Звери внутри или бумеранг Вселенной

            Мальчик осматривает помещение с неким недовольством. Интересно, если в этот раз Ване удастся поймать его, он снова его изнасилует?       Не следует думать о Ване и притягивать его силой мысли, малыш быстро различает интерьер — томный жёлто-белый свет из ламп, которые больше напоминают лампы для бассейна, а не комнаты, подсветка в стенах, двуспальная кровать с подставкой у подножья (неизвестно зачем, в качестве приспособления для слишком высоких людей?), ковёр размером с Евросоюз, зато мягкий, опять же, кресло рядом с кроватью, вдоль одной стены — полки с подсветкой и проходом в другую комнату, с другой панорамные окна, в целом, все в тепло-бежевых оттенках, никакого золота или чрезмерной безвкусной роскоши, малой оглядывается: — Это не люкс, — Джек закрывает глаза и единожды качает головой, — спасибо, — на выдохе произносит. — Не за что. Не хотел давить на травму, — Даня захлопал золотыми ресницами, всматриваясь в старшего. — Но я могу перевести тебя, если, — светлый отнекивается, — тогда обустраивайся, спокойной ночи.       Малой не успевает возразить или спросить прежде, чем его покидают, хотя, растерянность сейчас крупно поспособствовала ему, поскольку у мальчика нет огромной энергии на выяснение их планов и отношений. Пальто Александра скользит по креслу, перекрывая оттенок пенки от капучино черной плотной тканью для зимы; малой повторно осматривается, после торопливо снимает обувь и двигается по ковру, как будто впервые ступает по мягкой ткани, а не древесине, сжимая пальцы ног. Вскоре он добирается до ванной комнаты, естественно, хорошо обставленной — липа, судя по материалу и керамика в сантехнике, белые пушистые полотенца, белый свет, белая овальная ванна, ночь здесь точно не меньше красной купюры, но мелкий не парится, сил нет, быстрый душ — быстрый сон, момент, который ему не нравится, так это вынужденный сон в футболке и трусах, хотелось бы сменить первую часть одежды на домашнюю и также прибавить к уравнению шорты, но хер с ним, разик не пидорасик, завтра скажет папе.       А завтра наступает быстро, его не столько пробуждает солнечный свет или количество накопленной энергии за сон, сколько сладкий запах сиропа и корицы, следующих ингредиентов малой не разбирает, проверяя взглядом кресло — никого, славно, чудно и хорошо. Мальчик следует на кухню, рассматривая дреды и удивляясь, почему они лежат так качественно уложено, а не торчат во все стороны как листья ананаса. Даня не удивляется, что Александр готовит, знает причину его кулинарного мастерства, точнее, как и почему он владеет им, присаживает рядом, протирая глаза, после следит за спиной поганки. — Добрый день, м-р Кот, — подходит ближе, забрав некий пакет из коробки, слишком большой, чтобы быть пакетиком чая, слишком маленький, чтобы назвать приправой. — Раньше ты вставал раньше.       Даня только хмыкает, зевая. Ему нужно чуть больше сна в новой жизни, по крайней мере, чтобы отойти достаточно далеко от старой. Он приближается к дивану, воткнутому в стену, и мягко падает на подлокотник, продолжив рассматривать бледного. — Мы будем общаться, как раньше? — говорит так искренне, что выходит мило. — Я не притворялся, когда был с тобой, — периодически отходя, так как готовит, — а недоговаривать — не врать.       И не обвинить, хотя, Даня вообще не собирался искать и намёк на нападение, ибо Джек почти вытащил его из чужой челюсти, правда, затащил в свою, но причины обосновал — малой смирился с тем, что привлекает внимание зверья, просто не сразу понял, что этим можно и управлять, и манипулировать, и контролировать. — Ты бы, — заметив, как старательно парень возится, — тебе не следует делать, — вдруг он не в силах сложить три слова в предложение, — тебе не следует готовить для меня. Ты бы мог заказать доставку или, — всё, мозг работа финиш. — Почему нет? Мне нравится готовить и мне нравится твоя компания, также, мне нравится кормить тебя своей едой. Я также неплохо готовлю, потому, если тебя не устраивает, лучше скажи сейчас, — отойдя к печи. — Нет, ты отличный кулинар, это правда, — Джек подошёл, чтобы забрать небольшую кастрюлю рядом с Даней, — не понимаю, почему ты хочешь тратить время и ресурсы на меня.       