Зависть следующая — Волны
9 декабря 2018 г., 21:14
Она обходит его, как зверье, бродит вокруг да около, присматриваясь или прицеливаясь, парень точно сказать не может, да и не собирается, все его мысли о сигарете, которую так хочется поцеловать и ощутить горький привкус табака. Мутный взгляд тяжело падает на датчики дыма — основная причина, почему курить в школе запрещено негласным правилом, не из-за того, что учеников спалят и устроят словесную порку, нет, благодаря этим белым устройствам на потолке, что через секунду подмигивают красным, как бы говоря — рискни, салага, и моя сирена будет кричать добрые десять минут. Слушать роботизированный женский голос, строго говорящим покинуть заведение, перемешенный с мерзотным звуком сигнализации есть адовое сочетание, потому курение — либо в окно в туалете, либо вне школы.
— Услуга за услугу, Вань, — звучит с надеждой в голосе.
И ведь тон такой невинный и чудный, как пташка щебечет, хлопает ресницами в сантиметр, словно взглядом уламывает: да только мой мальчик вырос в зверя, его не привлекает кукольность и жалость, его привлекает кровь и страх.
— Если откажешься, то я Даню привлеку, — надув немного губы, всё щебечет, не понимая основного: немного, и щебетать ей будет попусту нечем.
Удивительно как время способно изменить человека, как другой человек способен изменить собрата, сколько новых черт характера подарить и сколько старых забрать, хотя, только владелец позволяет изменять себя и решает, принимать ли данные изменения. Я к тому, что раньше Иванов мягко бы поплыл от голоса и вида девушки, твердяя и сглатывая от возбуждения, но сейчас ему было бы приятнее кислоту в уши заливать, нежели слушать Элю.
— Угроза? — с лёгким выдохом на усмешке.
— Нет, не то, что бы, — делая более щенячий вид, как садист знает — актёрски превосходно. — У меня ведь тоже есть свои хотелки и цели.
Забавно слышать, как желания являются на уровень выше поставленных задач — это не их основное отличие, но одно из значимых, Ваня с детства начинал идти напролом, в то время как его соседка по домам, детству и жизни, кажется, как и подобает девушке, ступала мягко, осмотрительно, как на неизведанную махровую почву. Всё бы было хорошо, какая им разница, как они идут, если направления разные — но сейчас Оганян нагло пересекала его путь и отчасти старалась изменить, подмяв под себя, не понимая, что подобным действием бежит на парня с ножом. Ване давно стало похуй, кого нужно побить, он реально стал конченным, когда дело касалось:
— Это какие же хотелки, Эль? Пример, — игриво мурчит, котяра.
— Отношения с Даней тоже когда-то были для меня желанными.
Интересно, как скоро парень снесёт ей ебало? Хотя Ваня, услышав это, даже не зарычал, наоборот, посмеялся, отпрянув спиной от учительского стола, дабы припасть к нему секундой позже — движения от смеха.
— Че ты ржёшь? Я надеялась на что-то наконец серьёзное…
Может в этом и была правда, да на балу произошло всё так не вовремя, девушке просто хотелось отомстить старшему за его притворную увлечённость Яной, просто показать, что пф, так и было задумано, Ваня — ее интерес, а не его приёмный брат.
Пока однажды в июле, когда их встречи превратились в статистику раз в две недели, стабильно, но укорачивались по времени, шатен хладно заявил: «Заканчиваем этот цирк. Ты не нравишься мне, а я — тебе». Оганян не успела возразить, во-первых, Иванов пришёл, чтобы сказать только эту фразу, во-вторых, была поражена, конечно же, но спорить и догонять не стала — толку? Смысл убеждать себя и собеседника во лжи, ибо тогда слова волчары — истина.
От ее очередного заключения собеседник более шумно сверкнул оскалом, как прыская, но и клыки засветил.
— Не переживай, милая, — всё ещё посмеиваясь, — я бы не позволил такой шаболде задержаться с моим зайцем, — уже не обращает внимание, автоматически по прозвищу называет.
Она вспыхивает, с значительной скоростью отпрыгивая от парты и почти подбегая к садисту, чтобы замахнуться и ударить по щеке или хотя бы шее, но ее запястье влетает в твёрдую ладонь, на которой чувствуются жёсткие мозоли от упражнений.
— Сейчас я отпущу тебя, — та дёрнулась, пытаясь вырвать кисть, — а ты решишь, стоит ли.
Довольно кристально указывает на цену позволения пощёчины; как говорил Душегуб, сам Ваня и пара его человек, — терпением названный обделён, как Миша гуманностью, а Даня пониманием чувств, собственных и чужих.
