Звери внутри или бумеранг Вселенной

      Иванов стоит напротив тяжёлой металлической двери, с таким тяжёлым стальным взглядом, как будто его приговорили к смерти от неё, как будто дверь должна упасть и расплющить парня, и он знает, что избежать этого никак не получится. Даня смотрит на косяк, на то, как от металла отражается солнечный свет, как она выделяется в интерьере поместья — всё настолько изящное и дорогое, как Полина, и вот — идея отца, дверь бункера вместо простой входной, словно кто-то способен рискнуть и решиться пробраться в дом ради каких-либо корыстных целей. — Заяц, — поначалу названный вздрагивает, так как тон, как и его взгляд, тяжёлый, но, когда острый подбородок падает на белое плечо, а в обоняние бьёт ореховым гелем для душа, одеколоном и мятой, малой обратно расслабляется, также ощущая, как кисти ползут по его предплечьям. — Мог бы и разбудить.       Ваня приподнялся и, очевидно, уже намеревается поцеловать приёмного брата, откровенно смотря на губы и выдыхая почти в них же, как старший дёргается в сторону, не вырываясь, но отстранив лицо — во-первых, он правда проспал, благодарить его за это поцелуями? Во-вторых, они стоят у входа, кто из родителей спалит — и тогда парни будут жить за входом, вероятнее всего, даже за забором (вероятно, плотоядный и намеренно делает это — попасться старшим, дабы с их криками и явным неодобрением (неизвестно, но, скорее всего, неодобрение, нежили благословление) малого легче было убедить переехать туда, куда и о чем Иван уже позаботился).       Но черт… Иногда садисту так сложно отказать: брюнет словно олицетворяет собой слово «томный» — самоуверенный, хладнокровный и немного расфокусированный, и при всём этом — возбуждённый\заведённый. Даня точно не вспомнит, почему стал смотреть на младшего в таком ключе (из-за хорошего владения брата языком и глоткой?), но факт того, что он видит его уже только так, присутствует, сил на сопротивление пока хватает, но пока. — Давай прогуляем? — с ощутимой усталостью в голосе, как будто ночь работал, а может и не одну. Мелкий тихо фыркает: — Конечно, давай. — спокойно, уверенно. — Можно вообще в школу не ходить, бросим ее, сядем родителям на шею, — вернувшись взглядом к двери. — И ножки свесим, — Иван закатил глаза. — Будем ждать, пока нас какие-нибудь мамики и папики в брак не возьмут, как содержанок.       Интересно, он хоть сам замечает, что иногда говорит откровенным сексизмом? Разумеется, раньше всё было в десятки раз хуже — женщина не может то, женщина глупее в этом, статистика ведь говорит. Нахуй статистику. Нахуй тех, кто постоянно ищет сравнение женщинам и мужчинам, высчитывает проценты и строит теории, потому как они без нас могут, но мы без них — нет. Со временем и влюблённостью в Оганян, Даня, конечно же, лично убедился в том, что статистика — такое себе убеждение, сомнительное и маловероятное, потому стал реже упоминать ее в диалоге, да и вспоминать в целом, но окончательно не избавился от педанта в себе. Ваня помогал ему с этим, и, уверяю, в будущем он действительно окончательно оставит эти глупое кредо касаемо различий полов. — Выходи за меня. Я в силах обеспечить нас обоих, — старший отдаляется, отойдя на полтора шага, дабы встать напротив брата.       И можно волосы рвать на голове, потому что в подобные моменты совсем не ясно, шутит сейчас шатен, придуривается, или говорит откровенно. В темно-зелёных, как мать-Тайга осенью, глазах нет и капли радости или возбуждения от юмора, следовательно, предложение Вани вовсе не юмор. Заяц уже приоткрывает губы, чтобы ответить собеседнику, как Полина, спускаясь, попутно надевая серьги, проговаривает сыновьям: — Мальчики, папа уже ждёт вас. Итак опаздываете, — ибо плотоядный добрые двадцать минут после будильника не давал малышу подняться с постели.       Иванов выдохнул, смотря на садиста напротив, немного, даже удивляясь отсутствию агрессии на лице, потому как Ваня уж очень не любит, когда его открывают от мальчика, но сейчас, смотря на небиологическую родительницу, взгляд парня не поменялся или потемнел.       Когда они вышли за ворота (Ваня не трогает парня, ибо мать провожает взглядом с крыльца), мелкий вздрагивает, потому что видит в метре от себя вовсе не машину отца Антона, а черный внедорожник деда внушительных размеров — крупные машины не то, чтобы пугали Даню, пугало то, что, если сядешь в такую, водитель полностью контролирует тебя, заблокировав двери — не выбраться. — Прогуляем-таки? — заметив, как невинный замялся перед автомобилем.       Последний снова фыркнул, оббегая внедорожник, чтобы сесть сзади, за креслом водителя, осознав, что Полина говорила про своего отца, а не про отца детей. Одного из детей. Приёмного и биологического, да как же сложно.

Loading… ██[][][][][][][][]

      Несомненно, если день начался не так просто, то и продолжаться скучно он не будет — дед подъезжает не к школе, а к стадиону, одному из, самому дальнему от образовательного заведения, рядом с ним — гаражи, Даня думает выйти, как плюхается назад, бесшумно вбирая воздух через нос: дверь заблокирована. Здорово было бы попросить водителя открыть, да он на телефоне уже три минуты разговаривает, отрывать его как-то боязно. Старший помнит их диалог с плотоядным, помнит, что было рукоприкладство, но зверь только-только начал доверять ему свои тайны и давать немного информации о том, чем он занимался и занимается, прямо требовать от него всей правды сейчас равносильно ударом головой об стену, с Ваней нужно выждать момент. Просто, если он раньше-то Орлову не особо доверял, так сейчас тайком кидает на него взгляды, как на врага народа. — Я заберу тебя после школы, — чуть наклонившись, чуть тише привычного голоса. — Что? Ты не пойдёшь? — не сказать, что мальчик удивлён до потери пульса решением собрата.       Последний выпрямился, смотря под ноги, едва покивав головой, словно ему немного стыдно за свой, пока ещё не совершенный поступок — очередной прогул, на самом деле, Ваня мрачнеет оттого, что старшего не будет рядом целых пол дня, он не будет видеть его рыжую макушку и слушать ворчание, а будет работать. — Я скажу тебе, куда поеду, — практически шёпотом, нагибается, пальцами поманив собеседника, дабы и тот нагнулся, — ближе.       Расстояние убавляется достаточно, чтобы пропасть из поля зрения зеркальца заднего вида, заяц напрягается, готовясь к страшной правде, но вместо этого музыкальные пальцы впиваются в его челюсть, придвинув, чтобы поцеловать парня, смять нижнюю и ударить по языку вкусом жвачки с кокосом и малиной, Даня сжимает садиста сильнее, и зверь поворачивает голову, скользя кончиком по губе и задевая рану — порванная кожа от холода ровно посередине. Старший, в итоге, таки вырывается, выпрямляясь и отодвигаясь, отчего врезается бедром в дверь машины, дед поперхнулся, после раздаётся звук задвинутых замков — отпирает автомобиль. — Ну, Данька, дуй за пятерками, — ха, ясно, Сергей точно в курсе, где Ваня работает, мало того, что знает, поддерживает его.       Заяц быстро благодарит его, краснея раком, потому что не знает, засек их родственник или нет, вылетает из машины, топая прочь в школу так, что пыль отлетает от ботинок. Младший какое-то время провожает его взглядом, за которым через зеркало следит предок, и с каждым шаг прибавляя дистанцию между ними, глаза садиста темнеют, будто теряет всю энергию и эмоции как воду сквозь пальцы. Приходится пересесть вперёд, но говорить с дедом брюнету, разумеется, не хочется, смотрит в окно, касаясь челюсти, словно проверяя, не выбили ли ее. — Мать знает?       Иванов понимает, о чем именно спрашивает предок, навряд ли он спалил их, вероятнее всего, спалил по эмоциям садиста, которые он не может сдерживать от присутствия Дани рядом — слабость это, или козырь, не разобрать. — Учти, кудрявый, — в этом прозвище читается всё отношение Орлова к собеседнику — он ему давно не внук, подавно не родственник, так, чучело рядом с его потомком, которое никак не отвяжется. — Подохнешь на каком задании, я в глазах Даньки так тебя испоганю, что он до конца дней будет презирать, — наконец поворачивается к старшему: — Да из тебя раньше весь песок высыплется, чем я провалю работу.       Ваня не то, чтобы не любит или осуждает деда, но понимание того, что Даня для него в приоритете, что все на благо родного внука пойдёт, что Ваня после раскрытия их ДНК ему не больше, чем любой встречный-поперечный, даже хуже: как будто брюнет для Сергея это некий прицеп к светловолосому, такой ненужный объект, вовсе не человек или друг, хуже собаки — словно вьётся около Иванова без всякой причины и мешает ему, отвлекает его, предок вовсе не скрывает своего правдивого мнения. И, тем не менее, не совершает никакой активности против их отношений, наоборот, даёт младшему работу и инвестирует, опять же, не ради Вани, ради того, чтобы с его внуком был достойный человек, а не так, шавка с дороги. — Ты погубишь этого мальчика, — «но если его не будет рядом, это погубит меня», — я тоже молодым думал, что твердолобость и дерзость мои козыри. — Ваня всматривается в Орлова острыми глазами, ненавидящими и злыми. — Пока не встретил, — … — Бля, папаша, ты на мне рясу видишь? Мне твои истории и исповеди не сдались, — рычит, — работа есть, так что дави на педаль, — отворачивается к окну, касаясь пальцами подбородка — челюсть сводит оттого, как шатену сейчас хочется не с Сергеем перетирать, а кусать Иванова.       Старший только усмехается от напыщенной злости и грубости садиста, хотя актёрской игры в поведении нет, и дед понимает это, но не улыбнуться от подобной реакции не может. А все, потому что: — Один в один я девятнадцатилетний. — давит на газ.

