоде. Небо, не убить бы Джека до вечера.       Весь день за ним протаскался, молчит, на невинного не смотрит, но все равно как прилип, куда бы Даня не свернул, братец тут как тут, с той же равнодушной миной, смотрит куда-то вдаль, и все равно рядом. Иванову похуй, что он себе напридумывал и запланировал, Иванов в школе, а значит учится. Каждый новый урок, записывая дату в полях, малой печально вдыхал, видя, как долго ему ещё терпеть брюнета рядом, все надеется, что университет раскидает их, как будущее раскидывает каждый новый день остальную часть человечества. Но благо, хоть молчит и не трогает. Один раз потерялся, на большой перемене, и тут, как насмешка судьбы, мелкий сам на парня наткнулся в конце коридора, когда младший с Оганян о чем-то разговаривал, но они слишком быстро заметили его и разошлись, чтобы Даня успел и обрывок диалога услышать. Ваня ещё как-то взвинчено убежал от соседа, по парте, по комнате, по жизни. На последнем уроке обоих не было, но у зайки так разболелась спина, что он не помнил, как добрался до дома — как вообще из школы удрал: его Петров при выходе из кабинета задел плечом, Даня так вздрогнул и всхлипнул, что обидчик замер на месте, воспользовавшись шоком, малой и слинял. Дома кроме родителей никого нет, он кратко с ними поздоровался, услышал, что скоро дед в гости приедет и учапал в комнату, добрый час катаясь по матрасу от боли на спине, только потом вдруг дошло — а может не стоит на ней тогда лежать? А посидеть просто? И ещё минут пятнадцать-таки просидел, пока братик не припёрся.       Аромат пряности и кофе стучит по обонянию, старший чуть прищурился, не понимая, как Ваня может пить американо, без молока и сахара, только с корицей — потому как это крепкий кофе, горький и не особо вкусный. Но шатен никогда не жаловался, а заяц забывал спросить. Парень изучающе повернул голову, ставя кружку рядом с бедром — опирается задом в стол, затем вернувшись к приёмному единокровному. Ну и чего им двоим с Джеком никак не имётся? Взяли бы да сошлись — один сатана, второй предводитель зверей, совет да любовь. Даня громко выдохнул, отвечая на наглый обзор, опустив голову на несколько секунд, затем поднимаясь со своего дивана: — Мне нечего сказать, — снимает темно-синюю кофту, рубашка неприятно прилипает к телу.       Старший замирает, когда брюнет слишком быстро подходит к нему — парень пугается, вздрагивает, смотря снизу-вверх, но не убегает, лучше к брату спиной не поворачиваться. — Я думаю, есть, — его горячие пальцы касаются широкой мышц шеи, и Иванов выдыхает через рот, чрезмерно ласковое касание для садиста. — Я не буду спрашивать, что он сделал с тобой, Даня, — и тот вновь вздрагивает грудью, ведь, когда Ваня обращается к нему по имени, а не прозвищу, тема серьёзная и кому-то точно да пиздец. — Но спрошу о другом, — приближаясь, касаясь шеи второй кистью, смотрит на губы, глаза темнеют, — могу я, — слабо скользит большим по подбородку, — убить его?       Да Иван специально это делает, специально манит, чтобы получить допущение на зверство, удивительно, что ему вдруг понадобилось согласие зайки. Названный отходит, выставляя ладонь вперёд, мотает головой, как отряхиваясь, хмурится и спорит: — Нельзя, с ума сошёл? — у плотоядного отчего-то опечаленный взгляд. — Меня… Он меня, — как бы сказать правильно, — секса не было. Я не хочу об этом говорить, — зашипев.       А как ещё сказать, что он заставил его выпить рюмку смазки с эффектом афродизиака, да, не так сильным, но, как Даня позже осознал, странный запах в комнате был благодаря ароматическим свечам, и явно не для успокоения или ароматической терапии. — А я хочу об этом говорить, — только в этот раз без усмешки. Светловолосый ощущает дежавю.       Затем младший молча уставился на парня, ровно также, как раньше делал — стоял, смотрел, иногда сжимая губы, иногда челюсти, а после бросался на брата в шуточной схватке без цели причинить значимый вред. Всё изменилось как небо и земля, все изменились как земля и небо, потому что того ребячества и подростковых игр больше нет, вокруг плотоядные, папочки и питомцы, что Даня не понимает, как умудрился наступить в ведьмин круг* — круг из грибов, обычно в лесу, проход в другой параллельный мир по легенде, и попасть в данную червоточину. — Какая тебе разница? Один меня избивает, потом защитником вдруг прикидывается, — и похуй, как Ваня накажет его за выпад, — второй действует ровно наоборот, но результат один, подонки рядом. Что, переживаешь, достаточно ли я тугой, чтобы удобнее было изнасиловать? — старшего от признания факта как ножом в солнечное сплетение.       