Оганян почти на два шага отлетела от шатена, когда его пальцы разжались, фыркая и потирая запястье, ее оплошность в том, что она не до конца признает извращённый разум собеседника, понимаете, это как обломать все кости и позволить им расти как вздумается, в любые стороны и направления — да, они заживут, но назвать их всех правильными? Правильно выращенными? Разум Вани стал целым «лесом» таких костей, работает, просто не так, как у других, это не плохо, но это опасно.
— Я знаю, кто ты такой, — шипит, — но и ты знаешь, что за человек за мной стоит! Один звонок, и вам обоим пиздец, — запнулась на ругательстве.
— Так действуй, милая, — поднимаясь, отчего собеседница отшатнулась, — ты, блять, совсем зарвалась, попробуй, хули, — руки в карманы, опасно, опасно.
Ваня обычно не дерётся руками, убирает, он пинается, потому как в ногах больше силы, и поэтому сейчас девушке следует выбирать слова, выбирать дерзости и ответы, чтобы рёбра не пришлось залечивать, а раны вылизывать.
— Швабра, блять, — намереваясь выйти из кабинета.
— Ваня, это касается тебя, его и этого дебила, — откашливаясь, — выслушай меня.
Названный тяжело втягивает воздух через нос.
его мальчику. Разумеется, в один восхитительный момент Иванов не выдерживает, прекращая пребывать в тусклом мире сонных мыслей, разминая шею, от хруста которой старший задыхается, пока брюнет выпрямляется, открывая глаза ровно на девушку:
— Ты заебала. У тебя в голове кроме ниточки для ушей есть что-нибудь?
— Ва-ня, — тихо срывается с ее губ.
— Короче, — как зарычал, что горло дрожит, — ещё раз нахуй повернёшься, я тебе гортань в желудок вобью, — девушка каменеет.
Кто-то из одноклассников поперхнулся от низкого грозного голоса младшего, пока Даня смотрит на него со слабо поднятым уголком губ — сам не замечает рефлекторную реакцию на прямой посыл Оганян. Названная отворачивается, и светлый может ощутить, что она скребёт парту ручкой через тетрадь от злости.
Его больше смущают свои эмоции: почему сейчас, когда он видит озлобленного приёмного брата в ревности, причём ревности именно Дани к Эле, а не наоборот, оттого и гнева к последней, почему эту как-то внутренне забавляет его? И… умиляет? Теперь осталось только решить, кто из парней более больной в данный временной момент — Ваня, потому что является отбитым зверем и начинающим, но уже успевающим мафиози, или Даня, который принимает, постепенно, и все-таки не сопротивляется, принимает этого конченного садиста?
Шум океана губит раны, соль их зашивает,
Касания раздирают плоть, но от них не отказаться,
Еще гематому, ведь это — чувства
Loading… ██[][][][][][][][]
Даня точно видел время, когда заметил белую спину, белую из-за рубашки — около шести утра, удивительно, ведь раньше брюнет вставал за десять минут до выхода, максимум за пятнадцать, а сейчас парень подскакивает раньше солнца, покидая дом раньше всех его жильцов. Почему Даня проснулся? Его потрепали по пшеничной голове, отчего он глубже зарылся в одеяло, только после проверяя обстановку. И никого не обнаруживая — Антон довозит его единственного, потому как Ваня уезжает раньше его, на чём и почему отец позволяет это — неизвестно. Малой подозревает, что папа уже так задолбался от выходок приёмного сына, который открыто посылает его на три веселые, и, понимаете, Антону в руки буквально отдали такого послушного, воспитанного и образованного Даню, на которого есть надежда, смысл топтаться вокруг Ванюши, он вышел в окно, как только светловолосый впервые зашел в поместье. Жалко, конечно, но заяц не станет поднимать эту тему, потому как Ване отцы подавно не сдались, а отцам Ваня — если честно, старший сомневается в другом отношении к садисту. Парень обреченно выдыхает, когда встречается взглядом с «ухоженным» зданием — проложенная к нему плитка, никаких трещин на стенах, большие окна, двусторонние двери, новые занавески: интересно, сколько душ погубил этот лицей? Заяц разложил всё «оборудование» для урока математики, как за минуту до звонка вернулись двое: Оганян и братик, причём, если первая улыбнулась и поздоровалась, то младший молча плюхнулся рядом на стул, не смотря на соседа по парте. Кстати, если уж описывать детали, то Яна не садилась рядом с Ивановым, потому как до сих пор была обижена расставанием, но она садилась на парты вблизи, чтобы контролировать ситуацию? Навряд ли. Чтобы иметь на неё хоть какое-то влияние. Эля садилась чаще, особенно когда Вани не было, поначалу малой вздрагивал и тихо радовался, ощущая шампанское вблизи, но после, когда кудрявый полноценно вернулся в образовательное заведение и реже его пропускал, Эля начала старшего