Loading… ████[][][][][][]

      Ровно три урока малой ломает голову о том, как глубоко застрял приёмный брат в нелегальном бизнесе, и есть ли возможность вытащить его оттуда — разумеется, Даня не настолько не осведомлённый в этом плане, что думает, что всё будет так легко и быстро: из такого плодовитого, в плане денежных средств, дела вылезти довольно затруднительно. Но причины стремиться уйти от данной отрасли нелегальщины имеются, причём максимально серьёзные: срок, соперники и их методы уничтожения своих конкурентов, и влияние работы. Не сказать, что вы продаёте смерть людям в руки, ведь они сами тянутся к этому, но и не сказать, что наркоторговцы — невинные дети. Оружие, Александр упоминал поставку оружия Иванову, тоже и снова вне закона, малой раскусил себе губу, которая и до того была порезана холодом, осознавая, что Ваня практически врос в бездну последствия от продажи веществ и орудий убийств, и заяц не уверен, чем ещё занимается его приёмный родственник. Родители ведь тоже не в курсе, никто не в курсе, кроме Орлова, видимо — но просто подойти и спросить у деда, давай, мол, выложи все карты на стол — плоду, как от камня меду будет от такого разговора. Неужели, летом он перешёл грань и нырнул в дела данного типа, неужели от сородичей и коллег зверья понабрался? Миша и Джек — двое, кого знает Даня и кого он может спросить, но к блондину парень не сунется, знает, почему его называют «Душегубом», к второму тем более, изнасилований достаточно. Но кто же тогда остаётся? Желательно, не работающий на Ваню, но знающий его довольно давно и его секреты, кто не сдаст мелкого и его заинтересованность касательно карьеры собрата, кто способен помочь без корысти и страха перед брюнетом? Эля улыбнулась Дане, когда они встретились взглядом, после прикусив ручку и отворачиваясь обратно к учителю, следя за ним, как за облаками — мечтательным, далёким от учёбы и реальности взглядом. — От Вани понабрался, — поправляя светлые волосы, — раньше для тебя заехать за поля в тетради — трагедия, а сейчас и прогулянный урок не проблема. Урок информатики, — специально указывает, потому как для Дани этот предмет — профильный.       Собеседник не реагирует на ее слова, не замечает их вовсе — ловит себя на мысли, что сейчас диалог с девушкой, в целом, ее присутствие рядом больше не вызывает в зайке таких чувств и эмоций, которые душили его несколько месяцев назад — волнение, смущение, радость и трепет, целый спектр, смешивающийся в приятные краски и отдающий цветением по телу. Даню не волнует равнодушие к Оганян, Даню волнует то, что о поцелуях с братом он думает гораздо больше и дольше, о Иванове в целом, чем полагается парню. — Эль, я не шучу сейчас. Ты же знаешь Ваню с детства? — та кивнула, сложив руки в замок за спиной, улыбаясь. — Можешь ответить на несколько вопросов?       Она ухмыльнулась, подняв бровь, пока собеседник огляделся — он надеется, что получит ответы от девушки раньше, чем мимо пройдёт какой-нибудь учитель, который явно заинтересуется в том, почему пара не на уроке. — Смотря какие вопросы. Викторина по кудрявому полудурку? — старший прикрывает веки от такого прозвища — услышав подобное про себя, темноволосый вырвал бы девушке язык или проломил челюсть, заяц не сомневается.       Если раньше задор и дерзость Эли привлекали и интриговали невинного, если раньше его тянуло к ней и ее непривычный, непокорный и бойкий характер манили парня, как цветок с нектаром манит полосатых насекомых, и он вёлся, вёлся на ее непредсказуемое поведение и характер, как на лучшую ловушку, в данный временной момент, признаться, такая модель ведения диалога подбешивает. — Вы же расстались летом? — сведя брови, Даня не особо хочет лезть в чужие отношения, но это же ради волчары. Оганян кивает. — По какой причине? — Если честно, самой было бы неплохо узнать, — опустила глаза вниз в сторону, — он позвал меня погулять, сказал, что все кончено, и ушёл, я даже слова вставить не успела.       Так забавно и весело, верно? Раньше парни так собачились из-за этой маразматички, а сейчас Ваня буквально дышит братом, последний старается спасти его, зачем? Стал ли он жертвой Стокгольмского синдрома или все ещё тешит надежду вернуть прежнего Иванова — неизвестно, но парень не отступится просто так. Садист так повзрослел, стал столь серьёзным, строгим и равнодушным, что малой, кажется, разглядев данные качества достаточно, начинает залипать на младшего. — Думаешь, он, «заливал горе»? — вопрос, конечно, глупый, но не в лоб же ее спрашивать, «а ты в курсе, наркобарон Ваня или нет?».       Эля усмехается пуще прежнего, чуть сгибаясь, что собеседник вздрагивает, переживает о том, что кто-нибудь да услышит шум и голоса в холе и обязательно выйдет проверить, тогда достанется обоим. — Нет, Дань, он не уходил в запой. Скорее, сменил круг общения и искал новых друзей, — почему она продолжает улыбаться, как будто насмехается? — Мне кажется, — отвернувшись вправо, лоб уже начал побаливать от согнутых домиком бровей, — его новое окружение крайне… Туманно. — Не то слово! — торопливо приблизившись к нему, кладёт ладонь на плечо. — Он и раньше-то был отбитым, а сейчас вообще конченный.       Даня отпрянул от собеседницы. В его глазах вдруг заиграл такой неописуемый огонь понимания, какой возникает у людей, понявших, что их предали или оклеветали: Элю явно смутила реакция старшего, поскольку она перестаёт улыбаться и хлопать ресницами как бы упрашивая влюбиться в нее здесь и сейчас. — Неужели ты. Ты никогда, — пытаясь сформировать вопрос, но слова стали непосильным конструктором для сознания. — Тебе никогда он не был, интересен? Как парень, как молодой… Человек?       Светловолосый не понимает, почему делает паузы в речи, видимо, осознание самого факта так пробивает зайку, что думать становится туго, как будто не спал сутки и пытается строить из себя бодрого активного собеседника, коим не является. Девушка меж тем сжато улыбается, закрыв глаза, плавно качает головой в знак отказа на вопрос Иванов, позже снова приближаясь к нему, дабы сейчас положить обе кисти на ключицы и плечи, задевая кончиками выступающие косточки: — Ты мне нравился, — выделив указательное местоимение, — но тогда ты начал увиваться за Яной, в какой-то момент, — выдыхая шампанским в шею, — я правда поверила, что она тебе симпатична. А сейчас?.. — вытягиваясь на носочках.       Но старший заставляет ее пошатнуться своей активностью, парень не то, что отпрыгивает, он так резко отходит от нее, прикрываясь рукой, как вампир от солнца, как будто боится подбирать по кускам свою кожу после контакта, обжигается об ее руки, что отстраняется настолько быстро. Он продолжает хмуриться и чуть задыхается, потому что она не знает ничего о Ване и никогда не хотела узнать — для Оганян брюнет не больше игрушки, удобного мальчика рядом, которого можно соблазнить, когда скучно, или прикрыться надуманной симпатией к нему, когда истинный объект вожделения предпочёл другую. Ничего Ариэль не знает ни о нем, ни о его бизнесе, ей это не интересно, она не переживает, не волнуется — она живёт своей жизнью, соответственно, думает о себе. — Прости, — Иванов качает головой, как будто отряхиваясь, после сбегая, оставив девушку одну в коридоре. — Мне ещё нужно отдать пробники*.       Ее лицо перекашивается, не в жуткую гримасу или маску хищника, скорее от непонимания и неприязни, как ей посмели отказать? Особенно этот зануда, раньше готовый целовать каждый ее след, как она предполагала. — За что ты извиняешься? Я шучу, — с таким тоном и ясными для убийства глазами, последнее, что будут делать, так это шутить. — И вообще, знаешь. Приходи ко мне сегодня, — под дых, хуяк. — Что?       