Его люди давно дали понять, что от слова «совсем» не принимают выбор начальства касательно того, кого бледный захотел опекать, но в открытую заявить своему обожаемому боссу о том, что Иванов для них — гнилое мясо и тупорылый олень никто пока не осмеливался. Даня понимает повод ненависти — любовник Вани, бывший или нынешний, он имел связь с врагом Александра, какая к нему может быть симпатия? Даже лучше, он брат брюнета, пускай и сводный, но так даже лучше — ибо, если романтические отношения разорвать можно, то кровь не водица, родственная связь навсегда: почему лучше? Если они обидят Даню, то автоматически обижают и Иванова. — Я уже ответил. Мне нравится, — после ставя перед Даней крупную, но низкую кружку с чем-то тёмный и моментально вручая ложку. — Считай, что я ухаживаю за тобой, как за другом и буду поддерживать тебя, пока ты не расправишь крылья.       Младший не стал продолжать, помешивая содержимое посуды и не вникая, что именно он сейчас делает, не стал спорить потому как это бы стало оскорблением, итак спрашивает одно и то же, ну хочет человек, ну ладно, другой способ — послать Джека и расстёгивать ширинку Ване, малого коробит от представления такого сценария. — Это блины? — такие ровные, загорелые и без пузырьков, что Дане сначала показалось, что это панкейки или оладьи, Александр кивает: — Да, но я готовлю не масляные, не люблю их. — Я тоже, — невинный улыбается, усаживаясь на сиденье дивана, но его подколенные явки лежат на подлокотнике, заставляя икры свисать, — Александр, скажи, — как бы деликатнее спросить, но если названный любит прямоту, нужно уважить его выбор. — Ты гей?       Тот усмехается, переворачивая блин — младший замечает, что тот усыпан черными крапинками, маком, раньше он такие не пробовал. Джек быстро заливает новый, после отворачиваясь к Дане и улыбаясь клыками, пирсинг выделяется на его губах: — Я би, котяра, — чуть не возводит глаза к небу, — бисексуален. — Как… Ты понял? — Скорее, я никогда не понимал, как может нравится только один пол. Никогда не имело значения, «Х» или «Y», честно, — снова отвернувшись спиной. — Кстати, я принёс тебе несколько вещей, в прихожей.       Даня старался понять не его, а себя — почему маскулинность и строгость нравились ему, даже неосознанно, он не уверен в том, что сказал «прощай» всем женщинам и девушкам, и согласился наслаждаться членами, но и не отрицал, что некоторые парни симпатичны. Попал малой, короче, по полной. — Извини, не хочу казаться грубым. Я хочу разобраться, — старший выключает газ. — Это не преступление, и я рад помочь, — ставит гору блинов на стол, у малого чуть крутит живот от голода и сладкого вида, — почему не пьешь?       Мальчик не сразу осознает, что ему пить, кроме воздуха или собственной слюны, пока не ударяет как молнией, что напиток перед ним: — Не любишь горячий шоколад? — Даня проиграл, ведь Даня любит.       Он садится за стол вместе с кружкой и отпивает, прикрывая глаза и вздрагивая от томной сладости, как холодное молоко, только в раз десять лучше и тёплое, желудок мурчит от хоть какого-то вещества, которое хозяин принимает внутрь. Бледный улыбается, наблюдая за Ивановым, находя в его удовольствии некое удовлетворение. — Расскажешь, что именно случилось?       