избегать. Все начали. И Даня понял, рано понял, почему — остальные сразу признали психа и зверя в Иване, причём настолько отбитого, что даже к светлому перестали соваться, одни, из-за того, что полагали, что Даня вскоре станет таким же конченным, как брат, вторые не хотели иметь контакта с младшим, так сказать, задевать собственность садиста. Последний смотрит в сторону, ни в уроке, ни в брате он не заинтересован, по крайней мере, зайке так кажется — а вчера таким чутким был, обиделся, что раздельно спали? Даня не стал его трогать, сидит и сидит, учителей не посылает, не шумит, малого не трогает, славно, пусть так и пыхтит в сторону, главное, что не рычит на старшего, почему тогда последний никак не может на уроках сосредоточиться? До такой степени, что на пятом, замечая одиннадцатиминутное отсутствие Вани рядом, прекрасно понимая, где он, но также прекрасно не понимая, зачем он лезет, Даня отпрашивается в туалет (вообще-то учителя здесь зашуганные отчасти, никто слова поперёк не скажет, если какой-либо ученик пропадёт на полчаса в туалете или под партой, видимо, влияние бюджета родителей) и таки выходит на поиске пропавшего. Как сказать, поиски, ведь старшему даже гадать не приходится, в какой именно локации засел приёмный родственник: кабинет биологии на третьем этаже, тёмный, из-за того что не снимали занавески для прожектора, не пропускающие свет, редко используемый, потому как большая часть оборудования в другом, и жуткий, потому что ровно один скелет прибит к левой стороне помещения, отчего сюда не водили младшеклассников — они пока не проходят анатомию, а за новую фобию родители могли жестоко покарать. Старшим тоже нет смысла сюда мотаться, кроме скелета ни микроскопов, ни других экспонатов тут нет, как-то Иванов слышал от завуча, что его летом хотели перестроить, да скелет пришлось бы с полом отдирать, поэтому сейчас они трясут с предков деньги, чтобы докупить оборудование сюда. Поскольку биологичка — женщина мягкотелая и седая, процесс сбора средств шёл не так успешно и скоротечно. — Чего прогуливаешь? — коснувшись пальцами косяка, мелкий-таки решается войти внутрь, под тусклое освещение зелёной подставки для скелета. Несмотря на то, что Ваня сидит за последней партой, в смысле, не за столом, а позади него, на подоконнике, чтобы находиться как можно ближе к приоткрытым окнам, дым от его дудки наполняет помещение полностью приторным запахом винограда, настолько сладким, что можно начать сахаром кашлять. Зайцу не нравятся его дудки, да и в целом, пристрастие к никотину, но иногда он ощущает себя спокойнее, веря, что средства курения частично убаюкивают зверя внутри. Младший посмотрел на вошедшего, выпустив слабую струю дыма, светловолосый способен уже ощущать вкус ягод и сахара, как будто варенье черпаком поедает. — Учит по хуйне, — история, разумеется, не самый весёлый и правдивый предмет, но учительница специфичная. Нет, у неё нет особых черт характера или манеры рассказывать, просто выглядит как будто ее хобби сниматься в порно в стиле MILF, рано или поздно каждый парень в классе проходит период вожделения к ней. Даня, если что, этот период пропустил, так как пришёл в школу уже заинтересованный Элей, про Ваню ничего говорить не стану. — Вань, у нас итак много пропусков, — у Дани — нет, но окликнутому стоило бы начинать волноваться, хотя определенная сумма в определенные руки и проблемы нет. — Давай вернёмся, осталось-то двадцать минут. Названный стукнул левой ногой по полу, отворачиваясь к окну, но не закуривая, пока старший осторожно касается кончиками молочных пальцев второй парты, слишком медленно подходя к слушателю, который внимать просьбе не собирается. — Всё равно не хочу. И Даня почти улыбается, находя ребёнка, а не зверя, который упрямится и ворчит, не желая отсиживать даже эти жалкие двадцать минут или две минуты. Светлый встаёт в конце прохода между партами, оперевшись на последнюю среднего ряда, на что брюнет скрытно обратил внимание — приметил. — Почему ты не хочешь? Она же не пристанет, — ни за опоздание, ни за прогул. Учительница из тех, кто не трогает дебилов и отстающих по собственному желанию, потому что а — нет смысла спрашивать не подготовленного, б — заплатят за его оценку родители в конце четверти. — Бесят все. Я хочу спать, — поэтому курит? Иванов, не выдержав, начинает смеяться, закрыв глаза и прикрывая радость кистью, потому что детское возмущение брата по сравнению с его типичным образом воплощения мрака и садизма как-то не вяжется с надутым младшеклассником: — Прости, прости, — поперхнулся тёплым смехом, — ты просто так мило ворчишь. «Не хочу, ха, не