Она хихикнула, дёрнув ногой. — На чай, говорю, приходи. Вместе расследуем, что с твоим братом случилось. — малышка прикусывает губу изнутри, такой неосознанный флирт, изображающий виноватую невиновность «извини, папочка, я играла в компьютер всю ночь» — «извини, Вань, я пригласила его к себе (в кровать)» — «извини, Дань, я ничего такого не имела ввиду».       Эля ожидающе всматривается в собеседника, который предпочтёт выпить стакан виски чистоганом, нежели согласится оставаться с девушкой на ее территории неопределённое количество времени, но, честно признаться, эти ее ухмылочки… Такое ощущение, что она знает гораздо больше сказанного, но не желает выдавать это зайцу не получив и малейшей выгоды от этой сделки. — Не уверен, что это лучшая идея для нас двоих, — первый шаг прочь и против данных отношений\общения с данным человеком. — Ты бы согласился, если бы у меня был член, да? — она вытянулась змеёй на сиденье, намереваясь встать. — Что, прости? — Ничего, просто проверяю, верны ли слухи? — шлепок обуви об пол, — ты такой забитый ходил, в себя влез, как в панцирь, — плавно обходя мальчика, — многие говорили, что Ваня бесился. Что из-за любого другого социального взаимодействия, — слова-то какие знает, — он тебя насиловал.       Она (оно) останавливается за левым плечом Иванова, пиля глазами так, словно он у девушки любимого из семьи увёл: Даня старается сдержать внутреннюю колючую панику, потому что не до конца распознает, использует она последнее слово как метафору, или действительно указывает на то, что в курсе всего когда-либо происходившего или происходящего между братьями. Мальчика почти коробит, но он крайне хорошо скрывает это от собеседницы: — Ничего подобного никогда не происходило, — после прочистив горло.       Несмотря на то, что Даня в открытую опроверг сплетни касательно его и брюнета, если бы он признал их и попросил перед всем классом помощи (в отсутствии учителя), одноклассники бы посмеялись на его просьбы. Точнее, одни бы похихикали в себя, потому что смеяться над возлюбленным Вани — выбирать щипцы, которыми будут выдирать ногти, а за такие насмешки выдирать их будут. Другие бы постарались спрятать взгляды в тетради или на потолке, слишком страшно защищать мясо от плотоядного с нулевым, если не отрицательными умениями дрессировщика. Даже Петров, наверняка, не заикнулся бы.       Эля улыбается. Ее острый маникюр впивается в правую ключицу невинного в такт с тем, что она говорит. — Да-а-а? То есть, без смазки не изнасилует, если ко мне разок сходишь?

Loading… ██[][][][][][][][]

      Даже если бы Даня добровольно посещал дом напротив каждый вечер, даже если бы вместо чая или беседы на пару часов они занимались петтингом и различных видов прелюдиями, даже если бы они позвали Яну и устроили трио или ночь страпонов*, малой бы и слова\претензии не услышал, так как его брат отсутствует в течение трех дней. Это не сильно колышет и без того расшатанную нервную систему мальчика — во-первых, пропадает и дома и со школы Ваня далеко не в третий-десятый-шестнадцатый раз, во-вторых, когда шатена нет рядом, у зайки есть хоть какое-то время нагнать упущенное по учёбе — поскольку мозгами малой не обделён, зачастую парень успевает не только догнать пропущенное, но и обогнать по темам для сдачи экзаменов. В этом, даже дорогое (чертовски) учебное заведение было схоже с любым другим лицеем, гимназией или школой: одиннадцатый — учителя, чьи предметы вы сдаёте, пыжится на вас, всем остальным глубоко по боку, потому как те пыжатся на учеников, которые выбрали их предмет для сдачи. Даня вовсе не против такой системы, удобно и просто, к тому же красный здесь обеспечен — все остальные уроки закрывались автоматически на пять (некоторые учителя готовы были ставить ему отлично только за то, что он пережил или его изначальное место жительства — а — узнать, что богатый, но с таким братом, б — какой замечательный мальчик из деревни, интеллектом выше большинства класса). Если раньше бы заяц еще поспорил за справедливость, то сейчас согласился бы на дополнительные оценки даже за личностное отношение — при таких страстях с братом и его знакомыми, приятелями и недругами, нервы на некоторые другие факторы значительно снижались.       Насчёт Оганян — к девушке, он, разумеется, пока не ходил. Не то, чтобы было желание вообще наносить визит, но и отказывать прямо стало нелегко, Дане в целом хотелось дождаться появления плотоядного и воспользоваться его хищной доминирующей натурой: пусть младший возьмёт на себя ответственность и контроль прямо послать девушки на далёкие острова, как он умеет — жестоко и честно.       Даня выдохнул в подушку с данной мыслью. Все, что требовалось сделать, так это немного потерпеть и дождаться зверя, за ним не убудет.       Желания материалы, не так ли? Мальчик проснулся часа через три, около часа ночи, может уже шло ко второму, он не всматривался в часы, потому не запомнил точное время своего пробуждения. Некто постучал — все звуки разбудившего оказались стучанием, просто не последовательным, стук об окно, затем об подоконник, затем об пол и т.д., что в последствии и стало причиной пробуждения. И тень, которая упала на изящное лицо мальчика, прикрыв собой томное освещение уличного фонаря: Даня оставляет занавески приоткрытыми не потому, что боится ночной темноты, а потому, что если необходимо будет проснуться по естественным причинам, он смог бы видеть слабое очертание предметов быта, дабы не раскрасить свою бледную кожу багровыми и синяками столкновения. От Вани этого хватит. — Ваня, — протянул, разминая спину на матрасе (диванном), — ты чего через окно?       Скалолазание объяснимо, как мурчание кота от сметаны, парень избегал встречи с кем-либо из старших членов семьи, дабы, в свою очередь, избежать лекции по позднему возвращению домой. Это они ещё не знали, что в школе он бывает примерно столько же, сколько и родители. — Антон бы заебал. Пасёт на входе, как пастушья порода, — кажется, собеседник закурил.       Иванов мычит в ответ, рефлекторно не собираясь пробуждать достаточное количество энергии для полноценного диалога, мир Морфея втягивает его, растворяя любую осознанность как сахар в горячем чае, потому мальчик повторно тянется и утыкается щекой в мягкую ткань подушки, только в этот раз отвернувшись в сторону двери, дабы уличный свет не попадал на его веки. — Заяц, нам придётся подняться, — тяжёлый выдох после. Сигарета, видимо.       Старший мычит нечто нечленораздельное, вроде согласие, вроде — причину отказа к предложению брюнета, не скажу, что сонливость покинула высокий разум светлого, потому такая смелость и наглость. — Я не шучу, поднимайся, — указательный и средний проводят от плеча к локтю лежащего, который вздрагивает от раздражителя, не от страха или неожиданности.       Он едва приоткрывает глаза, смотря наверх, к немного наклонившемуся садисту, который умиляется, смотря на возрождающуюся ворчливость его супруга: — Зачем? — на предложенную ладонь Даня автоматически кладёт тонкие пальцы, — куда?       Даня соглашается и промает все, что ему даёт плотоядный не потому, что натренирован, а просто дезориентирован нынешним состоянием и если бы Ваня, к примеру, предложил бы ему искупаться, малой бы поплёлся за пледом, чтобы сидеть и дожидаться брата у бассейна, как хороший послушный заяц. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной.       