Даня незаметно вылизывает верхнюю губу изнутри и опускает серебро на пустую тарелку, пока Александр возвращается из состояния восхищения довольством мальчика до состояния сосредоточенности на его замкнутости и скованности — он понял, что это очень хуево, когда чье-то настроение так сильно воздействует на его, но, кажется, старший уже не собирается бороться с этим и устранять причину метаний. — Банальное клише, — поганка чуть щурится, дёрнув острым подбородком, — спалил его за поцелуем с другой девушкой, думаю, и секс был, — несколько секунд малого воротит от того, что он ощутил себя героиней сериала с канала «НТВ». — У него следы были, на шее, на следующий день.       Реально мелодрама — «да я же люблю тебя!» и мальчику даже не нужно касаться язычка, чтобы достигнуть серии рвотных позывов. Даня намеренно скрыл личность любовницы, не хочет новых подробностей касательно ее предательства. Касается пальцами кольца ошейника, проверив, не спит ли — садист напротив наблюдает за белыми фалангами. — Ты его не увидишь, — достаёт телефон из заднего кармана и кладёт его ближе к мальчику, — через пару дней, я подгадаю время, мы заедем к тебе, и ты полноценно попрощаешься с семьёй, я оформлю документы и перелёт, — это не предложение, констатация факта. — Что это? — смотря на гаджет, как на жабу, — я не приму это. Дорого. Зачем. — Тебе нужен телефон, а мне — связь с тобой на расстоянии. Этот новый и настроенный, варианта с отказом нет.       Малой оседает на стуле, поочерёдно разглядывая то бровь Александра, то объект дискуссии перед ним — ладно бы это кнопочный Нокиа, нет, айфон притаранил, десятку или следующий, малой не может точно разобрать*, но вот только нахуя он ему? Даня не ведёт инсту, чтобы каждый три минуты пилить истории или эфиры и не взламывает ЦРУ с телефона, для этого есть компьютеры. Уже нет. Точно. В прежней жизни. — Джек, этот — дорогой. Мне такая модель не нужна даже, я пользуюсь тремя приложениями, зачем мне SSD*? — Звонить. Отвечать на сообщения. Пересматривать Шрека, — продолжил бы дразнить, если бы младший не тяжело вздохнул, — всё, что угодно, но, в основном, иметь связь со мной. — Прежде, чем возразит, — Даня, сделай мне одолжение, прими телефон и пользуйся им. В противном случае я каждый день буду подсовывать тебе новый под подушку, — малой фыркает, но после улыбается.       Вот опять выворачивает наизнанку и делают ситуацию выгодной для себя, но она мало вредит Иванову, если вообще вредит, к тому же понятное дело, что поганка не отстанет, пока невинный не согласится. Дане неловко, когда он тянется к экрану, но после мальчик замирает, когда цепкие пальцы сначала хватают его за запястье, не до синяков, после отпускают, ласково проведя мизинцем по костяшкам: — Так и знал, — усмехаясь, откидывается на стул. Малыш не знает, как на это реагировать, — прости, пожалуйста, но у меня эта мысль в голове крутилась всю ночь, — младший закрывает приоткрытые губы и слабо кивает, ожидая продолжения. — Как-то раз я ненамеренно подслушал разговор Миши и Вани, и все понять не мог, чего он топчется на одном месте: распинается, как любит трахать моделей и твинков. Любит худых, ну и похуй, — у Джека зрачок как у кота от мяты, — зачем талдычить об этом полчаса? Теперь я понимаю, чего он всю слюну на это потратил, — кивнув, как указав на отличника. — Он тебе есть запрещал?       Малой понимает, что жутко палится сам — он не прикоснулся к еде, первое, отставил кружку с шоколадом, второе, и отказался от любой крошки на столе, хотя желудок скоро включит режим «пылесоса», когда от голода внутренности будто засасывают и потягивают друг друга. — Угощал, вообще-то, и напоминал о моих постоянных пропусках еды, — Даня не страдает РПП, но он тупо не может заставить себя есть больше определённой порции. — И что за угощения, позволь узнать? — Раф, кофе, — как будто Джек не знает, — от остального я отказывался. — Подонок, — качая и улыбаясь в щеку, после выдохнув — ища ментального равновесия, только после обращаясь к мальчику, который ждёт пояснения обзывательству. — Даня, ты знаешь, — опирается на локти, руки в замок, старший наклоняется по направлению к названному, — что крепкий кофе, такой как американо или раф, то бишь, кофе на сливках — это слабительное. Человек, постоянно пьющий кофе, не испытывает последствий, но человек, пьющий его раз в неделю, две недели, вполне может ощутить всю прелесть активизации работы ЖКТ.       