буду», — вертит головой и мягко переигрывает. Ваня слабо улыбается, прежде чем: — Поцелуй меня. — Что? Дабы убедиться, что не ослышался. Брюнет несколько секунд смотрит с печальной надеждой в серебро, после отворачиваясь, чтобы поцеловаться с никотиновым созданием, прикрытого запахом винограда. Даня понимает, что сейчас не может дать всего, потому подходит, смотря на правое бедро собеседника, как проверяя, младший вдыхает, ебанное кленовое мороженое, почему оно такое вкусное и почему заяц пахнет именно этим? — Хватит, — чуть наклоняясь, — ну эй, — тише. Садист выдыхает повторно, разворачиваясь к парню, отчего тот отступает, разводит бедра, разводит руки в жесте приглашения, слабо, но глаза не врут, глаза просят зайти в капкан. Заяц сжимает челюсти, делая шаги как малыш, медленно, готовясь в любой момент упасть, но не расплакаться. Острый подбородок падает на твёрдое от мышц плечо, левой мелкий опирается на подоконник, другой слабо придерживает брата за рёбра. Последний, как от усталости, выдыхает, после убирая воздух с шеи старшего, прижимая его, как ребёнок прижимает игрушку перед тем, как заснуть — крепко, но не на удушение, ведь именно она, игрушка, должна спасти его от монстров. Невинный чувствует, как волнистые пряди задевают широкую мышцу, когда Иван поднимает голову, чтобы заглянуть в человека напротив. — Бля, почему ты такой вкусный? — после падая в район грудины, прижимается перегородкой. — Сказал человек, пропитанный мятой, — Даня не замечает, как его рука перемещается на бедро младшего, отчего тот едва не дёргает им, а пальцы правой сжимают ткань рубашки. Садист резко отпрянул, всматриваясь в зайца, как будто тот признался в своей бисексуальности, с взглядом таким, словно в реальности засомневался, Даня не стал дёргаться, только бровь поднял на бурную реакцию. — Тебе нравится? — Многим запах мяты симпатичен, — больше изумляясь от очевидности озвученного. — Нет, заяц, я не говорю про остальных. Именно тебе нравится? Какая искренняя заинтересованность. Названный не стал отвечать сразу собеседнику, прикрыв глаза, нагнул голову к его шее, слабо втягивая воздух, который смешал в себе три аромата — шоколад, мята и виноград, но последний постепенно ослабевает из-за порывов ветра. Чувствуется одеколон, но малой зациклился именно на естественном запахе младшего: — Ты ещё горьким шоколадом пахнешь, необычное сочетание, но неплохо-… Даня отстранился, открывая глаза и замирая, потому как чуть сам не врезался в чужие губы подбородком — брюнет чуть пригнулся, дабы положение стало более удобным для поцелуя, отклоняя голову, дабы не стукнуться, так нагло смотрит на чужие губы, что можно смело об его ориентации и чувствах заявить, благо, старший тупой в этом плане. «Наверное, стоит попробовать». Эта мысль оглушает, и, как злобный тиран, не даёт остальным мыслям о здравости и смысле происходящего говорить — наверное, стоит, если никто не против? Его не насилуют, Ваня сдерживается, вроде не врёт и терпит, да и к тому же, малой слишком одурманен, чтобы дать чёткое и удвоенное сопротивление. Он выдыхает, собираясь закрыть глаза, но прежде слышит, по закону жанра, чужие извинения: — Ой, простите, — она пару секунд подрожала у двери. Затем девушка попятилась, отчего вырезалась в стену и выронила книгу, которую, судя по всему, собиралась прочитать в одиночестве, ну ведь могла молча уйти, нет, зачем эти извинения и лишний шум? Как только сбегает, Иван мягко отпускает старшего, отодвигая его в сторону, умеренной походкой отдаляется — раздаётся хруст шеи: заяц кидается к нему, ухватив под локоть. — Нет, Вань, продолжим дома!.. Тот поворачивается к светловолосому с поднятой бровью и раздутыми от злости зрачками, что мальчик поневоле вздрагивает, замечая крупные черные круги, практически перекрывающие малахитовую оболочку. — В смысле «дома»? Мне ее проводить? — Нет, — мотает головой, — мы проложим дома. — Шатена как будто ударяют в солнышко кувалдой, — если пообещаешь не трогать ее. Мягко, но при этом твёрдо. — Но, — … — Ва-ня, — уже хмурится, названный моментально расслабляет тело от напряжения. Теперь выбора отомстить девушке или не вернуться на урок у садиста нет. Ну приходят они вообще вовремя, до конца урока истории десять минут, учительница не смотрит на брюнета, смотрит только на Даню, не осуждая, скорее ментально говоря, что младший утянет его за собой в героиновый рай или ещё куда хлеще. Малой не зацикливается на этом, искренне рад, что осталась всего география и учебный день почти подобрался к своему концу, Ваня вроде спокойный, до дома бы также беззаботно дойти. Мечты остаются мечтами, не то, чтобы