Невинный принимает сидячее положение, чуть щурясь и чуть моргая чаще нужного, не до конца принимая ситуацию требуемого пробуждения. Шатен сдерживает ухмылку, но наслаждается болью между рёбрами от вида своего мальчика, который сейчас похож больше на сонного наевшегося котёнка, нежели на парня, способного трахнуть любой экзамен или тест по уму без особой подготовки. — Но куда? — Ваня проводит фалангами по белой скуле, машинально брат чуть наклоняется к прикосновению, и теперь младший сглатывает в судороге, ведь касаться с этого момента хочется почти до игольчатого зуда в пальцах. — Домой, — наконец отпуская мальчика.       Повторно, из-за состояния большей усталости и сонливости и меньшей резкости восприятия реальности, заяц не намеревается в данный временной момент оспаривать названия места и самого места, куда его так любезно пригласили. Больше для себя, нежели для Дани, иначе на одних поглаживаниях плотоядный остановиться не сможет. — Одеваться не обязательно, кофту мою накинешь, — шатен дёрнулся прочь, для начала, чтобы затушить сигарету, — сведи запястья вместе.       К окончанию его речи Даня только успевает спустить стопы на холодный пол, сжимая пальцы на всех конечностях, никак не среагировал ни на слова младшего, ни на их значение. Он смотрит на брата заспанными глазами, замечая звук шипящей сигареты, после очередной стук от движения полки внутри стола. После садист подходит к нему с чем-то похожим на твёрдый небольшой круг, по цвету напоминавший грязное серебро, как будто когда метал плавили и переделывали в данный предмет, добавили чутка (совсем не чутка) пыли, как фляга или склянка, заяц просто не видит достаточно очертаний в темноте, дабы назвать предмет, пока брюнет смотрит на парня выжидающе. — Руки вместе, — поднося объект ближе, малой не дёргается, — руки, блять, вместе.       Здесь мальчик вбирает немного воздуха, принимая рычание и наказ плотоядного, подняв кисти чуть выше плеч и слабо придавив запястья друг к другу — неприятный скрежет, как от скотча, разносится по помещению, и звучит ровно до той поры, пока Даня не ойкает во второй раз от тугости на своих предплечьях. Ваня не перетянул их, нет, но ощущение плотно прижатой изоленты на чувствительной коже рядом с сухожилиями и пронаторами принуждает невинного активнее вернуться в действительность, отказ от снов. Он смотрит на наручники, как на кольцо с бриллиантом, внимательно вглядываясь в то, как драгоценный камень играет бликами с уличным цветом, пробует чуть развести кисти, но получается только упереться лучезапястными друг в друга, не самое сладкое ощущение.       Шатен поднимает его на ноги, затем небрежно накидывает черную кофту, надевая на лоб и глаза парня капюшон, который перекрывает ему зрение. Это сделано не для того, чтобы ослепить, а для защиты умной золотой головы от ночного ветра. Заяц вздыхает. Он не боится брата, не боится возможных действий со стороны названного, касательно его связанных рук и домашней одежды, молча следует за ним в машину, падая на заднее сидение, как на другую кровать.

Loading… ████[][][][][][]

      По приезду его поприветствовало высокие тёмное здание, говорящие одним своим видом «для элиты», и, честно сказать, это строение в пятьдесят-шестьдесят этажей не внушало зайке никакого доверия. А Ваня зашёл в него, как домой. Судя по времени, проведённому в лифте, они поднялись на достаточно высокий этаж, что у малыша от ожидания и хмурости уже начал подёргиваться нерв. Ваня в очередной раз усмехнулся. Коридор, состоящий практически из синего, как ни странно, мрамора, проще было обклеить стены, пол и потолок купюрами, Даня постепенно позабыл о укоризненном взгляде на Ваню и стал стеклянными глазами осматривать интерьер вокруг, все выглядит настолько дорогим, что страшно и идти по этому всему. Штраф за малейшую царапину мог быть сравним с ипотекой на двадцать пять, если не на пятьдесят лет. Спустя несколько пройдённых метров парни остановились у высокой двери, которая заставила малыша вторично сглотнуть. Ваня сверкнул связкой ключей, моментально открывая ее, пропуская Даню вперёд. — Смелее, малой.       Даня вновь сощурился и выпрямился, вцепился в брата недоверчивым взглядом, проходя внутрь. Когда презирать младшего глазами стало физически невозможно, малыш наконец перевёл внимание на помещение и его содержимое, в котором и меж которого он сейчас находится. Наступающее олицетворение ночи в виде тёмного неба смотрит на малыша через большие окна, от потолка до пола, стены, в общем-то, и нет, три метра стекла — окна, окна и ещё раз окна. Комната сама по себе большая, можно свободно потеряться, посередине два черных дивана, туалетный столик между ними, за диванами коробки, за коробками расстояние до стены, на стенах по одной двери, а рядом с ними арки, Даня мотнул головой — слишком много интерьера сейчас залезает в его голову.       Малыш повернулся к Ване, когда тот не очень тихо закрыл дверь и, кажется, также потеряно осматривал все вокруг. — Это. Что?       Голос предательски поломался, отчего пришлось сделать маленькую паузу в немаленьком вопросе. Полная растерянность, незнание, неясность и неучастие в происходящем, потому что мальчик тупо не понимает, что сейчас вообще происходит.       Человек, который может направить его на путь истинный, дать хоть какую-то подсказку к своим загадкам, вовсе не спешит помогать Дане: брюнет молча обошёл брата, проходя вглубь комнаты, проводит взглядом по потолку, будто видит сие изобретение первый раз в своей жизни. — Дом, — сказано слишком не эмоционально. Малой качает подбородком в жесте вопроса: — Вань, мне завтра в школу. Отвези меня домой, пожалуйста.       Отчасти, можно сказать, Даня все ещё воспринимает происходящее как сон — куда-то там его потащили, связали-наказали, куда-то привели, что-то сказали, все пропитано типичным сюжетом сна — бессвязным и абсурдным. — Ты уже здесь, — в своём стиле, строго, но продолжил объяснять, — я хочу, чтобы ты проводил в этих апартаментах минимум пять-шесть ночей в неделю, — что-то внутри зайки усмехается, ведь логичнее было сказать «целую неделю», — я позабочусь о том, чтобы в школу ты попадал вовремя. Я хочу касаться тебя чаще и мне похуй на мнение родителей, но тебе, очевидно, нет, — Даня молча выслушивает его, лишь единожды возобновив морщинку меж бровей. — Когда я захочу позавтракать твоей спермой или наполнить тебя на день, лишнее ворчание от них мне не нужно. Невинный пока игнорирует последний аргумент. — Как ты объяснишь это родителям? Незаконный оборот средств и покупку квартиры? — старший оглядел потолок.       Ваня скрыто усмехается, ведь, по сути, собеседник уже принял его приглашение жить с ним, с остальным он разберётся без особых проблем, ибо основная задача решена — не придётся тащить Иванова сюда каждый день и всячески бороться с его сопротивлением. Не сказать, что это было бы трудностью с элементами насилия и чужого упрямства, но брюнет предпочитает синяки на невинном от сексуальных взаимодействий, нежели от борьбы. Хотя, молчаливо притащить мальчика сюда, а после выпороть его за столь дерзкое и непослушное поведение кажется соблазнительным. — Это уже моя забота. — А у меня есть выбор касательно проживания здесь? — заяц немного напугано оглянулся в сторону окон.       Он не получит вербального ответа, шатен смотрит на него с вытянутыми зрачками, вбирая воздух через нос. — Ты такой ребёнок, — светлый расслабляет плечи.       