Он бы, наверное, долго убивался из-за этого, да жизнь не даёт — события, как незваные гости, все приходит и идут, Джек прав, когда вокруг столько проблем, то ты просто не успеваешь сосредоточиться на своей боли, фокусируешься на своей шкуре, чтобы не отодрали, чтобы не висеть над чьим-то камином как трофей. — Я не собираюсь тебя насиловать, — признавая, как нашкодивший щенок. — В прошлый раз не понравилось или после другого не хочешь пользоваться? — Блять, — грозно.       Младший закрыл глаза, ругнувшись, выгибая шею, отчего раздаётся хруст — сигнал, что Даня достиг той черты терпения, и сейчас следует быть максимально осторожным. Ваня поправляет волосы, вобрав кислорода, смотрит на малого, как на предателя, и, тем не менее, признается: — Заяц, я ебашу ради тебя и буду ебашить. Землю не грызу, конечно, но если придется, — сглотнув, — чтобы тебе ничто не угрожало.       Спасибо, классное признание. Невинный оказывается настолько выбит из реальности, да ещё в который раз, он бы был меньше удивлён, если бы ему Яна призналась в беременности, если бы Эля предложила овладеть ей, каждый чёртов раз, когда Иванов составляет логическую цепочку и представляет связь, почему здесь Ваня поступил так, и тут — так, последний приходит, и, с такой светлой-светлой улыбкой на лице, просто берет и ломает старания Данечки, лёгким движением кисти, как танцуя. Разгадка задачи оказалась настолько простой, что у зайки брови домиком и глаза, полные сожаления, чего Ване точно не нужно, он тяжело дышит, но стоит, с пробитой грудью, но стоит. — Ну что, хлопцы, надрались? — дед влетает в комнату, такой счастливый, с раскрытыми руками.       Даня вздрагивает, не ожидав вмешательства в их столь интимным разговор, Ваня равнодушно переводит взгляд на вошедшего, следя за тем, как старший член семьи приближается к единокровному внуку, чтобы обнять. — Чего такой смурной? — вжимая Иванова в грудь, тот едва приобнимет родственника в ответ. — Не рад дедушку увидеть, что ли?       У Ивана глаза автоматически сужаются и темнеют — он осознавал, что это край, когда тебя раздражает прикосновение мало того, что других людей к Дане, так когда членов семьи — прекрасно осознает, психиатрический диспансер плачет по нему, и все равно мрачнеет, замечая чужую кисти на брате. Младший незаметно вздрагивает, замечая, как дед с прищуром смотрит ровно на брюнета, как травит, после отпуская Даню. Последний только сейчас понимает, что, когда родители говорили «скоро приедет» — значило через час или два, а не через несколько дней. — Ваня просто… — повернувшись к названному, — отвлекает меня на уроках, вот и разговаривали. Чтобы больше так не делал, — старик качает головой. — Дело молодое, Данька, — теребя его пшеничные волосы, из шатена начинает вырываться тихое рычание. — Сходи вниз, к матери, скажи, чтобы мой, чай, — выделив, — заварила. И гостинцы посмотри, сам выбрал, — похваставшись.       Даня с трудом разжал челюсти, чтобы тихо поблагодарить дедушку, тут же выметаясь и хлопнув дверью, отчего она чуть отлетела от косяка и слабо приоткрылась — старший прижался к стене рядом, сжимая рубашку около сердца, вот это нихуя себе признание от Иванова, и как с таким смириться и дальше, что делать? Но он не успевает продумать будущее детально, потому как голос деда моментально меняется, меняя атмосферу в комнате, становится настолько мрачным и холодным, как будто презирает: — А вот с тобой, мы побеседуем подробнее, сынуля, — едко подцепляет последнее слово.       Брюнет гордо поднимает подбородок, как оценивая, что этот седой пень может ему сказать — после того, как выяснилось, что Ваня ему такой же родной, как любой булыжник на улице, вся любовь к внуку выветрилась с первым порывом осени, как будто и не знал Ваню никогда. — Мне не о чем с тобой перетирать, папаша. Нахуй с моего пути, — мужчина не двинулся.       