был скандал, но и незначительным происшествием это не назвать: учитель даёт задание рассчитать координаты определенных точек на карте, четыре варианта для снижения плагиата в классе, сам уходит на добрые полчаса, дабы вернуться в конце урока лишь для того, чтобы собрать тетради. Старший решает это довольно быстро, простая математика, Ваня вовсе не парится, дремлет, судя по прикрытым глазам и уровню расслабления, заяц не станет его трогать, пусть сам разбирается с последствиями, если такой уверенный, но вот Эля… Она сидит впереди парней, и каждые шесть минут поворачивается к ним, точнее, к Дане, чтобы узнать, как рассчитать ту или иную точку. Последний не замечает, как волчара хмурится, слыша ее голос и вопросы, которые она адресуетLoading… ██████[][][][]
Придя домой, малой отказывается от брюнета, потому что сейчас говорить с ним не может, потому что он в шоковом состоянии, ибо осознает — агрессия в сторону других на почве ревности к зайцу не пугает его, как красный флаг, а заставляет смеяться, от столь детского поведения собрата. Даня упорно вспоминает все те ужасные поступки по отношению Вани к невинному, как он с ним обращался, разговаривал, бил и издевался — и каждый раз натыкается на детали, говорящие о том, что насилие было не из-за того, что младшему в один день стало скучно или обидно за то, что Иванов украл его жизнь, нет, что-то гулкое и глухое так давило темноволосого изнутри, что Даня пока не в силах разобрать, как будто старается найти маленькое ювелирное украшение на дне, в полном холоде и темноте, ползая по песку руками, но натыкается только на различные виды опасных рыб с острой чешуей, разрезая себе ладони. Что-то неопознанное так душит садиста, делая его как раз-таки садистом, что парень срывался на зайце, срывался, но позже — заботился. Если бы Ваня просто ненавидел его и мстил таким образом — всё было бы гораздо прозаичнее: не нужно было бы гадать, почему малейшие проявления человечности то и дело возникали в промежутке между умыванием кровью и слезами: почему тон зверя вдруг резко менялся и шептал советы к успокоению и комплименты, почему он тратил время и энергию, мчась спасать брата от других, почему сдерживается сейчас и слушается? Потому что больше не может, или, хочется верить, не хочет? Честное купеческое, Даня старается прочитать хотя бы десять станиц книги, но каждые два абцаза погружается в мысли на полчаса, переваривая сознанием то одно воспоминание, то второе, и все натыкаясь на детали, как на иглы в постели, царапаясь и не давая сладко заснуть. Ваня никогда не был хорошим или старался быть именно не плохим? Старался выплыть из того садизма, что цвел в нем, чтобы казаться добрым братом и верным другом, но, сколько волка не корми, все равно в лес смотрит: нутро вырвалось, как рысь из клетки, и зайку даже скорость олимпийского бегуна бы не спасла от когтей плотоядного. В один момент Даня перестаёт гадать не потому, что ход размышления завершён, найдя результат, нет, а потому, что слышит характерное шарканье и лёгкий кашель старшего члена семейства, который неторопливо приближался к внуку, покачиваясь из стороны в сторону. Забавно, как биологический дедушка светловолосого отличался от приёмного, как небо отличается от земли, первый статный, строгий мужчина в возрасте с острым, но усталым от возраста взглядом и крепкой рукой, второй — твердолобый, простой русский, закалённый годами честного труда, ворчливый, но чаще всего — по делу, любящий пошутить и выпить, но не до крайней точки. Малой слабо вздрагивает, когда дед треплет его макушку, обходя диван, на котором расположился отличник: — О, Данька, где оболтуса потерял? — падая на соседнюю часть мебели. Названный не сомневается, приложив дед чуть больше усилий, заяц бы влетел головой в потолок, минимум подпрыгнул бы. — Ваня в комнате спит, — скромным тоном, как будто его за это накажут. Дед мычит в согласии, отворачиваясь в сторону телевизора, дабы включить его, как мелкий чуть заминается, падая взглядом на печатные буквы на страницах, задумываясь, следует ли вообще мучить книгу, ибо он за вечер прочитал не больше, чем первоклассник за лето. — Дед, что отличает хорошего человека от плохого? — А за жизненные уроки доплатят? — нет, ну точно прямой родственник Ванечки, уровень шуток этих, — так и быть, щас бесплатно, потом процент. Всё просто, Данька: любовь. — Названный давится, — когда человек любит, ему все тягости жизни ни по чём. Но когда нет, от него пользы столько же, сколько от пыли на вон той вазе, — покачивая и указывая одновременно на предмет. Нет там пыли, Катя работает не за бесплатно, но неважно. Слушатель