Затем он подбирается к младшему, кто остаётся неподвижным, и неосознанно двигая руками в попытке высвободиться, тянется к нему за целомудренным поцелуем, после отходя и смотря сквозь стекло. Стоило выглянуть, как его слегка отшатнуло — высота была убедительной, если заведётся самоубийца — тут не то, что в блин, возможно и лужи-то не останется. Плюсом являлась дорога внизу. Мысли становились мрачнее от усталости, поэтому, одёрнув себя и обняв рукам, надавливая на свои же ребра чтобы чувствовать хоть что-то физическое помимо морального поедания, Даня повернулся вправо, осматривая открытую арку. Это и не арка, тупо отсутствие стены и барная стойка вместо ограды, как отдельной комнаты, вся остальная мебель говорила о предназначении — кухня. — Подойди ко мне, дорогой, — сказано столь серьёзно, что малой не реагирует на клишированность и возможную антипатию к подобному прозвищу.       Старший подчиняется, неторопливо подобравшись к брюнету, который поднимает его руки, после вынимая охотничий нож — Дане не нравятся зубцы на лезвии, но пока он слишком «отключён», дабы даже спрашивать, не то, что сопротивляться и возражать коим образом. Несколько резких движений, и невинный сам отдирает остатки скотча, немного шипя от клея, который местами не так легко позволяет разъединить кожу и изоленту. — Мои извинения, — обделённые искренностью, — полагал, что у тебя случится паничка. Мы же не хотим, чтобы ты навредил себе.       Даня едва не закатил глаза на данное оповещение. Здесь скорее сыграло собственничество брюнета и опасение того, что старший дёрнется в поиске побега и как-либо попытается удрать от Ивана. Разумеется, речь также насыщена абьюзом, но почему-то малой не сильно напрягается по данному вопросу, во-первых, словесные манипуляции — цветочки, по сравнению с тем на что плотоядный реально способен, во-вторых, заяц не страдал самобичеванием, ему хватало боли из вне, чтобы отвлекаться и не было нужды причинять ее самостоятельно, с этим прекрасно справлялись другие персонажи. — Я правда хочу спать, — проговаривает груди садиста, обращаясь к ней, нежели брату. Даже отсюда мальчик чувствует одеколон и мяту, немного конкурирующие запахи, но странно приятные — от своего запаха садист избавиться бы не смог, а отказываться от дорогущего, заяц уверен, одеколона было не в его стиле. Стиль, стиль — это всё, как говорится.       Хищник усмехается, кратко поцеловав мальчика над бровью, после посылая его в спальню в левой стороне: Даня с шипением снимает остатки изоленты, оставив ее на ближайшем диване, затем заходя в комнату и замирая. Большая, просторная комната, естественно с одной двуспальной кроватью, кучей подушек и игрушечной морковью посередине, сама постель отодвинута от стен, шкафы, комоды — Иванов не удивится, если обнаружит проход в гардероб с тучей костюмов и галстуков: мафия любит черный. Черный есть элегантный. Мафия любит элегантность. Также малой не удивлён видеть кресло напротив постели рядом с бледным комодом, как будто его отели спрятать, но и показать. — Чего застыл, как будто Джека увидел?       В затылок и позвоночник Дани практически ударили ароматом брата, опять, но теперь сильнее и более чётко: мята, шоколад, табак и зубная паста с корицей, заяц сначала\снова посмотрел на грудь парня, после втыкаясь сонными глазами в сторону кресла. — Ты дал Александру ключи? — собеседник чуть сморщился от озвученного имени. — Игрушка от монстров? — здесь малой пытается изобразить подобие улыбки. — Это для тебя, заяц, — нагнулся, в шею, — коры и травы не было, прости, — названный мягко бьёт парня в солнышко с локтя. Автоматически мальчик немного сгибает руки, словно запястья ещё скрепляет изолента. — Ха-ха. В рацион питания также входит сено, ты стог нигде не спр-… — длинные пальцы ласково проскальзывают сквозь золото, пока Ваня затыкает мальчика.       Последний мычит, но послушно облизывает язык младшего, рефлекторно схватившись за бедро, дабы удержать равновесие, когда его столь резко одёрнули назад. Даня готов мурчать от того, как любовник сладко скользит по волосам, наконец не принося уколы боли и вылизывая его рот, как котёнок. Заяц сглатывает слюну, на что шатен быстро отстраняется, как учуял, с раздутыми зрачками. Он вдыхает рядом с ушком, тёмные локоны скользят по шее невинного, на что он прикрывает глаза, касания выше плеч ему определенно нравятся. Особенно шеи. Стереотипно, но какая разница, если так приятно? — Тебе, я смотрю, нравится, когда я кончаю в штаны, — лизнув нижнюю губу парня, после отдалившись.       Даня долго рассматривает то малахит, то подбородок, не до конца осознавая, что только что было сказано ему, потому старший реагирует, как умеет: слабо краснеет в скулах, ломая пару рёбер плотоядному, после отходя от прохода и брата к кровати. — Какая половина — моя?       Ваня улыбается в щеку, пожав плечами, и малой в который раз замирает взглядом на груди младшего, как будто видит там пирсинг, которого нет и не может физически перестать смотреть, не привыкнув к такому. Брюнет скользит клыками по клыкам, приблизившись и выдыхая: — Можешь потрогать, я не обижусь, — Даня ойкает, смутившись, что его вдруг спалили на том, что малыш делал неосознанно. — Да нет, я просто, — оправдания. — Пялишься, — снова пригибаясь, — ты пялишься, Дань.       Он снова делает это. Сначала смотрит на грудь, потом на адамово яблоко, после на глаза, с приоткрытыми губами и таким напуганным заячьим взглядом, что садист почти рычит, лишь бы заставить светлого прекратить эту невинную попытку соблазнения. — Пиздец, — кладя большой палец под нижнюю мальчика, — как знал, что втюрюсь в твинка.       Младший чуть давит вниз, чтобы увидеть кончик розового языка — как будто проверяет, есть ли та самая сахаренная вишенка на десерте, который ему после работы принесли родители. Даню не просто принесли садисту — зайку Ване подарили. — Я не знаю, что такое «твинк», — он не двигает головой или отворачивает лицо, когда фаланга двигается чуть ближе, надавливая на уголок рта, отчего видны острые зубы и язык. Как объяснить ему, что шатен ожидал, что втрескается в будущем в подобие Дани — тощий мальчик с безволосым телом, с тощими бёдрами, острыми коленями, молочной кожей, рёбрами, которые почти протыкают кожу от недостатка еды в организме, шеей, которую можно тремя пальцами переломать? Да ещё и таким невинным, чистым и умным, как Даня. Что ему было делать, когда он встретил этого идеального мальчика? Те, что подходили под озвученную категорию, которых брюнет встречал до, по характеру напоминали карикатуры, — избалованные и истеричные, готовые раздвинуть ноги приметив бренд кошелька, будущие участники эскорта и «Masonic Boys»*, этого же мальчика грешно сравнивать с былым опытом шатена. — Ты, Даня. Худой, — подняв его лицо, проскальзывает правым бедром между ног малыша, — бледный и только что снявшийся в порно. Ахуенный. — Я не… снимался в таких… — наблюдая, как младший наклоняется к его лицу, — фильмах.       От того, как кожа касается влажных губ и языка по мере того, как невинный говорит, у его слушателя телегами черпают терпение размеров с банку варенья. Малинового. — Сейчас снимешься, — накрыв его губы, сразу лизнув между, старший мяукнул от перекрытого дыхания.       Где-то на границе подкорки брюнет услышал, что разум сказал — заяц может просто стоять и смотреть на брата, дабы тот (выполнил любое его пожелание) встал на колени и выполнил любой приказ, как самая натренированная овчарка.       