Даня несколько секунд сидит с сдавленной улыбкой и опущенными бровями, словно собеседник тут ему втирал что брюнет обожает купаться в слизи из тины и рассола, как эти процедуры полезны и предлагает малому опробовать их. — Да не-ет, — потом он сомневается.       Потому что Ваня не любит ворочать мешки. Потому что пиздеть — не мешки ворочать. Потому что Ване пиздец как нравится ложь и манипуляции. — Нет, это слишком… — мальчик слишком долго обдумывает оправдание плотоядному. — «Слишком»? — как будто не понимает перевод термина, — а изнасиловать человека, это тоже «слишком»?       Даня в третий раз не собирается спорить. Он пересиливает себя дважды, в первый раз, разрывая зрительный контакт с поганкой, во второй, когда вяло кладёт блин себе на тарелку. Бледный следит за его деянием, позже переводя взгляд на аксессуар на шее. — Александр, я не знаю, — отчаявшись, — я устал. Устал пытаться понять его и мотив его поступков, любит или одержим или тупо прикал-…       Длинные пальцы ловко скользнули в кольцо, натягивая, отчего вены слабо перекрывает и мягкость кожи скользит по белой шее, Джек улыбается: — Расслабься, киска, тебе не нужно вспоминать о нем, — плавно отпуская, — позавтракаем? — малой сейчас бровями макушки коснётся. — Извини, но иногда тебя лучше шокировать, чем позволить поймать паническую атаку.       Мальчик краснеет, кивает и смущается, словно сидит нагим перед Александром, его задело то, что последний так ловко нашёл рычаг управления и подметил момент, когда нужно нажать, чтобы Даня остался в диалоге, а не погрузился в мир тяжёлых бесконечных размышлений. — Давай ты позавтракаешь, отдохнёшь немного, встретишь своего личного телохранителя, — малой хмурится, собеседник заигрывает, — Ян привезёт, ты встретишь, — подмигнув, — к вечеру я вернусь. Сделка? — Неужели твоих людей недостаточно? — после прикусывает полную нижнюю. — Этот — лучший. Лично тренировал. Теперь завтрак, — впервые за несколько дней мальчик искренне смеётся.

Loading… ██[][][][][][][][]

      Даня не проспал полдня по указке Джека, он и подремать бы не смог, если бы захотел, конечно же, пошёл Иван нахуй беспрестанно думать о нем, о нет, он поймает, найдёт, изобьёт — да ни хрена он не сделает, не станет приближаться и тяжело дышать в затылок британца, пока тот держит (а не удерживает) малого под своими крыльями. Смысла предполагать такого нет — какой там заяц, кто, простите? Эля есть, Эля классная, крутая, дерзкая и тугая, вот и спелись, развели мальчика, только у мальчика воля оказалась и поклонники — малой сомневается, что только бледный способен заметить его: наверняка куча плотоядных хотели бы оберегать и заботится об невинном, но некоторые боятся нынешних попечителей, другие пока не встретили Даню, на то на нём и ошейник, кругом звери, но намордник носит он опаснее. Ян, кстати, заходит где-то к четырём, и он буквально заходит за тем, чтобы уйти: — Привет, — заведя за собой субъект Джека и оставляя его, Даня рвано вдыхает в радости, — пока, — оставив, как отбросив, закрывает дверь.       