Тогда, младший ухмыльнулся, собираясь обойти его, за что получает крепкую пощёчину, настолько сильную и твёрдую, что падает с ног, врезаясь в пол коленом и локтями. Даня, услышав звук хлопка и падения, зажимает себе рот рукой, дабы не выдать себя, понял же, что брата не приласкали: — Послушай меня, щенок, ты на кой хер залез в это болото? Думаешь, раз купил пистолет, так теперь хлеще Македонского*? Да мужики, кто работает, — в голосе столько эмоциональности, каждую букву выделяет, — такими как ты, не то, что завтракают, они такими подтираются.       Ваня остро смотрит на деда вертикальными зрачками, что-что, но когда он приручал Лису, ее два более опытных и взрослых партнёра долго пыжились, да заснули быстро, заснули, чтобы никогда не проснуться. — Кудрявый, ты хоть кроме себя о ком-то подумал? О семье своей? О матерях? — продолжает, — ладно бы только о своей, дак вас теперь вдвое больше, и все теперь под дулом благодаря твоей придури, — схватил бы его за волосы, если бы Ваня не отреагировал, отлетев от говорящего. — Я ни тебе, ни той, ни другой семье не сдался, через полгода восемнадцать, вещи за забором, — поднимается гордо, уверенно, как будто запнулся, а не уронили.       Вместе с парнем поднимается изучающий взгляд старика, которой как проверяет готовность приёмного внука, но вместе с ним и издевается. — Ох ты бедный-несчастный, без кредитки остался, — хмыкнув, — ничего, я бы дал твоему папке денег, и переписал бы он на тебя ещё один салон. Но сейчас ты всё дерьмом измазал, ты это понимаешь!       У парня чуть прикрываются веки от выкликов собеседника: сколько повар не кричит, кот Васька все ест и ест. Ему эти нравоучения до одного места, видимо, шатен довольно хорошо скрывался до последнего нападения, но то стало настолько громким, что и до ушей старче дошло, что он выперся из своей глуши жаловаться. — Ну рассказывай, Тимофеев*, кто в тебя так вложился, что ты пуль не пожалел? — Тебя ебать не должно, папенька, — усмехнувшись. — За языком следи, кудрявый. Думаешь, я из утренней газетёнки о твоих приключениях узнал? Либо сам расскажешь, — подходя к двери, чтобы хлопнуть ею, — либо будем болтать в другом местечке.       Ваня только выдохнул, выпрямившись, смотрит ровно на деда. Ему эта угроза, конечно, как горох об стену, но руки марать снова не хочется, да ещё и об кого? Бесполезная возня. Даня дрожит, прижимаясь к стене спиной. Как же глубоко и где застрял его приёмный брат, что уже старший член семьи опасается?

Loading… ██[][][][][][][][]

      Старика и молодого не было около получаса, и Полина уже собиралась подняться к ним, как они, учуяв, хихикая, спустились вниз, присаживаясь за стол. Дане становится вдвое тошно, когда младший присаживается рядом и ударяет ароматом сигарет, точно диалог не чистый, что парень успел покурить, хотя они с дедом спустились вместе. Ужин начался, как и разговор, и старший искренне счастлив, что диалог сконцентрирован на бизнесе родителей — сантехник Алексей, ателье и ресторан мам и автосалон отца, парней практически не трогают, сначала экзамены, потом все остальное. Конечно, было пару вопросов, почему-то только Дане, касательно будущего, на что он кратко ответил, но к брюнету никто не притронулся — дед сам переводит тему, цепляясь за детали ответов светловолосого, например — хочу поступить в этот вуз — говорят, там в таком и таком факультет можно дать взятку, а вот в этом училась жена моего давнего друга. Никто до Вани дотянуться не успевает, и названный шикарно улыбается, хотя невинный замечает, как пульсирует вена на шее и как выступает мышца от сжатых челюстей. К еде младший не притрагивается, делает вид, что скребет, на самом деле перекладывает все с одной части на другую, затем оставляя так минут на пять и попивая сок: каждый раз, когда Даня смотрит на шатена, то автоматически делает сожалеющее лицо. О чем они говорили? За что дед ударил Ваню? Почему Ваня позволил ударить себя? Куда он залез и что он сделал, что дед пулей примчался разбираться? С кем он работает? Кто помог ему в этом? Кто подтолкнул его на такой путь? Чем именно он занимается? Неужели теперь он способен убить? Неужели он не боится?       