мнётся от высказывания старшего, потому что услышать настолько романтичные слова от взрослого человека твёрдой, советской закалки действительно редкий случай, но не в плане, что такие люди обделены, в плане, что часто подобные, искренне душевные вещи мы прячем глубоко внутри, отдавая их лишь тем, кто, как кажется, сами чисты душой и способны внимать чужой боли и опыту. — Вот я например, когда бабушку встретил, двенадцать килограмм потерял. Так щастлив был, что поесть забывал, все о ней думал, как она там, когда гулять пойдём, каких цветов ей нарвать с соседского огорода, — смотрит вниз и слабо улыбается. — А вот когда она… Даня не позволяет собеседнику обжечься об воспоминания, потому как моментально осознает, какое именно событие сейчас хочет упомянуть дед: — Спасибо, — привлекая внимание к себе. Предок выдыхает, словно сам старается скрыть то, что тема, которую они затронули, не задевает его откуда-то изнутри, память не погубить, — заяц изгибает брови домиком, наблюдая за старшим. — Да, молодёжь щас совсем другая, конечно. Но всё равно все любить хотят — и правильно! — с определенной радостью заявляет, — а там уже неважно кто кого, парни, девушки… У невинного глаза по пять рублей, губы приоткрыл, не понимая, рассуждает дед без тайного намёка, или скрыто, а может даже и открыто, указывает на то, что заметил что-то проскочившее между парней. Мелкий мямлит небылицу про домашку, чтобы сбежать в комнату, стараясь не показать пенсионеру румянец, стараясь сбежать быстрее, чтобы не спалиться, что у него в какой-то мере получается — игнорируя телевизор, дед с озорной ухмылкой смотрит внуку вслед. Он допрыгивает до комнаты, не смотря на то, как входит, всё взирает назад, словно опасается слежки, что кто-то идёт по его пятам, намереваясь достичь зайца. Парень рефлекторно прикрывает за собой дверь, тихо, бесшумно, проверяя глазами кровать и сейчас же охая — постель пуста, ее владелец сидит у подножья, на полу, тёмный силуэт и кошмар из сна — полностью черная фигура с острыми глазами, отражающими ярким зелёным отблеском. Книга почти падает, отчего Даня сгибается, хватая ее за обложку, страницы издают характерный звук, а закладка куда-то отпадает — какая разница, беречь книгу, если сейчас вся комната пропитаться его кровью. За увиденное Иван не позволит старшему продолжать существовать в этом мире. Комната погублена вечерней темнотой, что ее потрогать можно, только открытое окно спасает, и то отчасти — свет уличных фонарей оставляет квадратные метки на потолке и стенах, можно разглядеть где что лежит, но не больше. Иванов сидит с поднятыми коленями, ноги разведены, светлый не может точно сказать, на что опираются его руки, да и не собирается думать о таких незначительных деталях, по звериному взгляду видит, что осталось ему от силы несколько минут свободы, прежде чем его заклеймят следами удушья. По какой причине? У младшего по белому лицу, на котором видны чёрные от бледности (видимо, нечто настолько шокировало его, либо он так дерьмово себя чувствует, что побелел автоматически) капилляры, текут слезы. Он не рыдает, нет, но нос розовый и Даня видит отблеск от влажности на щеках. Я так долго учил тебя, мой невинный ребёнок, что пора бы полюбоваться результатом моих уроков — Иванов сглатывает, слабо сжимает губы несколько секунд, решаясь, после кладёт книгу на подлокотник дивана и приближается к плотоядному, опускаясь на колени рядом, у парня напротив дёргается левое бедро, заяц усаживается, без страха рассматривая эмоции садиста. — Значит, кошмар настолько реалистичный, — начинает низким голосом, — что ты боишься, что он станет реальностью. Не могу сказать точно, вопрос Даня задаёт, или высказал утверждение, младший и не дёрнулся, но вздрагивает, когда приёмный брат осторожно касается его кисти правой руки, что опирается на пол. Сперва он отдёргивает ладонь, как будто мальчик к нему раскалённым клеймом притронулся, после кладёт кисть рядом с пальцами старшего, но не касается. Последний чуть отклоняет голову, снова сжав губы, наверное, скорее даже просто закрыв, пытаясь заглянуть в глаза парня: то, как они неестественно светятся изумрудом, таким ярким цветом, как будто предостерегают светловолосого. — Я долго думал, почему ты поступал так, как поступал, — вновь тот же низкий, отречённый голос, — зачем так открыто измывался надо мной, — Ваня слушает, но смотрит в противоположную сторону. — Поначалу я презирал тебя за всё и боялся, честно, очень боялся, — Даня слышит, как у младшего вытягивается воздух прочь из лёгких. — Но затем осознание выбило из меня всю ненависть, — тон становится не таким