Даня упал с тем же звуком оборванного мычания, когда его крылья коснулись мягкого одеяла, и тяжёлое тело навалилась на него, придавливая к кровати, немного душа весом и, разумеется, поцелуем. Благодаря накопленному опыту любовника, младший вовремя оставляет парня, начав вылизывать его шею и вбирать кадык, не забывая оставить слабые следы повыше для посторонних глаз. Пальцы пианиста нарочно давят на пряди затылка, дабы любовник поудобнее для садиста выставил лебединую шею, нахуй вишенки и десерты, если каждый вечер он будет ужинать этим созданием. Собственничество: брюнету льстит мысль того, что когда люди смотрят на Иванова, сразу видят, кому он принадлежит и по каким конкретно причинам (инстинкт самосохранения) не стоит его трогать. Садист протёрся о бедро зайца, заставив его замычать. Даня отомстил ему, по-своему. Как мог. Как умеет. Как срывает голову младшему каждый чёртов раз. — Ты. Ты очень твёрдый, — ни жалоба, ни замечание.       В подтверждение своим словам парень пытается надавить на талию Вани, чтобы увеличить/создать дистанцию между их телами, как будто собирается указать рукой на эрекцию плотоядного. Последний рычит, надавливая рядом с шеей мальчика, таки отдаляется от него, отталкиваясь на руках. — Какой внимательный мальчик, — снова большим к острому подбородку, — открой рот.       Нужно прогрузится. Даня смотрит на губы парня, как будто садист себе это сказал, но пока не выполняет, оттого и не выполняет и малой, судорожно выдыхая, ощутив, как прижатая плоть пульсирует — сильное возбуждение, но, почему, блять, такое приятное? — Давай, малыш. Ты же не нуждаешься в воспитании, — малого чуть трясёт, как от холода и он выдыхает в судороге, позволив большому скользнуть внутрь рта, пусть и неосознанно допустив такое.       Ваня ухмыляется, резко и незаметно заменяя палец указательным и средним, надавливая на язык невинного, вторя его скомканному дыханию от возбуждения; после младший наклоняется с тем же оскалом, словно демонстрирует клыки в случае побега, а не улыбки, сплёвывает в рот — жвачка с специфичным вкусом корицы ударяет в рецепторы. Сплёвывает, наверное, слишком грубое слово, скорее пускает слюну из своего в чужой, как делится.       Неосознанно желая услышать похвалу и осознанно не желая разгневать садиста, заяц проглатывает то, что ему дали, чувствуя улыбку плотоядного на своём виске. — Хороший мальчик, — ведёт его ладонью по своей груди, по прессу, как в награду, позволяя касаться того, на что заяц так часто обращал взгляд: — Очень твёрдый, — подобно лихорадке, только сам не разбирает, про кого конкретно он сообщает. — Очень вкусный, — смотрит на яремную вену, которая блестит от слюны, — но, если не остановлюсь сейчас, никакой школы завтра.       Испуг и готовность к возражению в глазах старшего почти перекрывает собой его платиновые радужные оболочки, что Ваня усмехается, после закрывая глаза и морщась, потому как поднимается, проезжаясь стояком по бёдрам невинного. — Ты знаешь, после-за-втра, — пауза, замыкание, — пят-ница. И вечером, — его локти мягко впиваются в плюшевое одеяло, — то есть, днём. В общем, в суб-боту мы же не, — очередной невинный ментальный поцелуй, интересно, он хоть сам замечает, что регулярно занимается этим? — не учимся.       Наверное, впервые за долгое время, темноволосый не сразу выстраивает и понимает логическую цепочку, что представлена ему. Два момента — он возбуждён, а перед ним красный Даня, оправдан. После, его клыки блестят от удовольствия осознания — младший поднимает за собой брата, что уложить его под, а не на одеяла, периодически морщась от эрекции, но мурча от того, как заяц кайфует от наконец удобной и сладкой в своей мягкости кровати (не дивана), подушек и одеяла, ну, и, естественно, горячей грелки за спиной, кто накрывает его, как самое ценное. Ваня готов потерпеть сутки ради своего мальчика, особенно, если сможет больше заполнить его семенем от сегодняшнего воздержания.       В меру своей неиспорченности заяц успокаивается достаточно быстро, также усталость и позднее ночное время дают в голову как виски, чтобы он предавался сонливости гораздо охотнее, чем возбуждению. Садист прижал его к себе специально, накрывая крылья своей грудью и утыкаясь обонянием в позвонки, но Даня не против подобных махинацией. К тоже же, такое «отопление» очень даже ничего для сна, в постели, пропитанной ароматом мяты и Ваней.       Хоть ночь и прошла нормально, утро не без происшествий — разумеется, парни проспали. До десяти часов, два прогулянных урока, но малому нужно заскочить домой за школьной формой (дохуя элита), собраться и поворчать, следовательно, три. Младший в целом не хотел выпускать его с кровати, выпускать из рук и лишится полюбившегося запаха сиропа и мороженого, но с поставленным условием, на которое невинный согласился, Ваня не смог уступить малышу: — Я могу целовать тебя, когда захочу, — подавляя иной протест, — без чужих глаз, разумеется, — и протест подавлен. — И я уйду с последнего, на вторую смену, все для тебя, дорогой, — не сумев подавить собственный протест, но возведённые глаза к верху от зайца, вызывают низкое хихиканье.       Эго темноволосого в очередной раз лизнули, ведь то, что Даня не только больше не сопротивляется физическому контакту, но и наслаждается им, выглядит крайне многообещающим. Ваня едва не оскалился в удовлетворении, пропуская мальчика вперёд, чувствуя запах сиропа и мяты — ещё совсем немного, совсем, и у светловолосого не будет выбора, как быть пропитанным чистым ароматом брюнета, шоколадом, мятой, и, естественно — похотью, чтобы садист мог считать его полностью своим (помеченным).       Стоило прикончить Ваню при первой встрече. Или хотя бы подушить пару минут после того, как он вернулся в один вечер летом. Все это кажется жутко несправедливым и обидным, в придачу пахнет ярым Стокгольмским синдромом — жертва влюбляется в похитителя и начинает преследовать его, слушаться во всем, любить и заботиться, забывая о том, что он похитил ее, что он маньяк и убийца, что следует отправить его на пытки средневековья, а не проявлять к нему какие-либо человеческие чувства, ведь он — недостоин их. А Даня взял и сделал все наоборот. Месяц назад он белыми пятнами от страха покрывался, кхм, не только белыми, фиолетовыми от ударов и красными от стыда или крови на коже. В его памяти чертовски свежо ощущение того, как просыпаться утром со вкусом красного молока в глотке. Что Ваня сделал, чтобы искупить вину, делал ли он это, чтобы искупить? Черт, если это правда будет отношения — то это будут чертовски нездоровые отношения. Но Даня, кажется, сколько бы не обдумывал, предполагал, что его уже затянули в болото и он сам кайфует от мха и камышей здесь, потому не противится или торопиться выбираться из пучины. Да и если быть откровенно откровенными, брюнет, как вечно голодная русалка, не позволит своему избраннику покинуть свои владения и остаться одному (другие его не интересуют).       Даня привык, что брат слов на ветер не бросает. К полудню от ощутил солоноватый вкус плазмы на губах, плотоядный заигрался, чуть ли не каждую перемену затаскивая любовника в укромные места школы (заяц вот вообще не был удивлён, что парень знает все «тайные комнаты» их элитного Хогвартса) и покрывая шею новыми засосами — как будто заживающие, жёлтые были личным вызовом для садиста, также целуя его пока малой не захнычет от нехватки кислорода, после возвращая мальчика на уроки как ни в чем не бывало, а после Ваня также благополучно свалил по делам. После седьмого урока знакомые острые ногти впились в ключицу парня, но он сдержал любой признак мимики, указавший бы на явное недовольство к прикосновению: — Итак. Ты определился? Заяц не смог спрятать усталый вздох.