Но Ваня молчит, взглянув на брата за ужин три раза: когда подсел, когда заговорили об экзаменах и когда начали прощаться. Старший буркнул родителям о домашнем задании, сбегая прочь в комнату, потому что больше брата он уж точно не съел, но и не выпил, хотя надо было грубо отобрать у родителей бутылку Tignanello-а* и выпить залпом, потому что жить с Ваней это как лечиться от передозировки героином и пытаться заснуть на метаморфине. Это как засыпать в снегу и просыпаться в воде, как тушить чувства бензином и поджигать себя льдом, как резаться перьями и умываться стеклом, как касаться лепестков и листьев и обжигаться и постоянно, постоянно и всегда чувствовать запах мяты. — Поехали со мной, — заявляет Ваня, тихо, но чётко, привлекая внимание красных глаз к себе, — пожалуйста, поехали со мной. — Куда, Ваня? Куда? — с ненавистью, но такой печальной, что младшего практически пробивает насквозь. — В безопасность, — и зачем-то улыбается, но так сладко и сжато, что старший молча проходит мимо и бьёт его плечом, после спрашивает: — На машине Антона?       Не на машине Антона. Они сбегают бесследно, без звуков, хотя Ваня не скрывается, когда нужно, он появляется как гром среди ясного неба, когда не надо, как лучший хищник в Саванне, что никто не может уследить за его путём. Ваня отводит его к спрятанному в чаще черному GLS 63*, чему светлый вообще не удивляется, разумеется, машины, отели, чёртов представитель мафии, осталось только дождаться пули в груди и ножа под рубашкой и, считай, полный набор есть.       … — Такая печальная песня, — замечает Даня, рассекая тишину между ними и едва заметным звуком шин вне.       Заяц не знает английский в совершенстве, но на базу и слабую поддержку диалога у малого вполне хватит скила, Даня комментирует только потому, как замечает вздрагивающие пальцы с сигаретой, когда мужчина пропевает заветные слова: — Он говорит, что он одинокая душа и что хочет умереть, — его голос чуть замедляется, — в месте, где не знают его имени. Неужели это не грустно? — снова отвернувшись к освещённым зданиям впереди. — Разве ты не представлял красивый вариант смерти, тот, как бы хотел? — малой от таких слов бледнеет, — я, например, — привлекая внимания обратно к себе и только себе, — хочу умереть на твоих руках. — Не говори так. Я не хочу, — вздохнув, как от слез, — представлять твою смерть.       Даже само слово пугает старшего: он быстро вжимается в кресло, пока брюнет тихо усмехается и выбрасывает окурок, надавливая на руль пальцами и на педаль, отчего автомобиль рассекает ночной город, приближая парней к цели — к отелю Вани. Последний ничего не говорит, просто оставляет машину и не дожидаясь попутчика следует внутрь, в лифт, нажимая нужную кнопку, и пока они едут, малой ровно одиннадцать раз сомневается в том, а не сглупил ли он в том, что согласился припереться сюда с садистом и слепо следовать за ним, как собака за хозяином. Они приезжают на предпоследний этаж, и Даня почти запинается, потому как смотрит в тёмное ночное небо, не видя ни одной звезды от городских огней, но сама стеклянная крыша выглядит настолько шикарно, что можно засомневаться, в столице они или в Дубае. Ваня, задыхаясь, рассматривает поражение светлого, как будто вдохновляясь, как будто впадая в оцепенение от такой реакции: — Нравится? — с отдающей в голосе надеждой на одобрение. — Это изумительно, — плавно возвращаясь к малахиту напротив, — это ты хотел показать?       Ваня качает головой, улыбаясь, следует дальше — к черной двери, что своим блеском напоминает лакрицу, такую же тёмную и приятно звучащую, и такую же недостижимую — как тяжело заработать на то, чтобы проживать здесь, так тяжело есть лакрицу, ведь вкус ее довольно специфичен.       Они проходят внутрь и малой давится, понимая, что сутки этого номера отеля явно стоят как дом, в котором он жил с приёмной семьей в сельской местности до появления своих биологических родителей и появления не биологического брата. Помещение в темных тонах с изломанным потолком, украшенное множеством растений из горячих стран типа пальм и папоротников, маранты и филодендрона, название которого как заклинание или проект безумного учебного, но выглядит очень элегантно и уютно. Рядом с входом большая кровать, на которой смогло бы спокойно уместиться шесть человек, с кучей подушек и двумя одеялами — Иванов не понимает, как можно здесь заснуть, ведь утром ты просто потеряешься на таком расстоянии. Над кроватью в стекле, как в аквариуме неоновые лампы, справа также, но уже без аквариума, проход на кухню, наверное, и в ванную, стеклянная дверь, благодаря которой можно увидеть серную мраморную ванну и раковину.       