Киса счастливо подбегает к мальчику, обступая его и кружась, после поднимаясь на лапах и роняя парня назад на кровать, начинает вылизывать его лицо и шею, Иванову слишком тяжело скинуть ее по двум факторам — она правда весит около полсотни килограмм, потом, он действительно в восторге от встречи, хотя Джек — задница, мог бы и сказать, что это его собака. Она не отпускает его даже когда тот вырывается и умывается от ее мокрых поцелуев, понимая, что к ночи следует принять душ, потому что к моменту, когда парень заканчивает водные процедуры, ее нос тыкается в подколенную ямку левой, вылизывая кожу как лось соль. Даня вспоминает о вещах, проверяя их и найдя там, где указал бледный — хоть кто-то отвечает за свои слова: несколько белых футболок, домашние шорты и штаны, и коробочки чёрных боксёров и белых носков, малой сжимает губы, желая поскорее переодеться — после решив не откладывать и торопится в душ. Тропическая лейка — кайф. Полотенца, пахнущие пачули — кайф. Отсутствие брата — кайф.       Его медные пряди довольно скоро станут обратно золотыми, пока мальчик рассматривает, насколько велика ему футболка — Джеку не нужно было трогать запястье, чтобы убедиться, что тот недоедает; Иванов поднимает ткань, оголяя ребра и живот и рассматривая мышцы: они видны не из-за того, что он качёк-не-вьебаться, а из-за того, что запас жира в его организме практически нулевой, если не правда нулевой. Даня вдыхает, слыша, как Киса атакует дверь толстыми когтями, приоткрыв ее — дальше собака справляется сама, отталкивает древесину и входит, затем в эйфории от воссоединения начинает вылизывать мокрый пол, мальчик наливает ей ковш с водой (при обычных обстоятельствах, невинный поверил бы, что это тарелка — из тяжёлого, но разбивающегося, как фарфор или керамика, материала, в форме углублённой тарелки, но не является коей), но тот и то, что в нем вовсе не заинтересовало питомца, наоборот, она посмотрела на Иванова, как на дебила, после вернулась к поцелуям с древесиной пола.       Парень меж тем повернулся и приподнял футболку сзади, рассматривая, как выступают позвонки — он напоминал рептилию бледнотой кожи и строением, то, как орган*, натягивается от движения, как крылья двигаются и мнутся, очаровательно, но немного жутко. Казалось, что если надавить ниже рёбер, ближе к ягодицам, качественно и твёрдо, то можно без МРТ, флюорографии и рентгена ощупать все его внутренности, более того, даже немного деформировать их положение. Стоит попросить у Александра больше углеводов и сладкого в рационе, иначе мечты Иванова станут действительностью — «трахаю только моделей». Блять, как же омерзительно звучит. Как можно соглашаться не разделять по полу, но больше сорока пяти* — это золотое правило. Но Ариэль, худая, да, но, наверное, полнее мальчика, особенно сейчас, легче сойтись на том, что Ваня просто полный придурок с длинным языком, который как стебель розы, усажен шипами и без бутона на конце.       Светлый повторно осматривает живот, солнечное сплетение, поднимает руки — ребра расширяются от дыхания, но больше Даня не становится, лёгкие веса не дают, двигать грудную клетку не есть увеличивать вес, малой в какой-то степени соглашается, что часть его еды — тупо воздух. — Это мастурбация? — тот попрыгивает и врезается в собаку, отчего Киса нервно отбегает, уступая место. — Нет, я!.. Джек! — густо краснея, названный гортанно смеётся, — нет, серьёзно, ты давно следишь? — качает головой, но продолжает угарать.       Малой подключается к процессу, только в более скромном варианте. После он быстро поправляет одежду и следует на кровать, чтобы надеть носки, в пути обещая себе толкнуть парня позже за вмешательство в частную жизнь. — Я смотрел насколько я худой, — тот кивает типа «расскажешь», отходя, дабы уложить пальто на кресло, младший не понимает, когда он успевает одеваться в костюмы с иголочки, черные штанишки, пиджак и галстук и белая рубашка, жених. — Честно.       