Loading… ███████[][][]

      Ваня с трудом отказался от сигареты, не собираясь курить до и намереваясь сдержаться после. Небольшое действие, единый процесс и финишировав с данной персоной, младший может выдохнуть и забрать Даню куда подальше (затем наполнить его до такой степени, что у зайца заболит живот от количества спермы внутри). Садист следовал типичной схеме — дождавшись, пока старшие покинут поместье к очередному светскому ужину в очередной светском (безвкусном, как зачастую показывала практика) ресторане, он зашёл через черный вход гаража, поднимаясь к окну, а там через окно в окно — мысленно он пообещал себе, что в последний раз наносит визит таким образом, да и в общем, заходит сюда по своей воле. В комнате было темно, но он, к счастью, был не единственным: некто лазал на четвереньках в темноте под кроватью, ближе к комоду, что тот перекрывал тот самый доступ к прикроватной зоне, как будто бы искал заначку. Брюнет с тяжёлым выдохом подавил новый толчок сознания закурить. Когда девушка поднялась с колен, повернувшись к гостю, то выругалась от испуга, уронив нечто пластиковое на пол — гость молча наблюдал за тем, как колбы раскатываются в разные стороны — Ваня не сомневался, что именно она доставала. — Ну ты и придурок, — и обозвав, и улыбаясь, — а по-человечески никак?       Оганян громко затопала от одной пробирки к другой, подбирая то, что доставала из подполья, Ваня знает ее с горшка, также знает, что у нее в руках — косяк*, решила расслабиться в вечер пятницы, брюнету было бы похуй, даже если бы он ее спалил за тем, как она ложку нагревает, все равно донести одну мысль придётся. — Ты можешь к малому не лезть, — выходит даже лучше, чем он планировал. Без мата и угроз. — Чего? — но она то ли тупая, то ли глухая местами. Даже обидно немного оттого, как хорошо начинался их, запланировано короткий, диалог. Эля этими планами слив прочищает.       Ее голос поразительно мягок в вопросе, редкие моменты, когда она не притворяется или играет на публику, а просто вопрошает о происходящем сейчас — можно было назвать ее милой, если бы Иванов не знал, какая она на самом деле сука. — Заебала. От Дани, говорю, держись дальше, хватит приходить к нам каждый раз, когда твой мелкий мозг зудит кого-либо довести.       Ее поза становится острой и оборонительной, потому что борьба двух богатых и избалованных детей за понравившуюся обоим игрушку удивительно быстро может смениться кровавой битвой в погоне получить интересный предмет. — Не поздно ты ревнивого брата включил? Он тебе кто, парень, любовник, муж?.. — она не закончила: — Он самый. Тебя не должно ебать, кто он мне, запомни, что он мой: ещё раз увижу, как ты его нервируешь, одним сливом ты не отделаешься, — отворачиваясь к окну.       На подкорке голос Миши сообщил ему, что не стоит отыгрываться на любовнике за грехи чужих людей, то бишь нельзя пороть и отыметь малого до ватных ног, ведь не Даня взбесил плотоядного. Конечно, Иванов бы и не стал — они так долго подбирались к тому доверию и интимности касаний, что имеют сейчас, что его мальчик за своё терпение и преданность заслуживает медленного и нежного обращения, для жестокости и садизма ещё найдётся время, но сначала он несколько раз в несколько недель планирует доводить зайца до состояния вязкого семени, может, и себя тоже, пока Даня не привыкнет и не согласится заходить чуть дальше (до пробок, игрушек и связывания, к примеру). — Сливай, — в спину, — пусть Даня увидит, на что ты ещё способен.       Собеседник оскалился в усмешке, ведь Эля крайне отстаёт в своих познаниях. — Эль, он ведь тебе, по-хорошему, нахуй не сдался. Ты к нему вяжешься, меня позлить или себя развлечь, — имеется ввиду, Даня является для неё клоуном\средством от скуки. — Как сказать, — она вытягивает подбородок и подходит ближе, такая детская опасность, точнее, ее выставление, мол, ты мне приятен как соперник и вовсе не страшен как враг, — он мне нравится. Хороший, умный и искренний, — взглянув на кадык брюнета, после снова к глазам. — И не шлюха, как ты, а также по ним не таскается, как ты.       Так уколола, что в груди затрещало от боли: наверное, Ариэль чувствует данную ситуацию именно таким образом, хотя вероятно ей похуй и она открыто глумится если на это ещё способен ее мозг, шатен крайне удачно сдерживает себя, скорее всего потому, что сдерживать яркую агрессию ему не приходится. В любом другом случае он бы рычал внутри на открытое заявление на его возлюбленного, но у Эли шансы были как у куста под забором, она могла бы весь день стоять и загораживать людям проход, выжидая парня, и получила бы ровно ничего кроме раздражения или вовсе игнорирования при встрече. — Ты меня услышала, — почти ласково произнёс. — Да пошёл ты нахуй! Он тебе не принадлежит! — ее когти напоминали дополнительные отростки пальцев в темноте, единожды, но Ване таки приходится увернутся, когда она ругается и машет руками.       Парень уже набрал достаточно кислорода, чтобы заткнуть ее двумя предложениями, как едва различимый звук шагов вынудил его обратить потемневшие глаза в сторону приоткрытой двери: если бы кто-то сейчас разгуливал по коридору второго этажа, датчик движения сработал бы, и по помещению разнёсся свет. Им часто приходилось брать эту схему во внимание, когда Ваня приходил к ней на «чай». — Наоборот, детка, он — полностью моя собственность. И как только нам исполнится восемнадцать, я получу на своего мальчика и юридические права, — сжал ее подбородок пальцами, — смекаешь? Ему вообще будет не сбежать, — грубо откидывая собеседницу, что та присаживается на кровать от потери равновесия. — Что касается тебя, гомункул Андерсона, подойдёшь ближе двух метров, и, обещаю, ты по таким кругам покатишься, что камазная шалава станет для тебя пределом мечтаний, — подобие улыбки не удалось. — Че? Ваня, ты реально ахуевший! Ты во всем виноват, но, сука, чудесным образом делаешь себя невинным, — шипит местоимение, после отталкиваясь от постели и поднимаясь на ноги, — я виновата в том, что интересуюсь Даней, Даня виноват в том, что слишком классный, Джек виноват в том, что повёлся на привлекательность Дани. Но ты его притащил к Дане, ты показал брата этому психу, — если она будет продолжать так активно махать руками, то ещё мять взмахов и девушка окажется в воздухе. — Твоя верность — хуйня собачья, понял, — отошла на пару шагов, дабы иметь способность довести обвинения до конца, Оганян не уверена, что слушатель не кинется на неё после озвученных доводов, но терпеть у малышки сил больше не осталось. — За языком следи. — А ты, за мозгами! Что, правда глаза уколола? Я помогала тебе, всегда выбирала удобное для тебя же время и не требовала ахуеть каких усилий для меня!.. Я сохраняла молчание, никому не говорила в каких омерзительных местах ты развлекался, как ты издевался над братом, что ты делал с ним, чтобы позабавить своё эго! И причём не только физически! Я всё знаю. Я знаю, что ты сделал с той девочкой, с дилером, и как именно она подкупила тебя. И с остальными тоже. И с Джеком тему тоже, — Ваня лишь улыбается. — Мне много рассказали. Камеры видеонаблюдения существуют, Иванов, — Эля сглатывает, — ты Джеку прямо указал, «приходи-нападай, я его уже потрахал», специально, ещё больше Даню травмировать. Спаситель недоделанный, чего ты его по кругу не пустил, а потом бы помыл тогда? Или тошно от не-девственника? Готовишь его для Миши? Думаешь, он тебя полюбит за твою напущенную заботу? Ради чего, Вань? Жить с ним, как в браке, хотя ты будешь гулять как мартовский кот, а он в кандалах дома тебя ждать? Так ты планируешь его «оберегать» и «любить»? — Манипулировать, — собеседник ухмыльнулся. — Конченный. Даня узнает обо всей твоей лжи, и тебе пиздец. И никакой больше любви. — забавно, ведь звучит именно так, как будто Эля решает, что дальше будет между парнями.       Раньше было именно так — она действительно была влиятельной фигурой в социо-взаимодействиях братьев, но «раньше» — временной маркер прошедшего времени, чему Ваня радуется по сей день. Окончанию тех дней.       Темноволосый едва изгибает шею, отчего шоколадные кудри изменяют положение, большинство из них. Девушка, кажется, следит за этим, ведь на пару мгновений ее горящий взгляд смотрит выше лба гостя, снова поднимает подбородок: — Не узнает. Я же лучший манипулятор, забыла? — Ах ты сука!       Раздаётся хлопок, небольшая борьба, после звуки причмокивания и единая повала от брюнета. Раздался сильный хлопок, хлёсткой пощёчины, после нее, естественно, в комнате воцарилась тишина, лишь чье-то тяжёлое дыхание, будто дыхание хищника перед нападением на ослабевшую жертву, нарушало эту волнующую беззвучность.       Когда Эля пошла за чем-то там, что ей было нужно, она не закрыла за собой дверь, что, в свою очередь, перекрывает датчик движение и блокирует распространения света по коридору. Даня вышел за ней по двум простым причинам: необоснованное ругательство девушки на пустом месте с кем-то и, в целом, ее слишком долговременное отсутствие.       Он не планировал подслушивать, но разговор разгорелся крайне скоротечно, и какие темы поднимались — удержаться было откровенно тяжело.       Малыш бесшумно отступил шаг в сторону, сжимая кофту, утяжелив дыхание. Хотя… Новости вправду впечатляют. Даня не боится, не плачет и не печалится, но его пальцы, сжимающее ткань до побеления, и брови домиком, выдают его напряженное состояние.       Надо же, Даня, честно, услышал, как соприкасается пушистая кофта девушки с черным свитшотом парня, как ее руки осторожно и одновременно ласково обвивают плечи, шею младшего и как она не спеша тянется за тем, что точно получит.       Надо же, Даня слышит возрастающий смех, чей — неизвестно, но он становится все громче и громче с каждой секундой. И точно известно — смеются над старшим.       Надо же, Даня, сколько времени понадобилось, сколько синяков прошло по белому телу, сколько крови пришлось выплюнуть, чтобы наконец осознать, с каким человеком малой все это время находился, кому решил отдаться. Человеком? Чудовищем?       И как же малым легко было управлять. Глупый маленький зайчонок, потрёпанный, а в недалёком будущем и брошенный наглым владельцем. Горячая капля проползла сытой змеёй по фарфоровому предплечью, спускаясь к изящным пальцам. Она проскользнула на небольшую ладонь, тут же убегая по безымянному куда-то вниз, на пол. То ли малыш слишком сильно сжал старую рану, то ли до того стал себе омерзителен, что распорол кожу. Наконец услышал, понял, за что так упорно боролся, за что отдал то трепетное терпение и мучительные слезы, как приятно. Со стороны комнаты более чем ясно слышалась возня — краткие мяуканья девушки и шуршания одежды, а также толчки, не секса, страсти — когда люди от страсти врезаются во все, что не так стоит в помещении, то есть, во всё. Даню поморщило от отвращения, но он вовремя остановил себя от приступов тошноты.       Шлепком раздаётся его первый шаг прочь, затем бесшумным топотом зайка отправился домой, сразу на третий этаж, и быстро заскакивает в первую попавшеюся спальню, как раненая мышка от голодного опытного кота.