Панорамные окна, выход на балкон, Даня проходит чуть дальше, уже без того удивления, старается подойти ближе к окнам, как младший одёргивает его: затем он нажимает куда-то и плинтус светится темно-фиолетовым, как и небольшой бассейн ближе к правой стороне помещения, светлый охает. — Аккуратнее, заяц. — обходя его, чтобы снова тыкать во что-то вроде пульта.       Теперь освещение не меняется, но раздаётся тихий жужжащий звук как от холодильника или вентиляции, Иванов старается понять откуда шум, смотрит по сторонам, но ничего нового не замечает. — Не совсем понимаю, это безопасность? — намекая на их изначальную цель путешествия, — Ваня, нет!       Заяц вскрикивает, выставляя кисть вперёд в жесте остановить собрата, потому как тот расстёгивает рубашку, Даня не боится нагого тела, не боится изнасилования или стриптиза от младшего, но он остерегаются того, что его принудят также раздеться, а оттого, показать спину, которую плотоядный пока не видел. Тот меж тем скидывает обувь с носками, и Даня внутренне ругается, потому как не уверен в температуре и чистоте пола — навряд ли здесь живут сейчас, если они так беспрепятственно вошли в номер, навряд ли его каждый день прибирают, если нет постояльцев. — Заяц, скажи, — стянув ремень, откидывает его к кедам, — ты считаешь меня виноватым, — и шаг назад. — Виноватым в чём? — получает ещё один шаг назад, — нет, не считаю! Не считаю! — Не лги мне. Это откровенный разговор, а вода позади такая холодная. Ты знаешь, что низкая температура может вызывать судорогу и человек погибнет от собственных мышц, их отказа работать, а не холода? — Даня прикусывает губу, сомневаясь в достоверности слов собеседника, но и проверять их не хочется, — я бил тебя, издевался и изнасиловал. Ты считаешь меня виноватым?       Его правая ступня покачивается на краю бассейна, что ткань штанов автоматически становится мокрой, но похоже, близость воды волнует только одного человека в люксовом номере, и малой честно не может понять, исповедь это или очередная проверка младшего в том, насколько он великолепный актёр.       Принимая условия игры, принимая факт того, что младший навряд ли остановит свою затею, какой бы лживой или искренней она не стала, Иванов делает шаг ближе, как к человеку на треснувшем льду, хотя сам вот-вот провалится под белую скорлупу воды и течение унесёт его далеко и навсегда. — Нет, это не то, что я думаю о тебе, Вань, — делая ещё шаг, пока названный довольно качается на краю, — я не считаю тебя хорошим. Но и не виноватым. Я хочу разобраться в этом, и не собираюсь отказываться от тебя, — он делает ещё шаг, прежде чем отскочить ведь: — А приближаться я не разрешал, — падая назад, чтобы брызги задели всё в метре от встречи воды и человека.       Даня замирает, понимая, как легко собеседник обвёл его, парень занырнул бы в любом случае, что бы старший не сказал, пытаясь отговорить его от его идеи поплавать, да и к тому же, кто сказал зайке, что в бассейне холодная вода? Она попала только на обувь старшего, сквозь неё Иванов не чувствует температуру, потому приближается, приседая, видя, как Ваня лежит на дне и не двигается, касается и моментально обжигается — когда-нибудь ходили в общественные бани? В некоторых есть бассейн с ледяной водой, чтобы эффект от сауны казался в разы лучше, так вот — ещё минут десять и можно будет кататься на коньках, потому как холод жидкости нереальный, белый медведь бы отказался от заплыва. Поначалу малыш просто зовёт брата, ходит туда-сюда и скрещивает руки, затем распускает их, движет и снова складывает на груди, пытаясь отвлечь внимание спящего на дне. Это что ещё за игры в русалочку? Он же вообще не двигается, и теория о том, что мышцы твердеют от холода, как твердеет характер от подходящей книги или вода от низкой температуры, находит своё подтверждение и малой дёргается. Он уже было хочет снять рубашку, но вспоминает причину, а снимать штаны нелепо — в боксерах и белой рубашке, чтобы что? — Ладно волчара, не на моих руках, так от моих рук помрёшь, — с разбегу в воду.       План Дани был такой: пнуть брата, чтобы тот как пробка из шампанского вылетел на сушу, если реально замер на дне, то вытащить его голову и дотащить до бортика, а потом надавать по этой башке так, чтобы каждый раз, когда брюнет хотел окунуться в воду, то подбегал с бумажкой на письменное разрешение от спутника рядом. План Дани не удался, потому как старший моментально выныривает, и вода стекает с него водопадом: ее заниженная температура просто не позволяет добраться до брата, но тот всплывает сам, хватая брата за ноги, как сирена, только вниз не тащит, наоборот, вверх поднимает, удерживая за бедра: — Ты, придурок! — хватается за плечо на его гоготание, — я думал, тебя торкнуло! Совсем больной!       