низким, скорее хриплым и спокойным, убрав лишнее равнодушие. — Хватит. Малой поднимается на коленях, касаясь волнистых прядей напротив, мягко скользнув к виску, а затем и к скуле, вытирая слезы с лица; у Дани чуть косится дыхание от температуры жидкости, горячие, следовательно, новорождённые. Ваня наконец поворачивается к нему, и у зайки сердце уже не так обливается кипятком, потому как у садиста рядом глаза чуть потухают, переставая быть настолько опасно-ясными. Невинный снова опускается, чтобы сесть, прикладывая влажные от слез пальцы к кисти, и снова мальчик чуть не обжигается от того, насколько у брата горячие руки. — Я знаю. Ты сам так об меня порезался, что по-другому не мог, — после улыбнувшись, — да и не стал бы. Ты же, — на секунду сжав сухие губы, на которые слушатель обращает внимание, — не лицемер. — Заяц, ты псих, — у младшего сбивчивое от слез дыхание. — Ты не лучше. Вздумал обо мне заботиться, сам нарываясь на ножи и влезая во все эти тёмные дела, — открыто указывая на его деятельность, но брюнета поражает другое. — Да, я знаю, ты заботишься, в первую очередь, заботишься. Чтобы были деньги, чтобы была крыша, чтобы была защита, — сжимая пальцы на кисти, оставляя на его руке слабые борозды, — я не прав? Ваня снова отворачивается, как пристыженный, разумеется, малой не понимает всего и не видит всего, но идёт в верном направлении, потому шатен не станет его останавливать или давать лживые наводки для его пути: — Прав. — Эй, посмотри на меня, — снова улыбается, ибо наказ выполняется довольно быстро. Но затем радость сходит на нет, потому как Дане необходимо сказать одну мысль, которая не такая радужная, скорее, просто истина. — Я тоже хочу, хочу и буду, — немного запнулся, но моментально исправил, — заботиться, когда ты будешь слабым, буду рядом, когда ты позволишь мне быть, и буду слушать, если, — внимательно, если, — ты будешь рассказывать. Даня, как ребёнок на детском утреннике, выпаливает быстро и с красным лицом, крепче сжимая чужую ладонь белыми пальцами, он прикусил нижнюю губу после своей речи, смотря на то, как Ваня повернулся к нему с более оживлённым, в плане цвета, не таким бледным лицом и привычными малахитовыми глазами, кошачьими и спокойными, умиротворёнными, с какими он ходит обычно, если не возбуждён. Садист обращает внимание на их руки, наконец поворачивая ладонь в кисти брата внутренней стороной, дабы пальцы полноценно сплелись между собой, чуть выдыхая, как будто умирал от жажды на зное лета, а Даня вдруг пришёл из ниоткуда и, мало того, что укрыл его, так и напоил, спас парня. У младшего чуть хрипит голос и дрожит дыхание от недавних эмоций, только после того, как он посмотрел на их руки и убедился, что касание есть, возвращается к брату, выдыхая, не совсем уверенный, что стоит это рассказывать. Тогда малой сильнее стискивает ладонь, наклонив голову, как щенок вглядывается, прося, на что Ваня уже не выдерживает: — Мне снится… В общем, я просыпаюсь от шума волн, просыпаюсь в песке, на каком-то неизвестном пляже… — говорит очень медленно, с трудом. Парень смотрит перед собой, иногда дёргая пальцами, потому как машинально жестикулирует, но правая рука, точнее, фаланги зайки на ней, не позволяют сделать полный жест. — …поднимаюсь, встаю и осматриваюсь. За мной — море, — у старшего чуть хмурятся брови, в кошмарах обычно чудовища или трагедия, хотя Даня понимает, что это не весь сон. — Погода, конченная, наверное?.. Солнце, закрытое облаками. С-с-справа от меня, — прикрыв глаза, дабы более точно сказать, — в дали, всякие ларьки и хуйня типа надувных уток и сладостей, слева, далеко, здание архитектора, который курил, когда создавал его, — Даня не обращает внимание на явные признаки презрения брата, потому что это его натура — говорить прямо. — Белое квадратное здание, отель, я не уверен. Я стою как вкопанный какое-то время, пока… Пока не начинается шум, как от телевизионных помех, — хмурится. — Пока не доходит осознание. Здесь Ваня закрывает глаза, не сжимает, просто закрывает веки, закрывая губы, сглатывая, его брови сводятся сильнее, и заяц, вздрагивая, замечая причину паузы — у младшего скатываются слезы с левой стороны: Даня поднимается, придерживая свободной рукой садиста за плечо, едва ощутимо тряхнув, чтобы показать, что он рядом. Иванов поворачивается к нему, открыв глаза, и сейчас старший не сомневается — кошмар буквально заставляет юношу звереть, ибо зрачки вытянулись, а радужная оболочка снова цветёт в более яркую сторону, что не является знаком чего-либо положительного. — Мы с тобой, как будто попробовали, — голос на шёпот, иначе будет ломаться, — но