Джек сдержанно улыбается, наклоняясь и доставая крупную миску для крупной собаки, после ставя ее на пол — Киса заинтересованно подбегает, ластясь в руки владельца, но не пытаясь завалить его, как делала это со светловолосым. — Дань, тебе не стоит оправдываться. Ты осматривал себя, а не фотографии детей на пляже, успокойся, — дальше он отходит, попутно стягивая галстук, затем пиджак.       Мальчика слабо сдавливает вид крупных крыльев под белой, предположительно, хлопковой тканью рубашки, он засматривается, но одёргивает себя, когда Александр убирает дреды в подобие пучка. Киса тыкается мокрым носом в ладонь младшего, и он начинает вялые поглаживание ушей и лба животного, после переводя любопытные глаза на пришедшего: — Мне нравится, что ты выполняешь то, что говоришь, — тот мычит в вопросе, — неприятно, наверно, что я сравниваю с Ваней, но мне больше не с кем сравнить. Он… Зачастую слова бросал на ветер. — Таков уж век. Многие сейчас поступают именно так. — Не ты. — Нет. Не с тобой.       Старший удаляется на кухню, приготовить ужин, зная интересы своего мальчика, все обходится варенными брокколи и практически пустым салатом из китайской капусты, рукколы и заправки, но в кое-чем Александр хитрит: поскольку выпечка — долгий и ёмкий процесс, а люксовые кондитерские предпочитают всячески ублажать новых клиентов, садист пользуется: фисташковый сан-Себастьян, манговый чизкейк (грушевый чрезмерно переоценён), яква — простой десерт, но считающийся «крутым», потому что сейчас культура Южной Кореи популярна, и брауни, как классика Британии. Джек решил не заваливать количеством, к Дане и его рационы нужно подступать крайне аккуратно и медленно, и, несложно догадаться, что он может согласиться попробовать все виды всех десертов, но не выдержит и его попусту стошнит от переедания. — Ужин отдай врагу*? — Не любишь брокколи? — Джек отсчитал три съеденных малым, но с каждой следующей он замедлялся, а после финальной третьей остановился.       Даня как будто бы мнётся, прежде чем признаться, смотрит в тарелку, как вегетарианец на тушёную свинину, не понимая, чем провинился, что ему подложили свинью подобное блюдо. Бледный покорно и верно ожидает ответа на озвученный вопрос. — Вообще-то, люблю. — после осматриваясь по сторонам, — а тут шоколадки нигде нет?       У плотоядного зверски раздувает зрачок — Даня пиздецки милый и самое вкусное то, что он прикладывает нулевые усилия чтобы быть столь очаровательным малышом, которого бледному когда-либо удавалось или удастся поймать и так надёжно спрятать. Александр почти гордо ставит перед ним коробочки, после кивая, чтобы сам расправился с упаковкой, сам отходит, дабы заварить молочный улун и не мешать мальчику кайфовать от сладкого: хотя, когда он ставит кружки, то замирает сам — Иванов смотрит на все четыре десерта щенячьими глазами, с приоткрытыми губами, которые блестят от слюны. Вкусно. — Какой… Какой мой?       Джек плюхается рядом, поднимая бровь от ироничности вопроса: ему сладкое как кровь вместо чая — тошнотворно и неприятно. — Без глупых вопросов пожалуйста, кот. Они все твои, — теперь щенячье серебро смотрит на небосвод, — я равнодушен к сладкому.       Интересно, мальчик хоть сам замечает свой безграничный интерес к сахару? У него слюна почти течет лишь от созерцания представленных десертов, поганка подмечает про себя, что не отпустит этот мальчика; как тост после, запивая чаем, пряча в напитке ухмылку от умиления и одновременно мягкой насмешки как младший в прострации от власти над сладким, подаренным ему. — Ты уверен? — малой виновато смотрит на человека рядом, — в смысле, это чересчур много. — Дань, я не буду это есть. Я не люблю сладкое, — опираясь спиной на стул.       Моменты наслаждения невинного сладким как ментальный оргазм, хотя садист старается скрывать свое возбуждение от гастрономической эйфории светлого. Тот попробовал по ложке-две от каждого, но раздутые зрачки и пунцовые скулы говорят лучше слов.       