Тот только смеётся, сжимая штаны старшего, который вовремя перестаёт дёргаться, потому как замечает, что вода по кадык шатену, и, если они упадут, то точно оба в воду погрузятся, учитывая то, что Даня ниже плотоядного на голову, рисковать пока не стоит. — Торкнуло, прямо в сердце, — медленно следуя вперёд, отчего уровень воды опускает до груди брюнета, — спаситель мой.       И поёт главное так сладко, хотя у светлого сердце в пятки, и честно, он сам не особо понимает, в чем причина того, чтобы он так печётся о своём насильнике и садисте. Может, это та благодарность и ответ на тот взрыв, от которого брюнет укрыл его? — Стоишь? — плавно опустив мальчика.       Когда тот понимает, что способен достать стопой до дна, немного успокаивается, но понимая, в какую зимнюю прорубь его отпускают, невинный цепляется котом за плечи Ивана, пытаясь на них вытянуться обратно в горячий, по сравнению с жидкостью, воздух, на что Иванов ругается: — Малой, блять, — и они оба в итоге падают назад, погружаясь в течение Северно-Ледовитого.       Вода накрывает с головой, заставляя сердце стучать так, словно влюбляешься в первый раз или расстаёшься в последний, ее холод пробивает до жути, отчего становится смешно — ты же сам прыгнул в море, чего жалуешься, что оно солёное? Даня двигает руками, чтобы выплыть наружу, и оказывается там, где уровень воды ему по грудь, понимая, что дно бассейна сделано под особым углом, чем ближе к выходу, тем глубже прорубь. Вани нет секунд десять, затем брюнет выплывает у борта напротив, придерживаясь за него и поправляя волосы, дабы они не липли к лицу. — Смешно тебе? — видит чужой оскал, — точно крышка тебе, — ныряет, чтобы доплыть до обманщика.       Он не проплывает и метра, выныривая и принимая факт того, что бороться они будут на суше, ведь вытерпеть этот ледниковый период телом просто невозможно; младший тем временем подплывает навстречу, оказываясь около Дани и вытягивая его за лицо вверх, выдыхая в чужие губы, отчего тот рефлекторно приоткрывает рот и вдыхает, тянется к брюнету, как к спасательному кругу. Иванов целует его в подбородок, усаживая вновь к себе на руки, но на этот раз выше, так, чтобы старший как можно меньше был погружен в жидкость. — Я поцелую тебя, — Даня охает, когда его усаживают на пол, оставляя в воде только ноги от колена до ступней, сам Ваня ложится локтями на его бедра, — когда ты разрешишь мне. Когда ты сам захочешь меня поцеловать. До той поры, — отстраняясь, — буду верно ждать.       Ваня отплывает, чтобы погрузиться в воду, и Даня почти срывается, но не успевает, младший выныривает с улыбкой, снова поправляя волосы: — Зачем, зачем ты говоришь это? Мы парни, — тон спокойный, неуверенный, — мы братья. — Мы никогда не были братьями, — подплывая к его коленям, — пожалуйста, заяц. Увидь меня наконец, — вглядываясь в серебро, — неужели у меня нет ни шанса?       Ваня — это нож в рёбрах. Это лезвие между ними, которое безжалостно дробит мышцы и заставляет сердце кровоточить, заставляет давиться кровью, заставляет рыдать и сжиматься, хвататься за живот руками, проверяя, как много крови липнет к одежде, а одежда к коже — и улыбаться. — Не знаю, Вань. — ну хоть раз в ответ ударить хочется, Даня делает это ненамерено, — но второй раз тебя потерять я не выдержу.       Младший поднимается на руках из воды, по белой мокрой рубашке льётся вода, как с ручья, тёмные волосы прилипают к подбородку и шее, пальцами парень едва не касается чужих бёдер, но немного погодя — притрагивается большим к пропитанным водой штанам, Даню прошибает запах мяты и шоколада, он плавно тянется за братом, можно ли теперь его так называть, чуть поворачивая голову, чтобы не стукнуться носами, и брюнет вглядывается, всматривается так, как дьявол в душу грешнику: — Не потеряешь, я обещаю тебе, я с тобой до конца, — наклонившись, — я буду очень стараться. Пока нельзя? — пуская глаза на губы. — Пока, нельзя. Но у нас времени, — ухмыляясь, — до конца Вселенной.       Крепкие руки темноволосого укутывают старшего, обнимая, утягивая его за собой в холодную как Питерская зимняя ночь, воду. Но почему им двоим тогда так тепло?