сошлись на том, что не сошлись. Я уехал, — в слезах усмехаясь, — а ты отпустил. Пошёл дальше пробовать, с этой, — можно не продолжать, заяц догадался, о какой девушке идёт речь. — Самое страшное не то, что мы порознь, нет, — отвернувшись, смотрит между колен. — А то, что мы согласились, вместе согласились идти отдельн-… Даня перехватывает его лицо, заставляя смотреть исключительно на себя, и никуда больше, серебро светится ярче луны и фонарей за окном, наверное, способно и обжечь: — Ты чего, волчара? Куда бы я тебя, такого беззаботного балбеса, отпустил?! — встряхнув его голову в своих руках, — Ваня, боюсь тебя огорчать, но мы походу вместе до конца концов. Названный рвано выдыхает, поражён, наконец-то, Дане удаётся удивить парня до такой степени, что тот цепенеет, переставая быть зверем, переставая быть садистом — хорошо-хорошо, от такого, конечно, не избавиться, но на паузу поставить можно. — В следующий раз, знай, что я отлучился купить тебе надувной круг с уткой, — лучезарно улыбаясь, — а то утопишься, даже если просто пойдёшь ноги помочить. — А после протыкает лёгкие и ребра садюги насквозь. — Я не оставлю тебя. — Обещаешь? — вытягивается к мальчику, потому как старший тянет его вверх, стоя на коленях. Из-за неудобства, потому что не может дотянуться до зайца, меняет положение, сам вставая на колени, и все ещё ниже светловолосого. — Обещаю. До конца Вселенной беречь тебя от проклятого пляжа, — целуя в мокрую щеку, после в закрытое веко. Иван выдыхает, как от удара в грудь, теряя насыщенный оттенок в глазах, у Дани они перестают светиться после вопроса младшего, вернув ему прежнюю человечность и сущность зайца, он уже чувствует дыхание шатена на своём подбородке, когда зверь вдруг, придерживая парня за талию, опускает тяжёлый взгляд на губы. — Дань, — гасите свет, потому что когда названный слышит своё имя бархатным усталым голосом, у него сердце из кипятка в лёд, из льда в кипящий мёд, — можно? Заяц дышит тяжелее, закрывая губы, следит за младшим, который настолько голоден и убит, но при этом настолько желаем, что отказать — такой вариант даже не рассматривается. Он скрыто ухмыляется в щеку, очень слабо, кивает головой, после подтверждая разрешение: — Можно. И как по советам всех фильмов и низкосортных романов, заяц закрывает глаза, расслабляя губы. От прикосновений зверя старший начинает плавится, когда его накрывают, когда Ваня сминает нижнюю тёплыми влажными губами, и невинный чувствует солоноватый вкус крови на своих, когда пальцы пианиста прижимаются к шее, большим в нижнюю челюсть, дабы контролировать положение головы. Кажется, Ваню оглушило ещё в тот момент, когда приёмный брат дал ему обещание освободить его от повторяющегося кошмара. Брюнета пробивает током от сердца и желудка до самых маленьких капилляров, особенно когда белые пальцы сжимают рубашку на плечах; младший мажет языком по верхней, прижимая мальчика крепче за талию к своему торсу, прижимая сильнее за шею, отчего Даня выдыхает с мычанием, шатен целует уголки губ, отстраняется на десять сантиметров после. — Опять горячий шоколад пил? Неудивительно, что плотоядный замечает это, хотя невинный закончил с напитком около двух часов назад, Ваню больше злит то, что брат способен жить на напитках, но никак не еде, игнорировать приёмы пищи как излюбленное занятие. — А ты курил. Ты… — видя, как у парня повторно тяжелеет взгляд, — ещё что ли? — Ну пожалуйста, — намеренно задевая кончик носа своим, — только рот приоткрой. Не то, чтобы Дане не нравится — это стягивает желудок и заставляет возбуждаться, словить стояк после слез Вани и его откровений зайке кажется не особо приличным. Однако, старший подчиняется, закрыв глаза и ловя воздух из чужого рта, прежде чем в него впиваются, наклоняя, малому приходится обеими руками ухватиться за шею садиста, чтобы не упасть, последний кладёт обе ладони на талию, удерживая его. Горячий язык скользит внутрь \светлый мяукает\ задевая нёбо, задевая его язык, после выводя и с силой прикусывая нижнюю. — Ай, больно же, — отпустив младшего, дабы приложить два пальца к укусу. Ваня усмехается, убирая его кисть от лица, кратко целуя раненную плоть, как бы извинившись, хотя губу немного пощипывает — не прокусил, но позже немного опухнет. — Прости, конечно, но тебе придётся научиться целоваться. Это маленькая расплата за моё терпение. И Даня отводит взгляд вверх в сторону, краснея как спелый помидорчик, отчего брюнет больше смеётся, прижав к себе сильнее и снова слыша ворчание о том, что парню тяжело дышать, целует его, скулы, подбородок, шею, и, разумеется, просто целует. Нужно же научить, не так ли?