Джек таки усмехается, когда замечает, что манговый чизкейк становится фаворитом и удостаивается чести бать укушенным четыре с половиной раза. — Ты такой милый, — доставая свёрток, — можно? — Тут же датчики, — указав пальцем, но старший качает головой, — хорошо.       Удивительно, что он спрашивает разрешения у человека, которого защищает и обеспечивает, когда оба находятся в его отеле. Запах травы узнается малышом мгновенной, но тот не испытывает отвращения или любых других негативных эмоций — привык. Да и если быть честным — пахнет чуть лучше табака. — Я могу поспрашивать тебя, — затем следует манипуляция, — Александр, — насчёт которой старший совсем не против.       Даня выдыхает по двум причинам — а — он объелся как не в себя, б — воодушевление от согласия собеседника на интервью. Последний занимается тем, что снова подпаляет косяк; у них есть свойство быстро затухать в отличии от табачных изделий. — Твои дреды выглядят ухожено, как? — смотрит выше лба поганки.       Тот аж давится дымом и тратит пятнадцать секунд на то, чтобы перестать откашливаться, мешая неравномерное дыхание с хриплым смехом, ибо малой полноправно владеет способностью единственным вопросом заставить человека сомневаться в реальности, от брюнета, вероятно, нахватался. — Если следить за важным — с этим важным все будет в порядке.       Иногда Александр выдаёт в себе натуру билингва, русские предложения местами звучат как инверсия или только что созданный фразеологизм, Даню такой вид речи не смущает, но смущает то, что если бы он не знал о том, что старший на два гражданства, то вряд ли догадался бы о причинах формирования неправильной грамматики русского языка в беседе. — Дреды важны, — младший хихикает, смотря то в голубые глаза, то на черные как смоль дреды. — Для бизнесмена, это наилучший выбор шевелюры, — актёрски поправляет волосы, держа косяк зубами, малой повторно хихикает, — хотя, по правде, лучше поддерживать презентабельный вид. — Намеренно выдыхает каннабис в сторону от невинного, дабы тот не надышался.       Странно было бы сравнить Александра с его блять братом-близнецом, но у обоих были модельные, нежели мужественные черты внешности, касательно моделей-мужчин, разумеется: рост, плечи, длинные конечности, бледная кожа, выступающие скулы и челюсть, островатые на вид с некоторых ракурсов, прямой аккуратный нос и средней пухлости губы — изящная мужская привлекательность, но Джек как выделил угловатость — пирсингом, наращёнными клыками и, конечно же, ненатуральный цветом волос. Даня постарался незаметно пробежаться по пирсингу: два кольца на губе были, но септум пропал, хотя кольцо из стенки носа на месте, проколы в брови, мочках и хрящах на месте, мальчик отметит их позже, итак слишком долго рассматривал. — Хорошо, понял. Но ты выглядишь неординарно для начальника. Очень молодой и, — вдыхая, — неформальный. — Джек пытается скрыть смех, сгорбившись и поглядывая на мальчика. — Людей больше волнует цвет волос, чем пирсинг, если ты об этом, — тот аж хмурится, вызывая иную усмешку у старшего, — парень с голубыми волосами бесит стадо больше, чем с розовыми, — у малого глаза по пять рублей: — Ты красил волосы? — тот качает головой. — На меня работают разные люди с разной внешностью. Ты же не думаешь, что я прихожу и раздаю приказы, без общения?       Невинный сдавленно-смущённо отнекивается, опустив стальные глаза себе на пальцы, Джек с голубыми или розовыми волосами, думать надо, что спрашивать, и дураку же ясно, что кроме черного в гардеробе и на лице (пирсинг тоже тёмный, а не золотой или серебряный, хоть будь он из золота, как кудряшки младшего, тот бы посмеялся) других оттенков радуги и ее детей там не найти. — Ты поэтому большую часть времени одет формально? Костюмы, галстуки.       