Loading… █████[][][][][]

      Даня очень старается успокоиться и не злиться, сжимая челюсти, но выходит очень плохо, потому как от холода зубки стучат. Младший, наоборот, ведёт себя максимально расслаблено, словно после горячих источников, а не айс-челленджа, сидит, откинув правую на кровать (парни сидят на полу, чтобы быстрее согреться, Ваня включил подогрев), покуривая и смотря на вышки зданий из панорамных окон в нескольких метрах от него. Оба молчат, только звук дыхания и курения, иначе бы была гробовая тишина. Заяц чуть обернулся, смотря на внешний вид брата: сидит, прикрыв пах мелким полотенцем, в том время как малой дрожит в махровом халате, как будто стоит в нем на льду в зимний дубак. — Балбес, — не выдержав расслабления брюнета, — долго одежда будет сушиться?       Хорошо, что в люксовых номерах есть и стиральная машина, и сушилка, и бассейн, осталось только личный магазин добавить и отель вообще можно не покидать. — Полчаса, — выдыхая табаком в сторону от собеседника. — В следующий раз без одежды надо.       Даня оборачивается к парню, смотря на него с непониманием, в то же время и с напыщенным поражением, к какому логическому выводу он пришёл со своим научным экспериментом, наверное, стоит обратится за Нобелевской, а то такой талант, и проморгают. — Размечтался, — фыркнув, сильнее вжимаясь в халат.       Малой мысленно благодарит себя хоть за какую-то разумность, когда нырнул спасать полоумного человека, отложил телефон прочь — экран треснул от встречи с полом, но не выглядел как будто по нему машина проехалась, на том спасибо. Иванов ткнул в гаджет, чтобы тот показал время, и нервно выдохнул, видя, что до полночи осталось девять минут, родители их убьют. — Нам же завтра в школу, — тоскливо заключает, печален не оттого, что учёба, оттого что будет не таким сфокусированным, каким бы мог быть.       Если бы не придурок брат. — Не нам, а тебе, — сказав, как ткнув в обвинении, — и мне.       Мелкий зажимает губы, наконец узрев желаемое — недовольство Вани, который закатывает глаза и вздыхает, потому что прогуливать больше не может, потому что родители дома, потому что хоть какой-то контроль над братом отныне вернулся. Стоило вспомнить солнышко, вот и лучик — звонок оповестил обоих о волнении мамы, Даня быстро пододвигается к краю постели, где лежит его телефон, за чем брат следит искоса, продолжая целоваться с сигаретой: заяц выдыхает, видя на экране имя биологической матери, ей объяснить ситуацию будет проще, потому как она менее нервная чем отцы и более терпеливая чем Лида. — Данечка, сынок, — названного покоробило, потому что Ваня как будто для предков больше не существует, — где вы? — Или все-таки, существует?       Вот и как объяснить простой русской женщине, воспитанной и образованной, что ее любимый приёмный сын увёз своего брата на хер знает чьей машине, в отель, которым он владеет благодаря хер знает чьим инвестициям, и теперь парни сидят и ждут, когда высушатся их вещи, потому что у брюнета хер знает что в голове. — Мам, мы, мы с Ваней, — названный ловко подбирается к говорящему, выхватив у того телефон.       Заставляет старшего закашляться, потому как выдыхает остатки табака ему в лицо, сам отворачиваясь и отодвигаясь, чтобы малой не догнал его: — Привет, мы у Петрова, делаем заданный в школе проект. Даня нашёл у него бутылку вина и напился, приедем через час, если я оттащу его от алкоголя.       Моментально убрав от ушка телефон и сбрасывая, пока герой его россказней сидит с белым лицом, круглыми глазами и открытым ртом. Посмотрев на брата, Ваня подмигивает ему, отдавая телефон, смотрит ещё немного, а затем начинает дико ржать. — Зачем, зачем ты соврал? — бухтит как бабка, отчего младший ещё больше заливается. — Чтобы было не скучно, — прищурился от удовольствия, Даня вспыхивает, — да ладно, заяц, по-твоему, было лучше сказать правду?       