Loading… █████████[]

      Ване пришлось снова прокрадываться, но уже в свой дом (если его можно назвать и «своим» и «домом» — младшему поскорее хотелось сьебаться на апартаменты и прихватить с собой зайца) в ванную комнату первого этажа, за спиртом и йодом — девочка поцарапала его на плечах и шее, такие вещи стоит обрабатывать сразу, дабы не загноились. Удивительно, что ему было несказанно похуй на шрамы от охотничьих ножей Миши или скальпелей Джека, любому укусу\всевозможному следу от Дани садист был бы только рад, но вот следы от Эли или любой другой девушки — и шатен уже бы звонил в клинику для удаления метки путём лазера или пересадки кожи. В комнате Дани не было, у зверя хрустит шея: матери внизу есть его гугл-карты по поиску любовника сейчас. Полина доставала французские конфеты, пока Лида сидела и выражала своё мнение касательно — Ване похуй, он не вслушивался и не намеревался; прислонился плечом к дверному косяку, скорее требуя, нежели спросив: — Где Даня?       Они обе оглянулись. С тех пор, как младший отказался деградировать клоуном и продолжать работать в данном цирке, предпочитая роль ублюдка и зверя, которая, не смутившись — симпатизировала ему гораздо сильнее (грех сравнивать), родители как ощутили в нем чужую кровь и настораживались иной раз, видя и контактируя с парнем — как кошки при виде овчарки. Ваня не собирался как-либо конкурировать с ними, после ЕГЭ он планирует свалить, алиби и документы (фальш) на университет готовы, да и одобрение предков на его уход (урод по своей воле уходит из семьи) витает в воздухе с августа. — На третьем этаже, в гостевой спальне отдыхает, — чуть строго ответила Полина, парень дёрнулся в сторону, — Вань, ты бы пока не трогал его. — У брюнета аж зрачок вытягивается: положить перед голодным волчарой кусок ягнёнка и приказать не трогать. — Его тошнит, — голос моментально смягчается до привычной интонации. — Съел поди чего в гостях. Ничего-ничего, после черного угля и смекты все как рукой снимет, — Лида взмахнула кистью, младший игнорирует их.       Забота о Дане — забота плотоядного, и такой стереотипный уход о малом, если тот правда отравился может выбесить парня до неопределимых последствия, если он останется и продолжить слушать, чем они напичкали его мальчика.       Брюнет попытался открыть нужную дверь, (единственную, что была закрыта — комнаты для гостей всегда оставались открытыми) но успеха не добился, так как она заперта изнутри. Выломать тоже вариант, но учитывая Антона на втором этаже и его напряжённость относительно влияния приёмного сына на родного, Ваня просто рискует не сдержаться и выключить папочку на пару часов из сознания. Окно, конечно, тоже возможно, но здесь уже успех зависит от Дани: младший стучит в дверь костяшкой, касаясь плечом древесины. — Заяц, ты как?       Долгая тишина в течение десяти секунд, зрачок раздувается, но в итоге раздаётся тихий, но уверенный голос мальчика. — Не круто, — вдох, как через подушку говорит, — я перепутал и выпил чай деда. — Опять? — рычание, но не зайку, на ситуацию, — я же говорил тебе, что это не китайский чай. — Я перепутал, прос-ти. Вань, пожа-луйста, дай я один посплю. Прости.       Голос подавлен и сипит, словно у зайца лёгкие зайца — словно он не способен говорить полноценными длинными фразами из-за того, что организм не позволяет ему взять больше воздуха для человеческого общения, но брюнет не возражает: — Хорошо, солнце. Но тебе точно ничего не нужно? — отказ, — я буду в комнате, на всякий.       Даня не стал благодарить.       Он боялся представить, что будет дальше. Ему нужно решить, что будет сейчас. Ему страшно оттого, насколько сильно ударило осознание с кем он сотрудничает и что его «коллега» хочет: бесконечного контракта на невыгодных условиях и абсолютное отсутствие компромисса для зайца.       Даже не изнасилование пугает парня — точняк, Ваня же отымел его, кончил даже от кайфа, но малой плохо это помнит, Иванова пугает факт того, что если Ваня захочет — Ваня —получит. Если Ваня захочет выпорот невинного — названному придётся покупать крем и учиться сидеть так, дабы не задевать синяки и гематомы на ягодицах и бёдрах. Если Ваня захочет надеть на него ошейник, малому придётся учиться сглатывать, ведь он точно будет душить его во время минета. Если Ваня захочет клеймо на коже мальчика, то старшему нужно гуглить как ухаживать за ожогом. Правило крайне простое: если Ваня захочет — Ваня получит.       Дане не было так больно от вспоротого сердца, страх перекрывает много чувств. По звукам было более чем понятно, чем и как брат заткнул соседку, внутри как будто сдавили щипцами для орехов или защемили дверью, очень больно, но Даня старался не думать, здесь он старался просто перетерпеть такую боль. Нечто похожее было с Элей, но давно и не столь ярко, и, опять же, страх от активности плотоядного отвлёк мальчика от дальнейших болезненно-сердечных чувств.       Ах, да. Заяц вернулся к страху поразительно быстро.       Не столько Вани, сколько его власти в жизни Дани и вокруг Дани. Спроси его последний напрямую, это как анекдот, честно.       «Вань, почему ты носишь наручные часы?»       «Для того, чтоб украсить запястье левой руки».       «Для того, чтобы накачать их весом кисть левой руки».       «Для того, чтобы смотреть на время».       «Для того, чтобы перекрывать шрам на коже».       «Для того, чтобы снимать их и надевать на фаланги, как кастет».       Это пример. Такой же пример с Джеком или Элей. «Вань, Джек — твоя идея и манипуляция, дабы сделать себя более выгодным на его фоне, а также ассоциировать себя с защитником и хорошим парнем в моих глазах»\«Вань, в какой позе ты имел Элю». И тут вариантов ответа, как рыбы в море, Ваня выберет тот, что будет выгоднее для него — он не постесняется, как выяснилось, не будет стесняться манипулировать и пиздеть и дальше. И главное — никто его за это не накажет, а Даня не хочет терпеть. Но что пока делать, мальчик тоже не знает.       (Даня не спал практически всю ночь, ибо кошмары брата чудесным образом передались ему. Парню снился один сон, но из-за того, что он не выходил из состояния от тягучей дремоты до мысленного полусна, сон растянулся на всю ночь. Сюжет был в том, что он стоял в апартаментах младшего, в метре от панорамных окон, но смотрел он вовсе не на вышки внизу. Платина вглядывалась в облака, переплетённые между собой настолько, что голубизны небес не было видно. Бело-серые, не тучи, но и не вестники солнечной погоды. Даня знал, что ему нельзя выходить из квартиры, Даня знал, что если попытается — не получится, ему даже шагу за дверь не дадут ступить. Он чувствовал кандалы. После заходил брат. Высокий, в костюме, с волнами на голове. Но с размытым лицом — мальчик просто не мог его определить.       «Хани*, я дома» — и малой не хотел оборачиваться, ведь видел его отражение в стекле, все, чего хочет «мёд», так это избавиться от зуда, который появился благодаря постоянному ношению ошейника на шее. Кожа, из которой сделан аксессуар была дорогой, хороший материал, просто. Просто Ваня слишком сильно тянул поводок каждый раз). Мальчик просыпался множество раз, но не от ужаса или в холодном поту — от недостатка слюны в ротовой полости и боли в желудке от тошноты. Что-то не так с твоими глазами, они Смотрят прямо в мою душу. Выключи свет, Потому что я боюсь мрака в себе.