Мелкий промолчал, снова фыркнув куда-то в сторону, и отвернувшись от шутника, обвинять Ваню сейчас бесполезно, во-первых, дело уже сделано, во-вторых, зайка же сейчас чувствует себя гораздо лучше и легче?       Названный сложил предплечья на коленях, вспоминая признание садиста о поцелуях и, особенно, о том, как он улыбался, когда говорил об этом, что ушки старшего краснеют. Он вздрагивает, когда длинные пальцы мягко падают на светлый пряди, чуть переминая их и поглаживая, замирает, не понимая подобного жеста. — Согрелся? Я не стал на полную включать, на кипятке мы бы не усидели, — смотрит на пол перед собой.       Иванов едва заметно кивнул, подметив, что не уследил за тем, как его тело и челюсть перестали дрожать от низкой температуры от холодной воды бассейна. — Почему ты сказал, что через час? Вещи же быстрее высохнут, — стараясь говорить тихо и спокойно, сам не знает по какой именно причине. — Потому что нужно заскочить поесть купить, тощий, как струна, — сгибая пальцы, как почёсывая светлого. — Хочешь, в мак заедем?       Сперва малому хочется дерзить в ответ и спросить что-то типа «а денег-то хватит?», но достаточно одного взгляда на собеседника, как Даня передумывает. Видя перед собой расслабленного, но сосредоточенного молодого человека, который теперь не просто носится сломя голову и хочет лишь кутежа вокруг и рядом себя, видя, как его брат повзрослел и берет последствия своих действий — не оставить зайку в бассейне и дурить дальше, а вытащить его из воды, согреть и накормить, кто вы? Лёгкие немного сдавливает. — Вкусно и точка, — поправляет младшего.       Он перестал сверлить того взглядом, чувствуя, как ушки полыхают слишком сильно. — Ага, вкус очка. Ну так что?       Мальчик отворачивается сильнее, почти спиной к спросившему, потому как есть ему сейчас вовсе не хочется, а чего хочется, он сам пока не понимает. — Нет, кофе хочу. Раф, карамельный. Солено. В смысле, с солёной карамелью, — не зная как объяснить более доходчиво, чтобы брюнет больше не задавал вопросов.       Эля однажды заставила попробовать, так вкусно, что запомнилось, так редко, что не устал от этого вкуса. Садист усмехается. — Раф так раф, малыш, — почёсывая чуть ниже затылка, Даня вздрагивает, — только сначала ты все равно поешь.       Заяц не стал сопротивляться, почему-то даже выдохнуть, как возразив не может, смотрит на ламинат, чувствуя руку младшего за собой, между его спиной и плечом Вани сантиметров пять, не больше, но несмотря на то, что брюнет парня больше не касается, кажется, будто расстояния между ними не существует. Будто времени для них не существует: впервые, но он чувствует себя спокойно рядом со зверем, и не просто спокойно, до чёртиков странно. Словно раньше был Ваня и с ним было весело и, вы понимаете, он же буквально перевернул жизнь светлого своим появлением, как и наоборот, все что-то чудил и устраивал, сейчас, конечно, похоже, но черт… Неужели это и есть взросление? Даня не знает, отвлекаясь на мысли, не замечая учащённого сердцебиения. Его пшено падает на край кровати, наблюдая за тем, как младший смотрит вдаль, смотрит на его шею, на то, как выступает широкая мышца и выступает кадык, ниже, рассматривает, как выступают остальные мышцы, потому как голова поворачивается — когда же встречается с малахитом, то резко отворачивается, почему-то, краснея?       Ибо прозвучала довольно-таки пугающая мысль где-то в закорках сознания, тихим вкусным голосом, сообщая разуму о том, что его приёмный брат, будучи в более взрослом возрасте, в более опасном и строгом состоянии, сдержанном и солидном, кажется привлекательным. Ладно, но зачем? Я просыпаюсь от своих снов. Мое сердце принадлежит тебе, забери его, я знаю тебя всю свою жизнь.