Тот по-кошачьи медленно закрывает глаза и единожды мотает подбородком, Даня ловит себя на мысли, что парень очень привлекателен, когда так умиротворён и доволен, хотя факт того, что он недавно курил траву не совсем устраивает малыша. — Это очень удобная позиция, потому как классика не меняется и выглядит солидно, но я бы не сказал, что регулярно выгляжу «формально», — туша остаток свёртка о пустую тарелку, — костюм-тройка и двубортные пиджаки вгоняют меня в непонимание. — Так стоп-стоп, — неуверенно выставив кисть, — вот сейчас ты звучишь как настоящий гей: я перестаю понимать значение некоторых слов, — Джек снова начинает посмеиваться, Даня зеркалит только в более слабом формате.       Последний замечает\успевает рассмотреть все проколы на ушках поганки, слева хрящ дважды и мочка уха, справа ближе к противозавитку один и три на мочке: чёрт, а это выглядит крайне красиво, хотя об ориентации можно было и не спрашивать. Хорошо, посмеялись и хватит*, теперь не самые сладкие темы на десерт их дискуссии. — Джек, — не поддерживая зрительный контакт, отсаживается, спиной к креслу, как будто пытается расслабиться в клетке размером с переноску для чихуахуа. — Называй меня моим именем, пожалуйста, — Даня давится.       Даже если бы малой сейчас попытался сохранить последние остатки недоверия и сомнения к собеседнику, он бы не смог — чертовски сильная травма у старшего, и Иванов слишком хорошо понимает ее, чтобы не выполнить и не выполнять в будущем просьбу покровителя. Он понимает, что смотрит на парня с жидким стеклом в глазах, но не способен отвернуться и скрыть эмоции. — Да, кхм, — поправив горло, но опустив глаза, — да, конечно. Я снова хотел спросить тебя о Мише. Ты попросил его передать приглашение? — слушатель сводит брови, — то есть, организовать встречу и поймать меня? Подловить и, — облизнув губы, делает паузу, чтобы на самом деле уже получить ответ от старшего, а не продолжать вопрошать. — Я узнал об нашей предстоящей встрече после тебя, — Даня вернул зрительный контакт, — я говорил: Миша одержим игрой. Он знал, что я на грани переезда и знал, что ты способен задержать, если вовсе не остановить меня. Я пришёл к тебе, потому что хотел убедиться, верна ли моя гипотеза. Если бы ты защищал Ваню или не пришёл, я не тронул бы, честно. Но в России не остался бы. По крайней мере, на ближайшие несколько лет.       Даня молчит некоторое время, ему не нужно обдумывать каждое слово и гадать, хотя так надоело напарываться, если говорить на чистоту, и просто хочется верить и доверять, если Александр предаст его, то будет урок для младшего больше не доверять никогда — он растратил его на брата и друзей, сейчас выжимает остатки. — Извини. Не могу понять Ваню, — Даня поднимается, на что реагирует Киса, следуя его примеру и начав вилять хвостом, — прошлогодняя жизнь как сказка из детства. Ваня был таким добродушным шутником-придурком, что, сколько я бы не пытался, не могу разгадать, чем он так понравился Мише. И как Миша смог вытащить всё гнилое наружу, — отвернувшись и голос тише. — Чувствую себя отцом скулшутера. «Если монстр был, то он был всегда, только сидел глубоко внутри», — перефразируя клише-оправдания от таких родителей.       Хотя зачастую такие люди начинают вопить о невиновности своих детей-террористов и негуманном правосудии, полностью игнорируя вещественные доказательства и чистокровные признания своего помета. Джек бесшумно и вяло ухмыляется, не собираясь пока покидать место своего комфорта. — Ты недооцениваешь душегуба, кот, — мгновенно оглядывается, — он дьявольски хорошо понимает людей. В частности, их скрытые желания. Давит на них и реконструирует под себя, — пауза, беззвучный набор воздуха в лёгкие и потерянный внизу взгляд, словно веки слишком тяжелы для того, чтобы поднять их, к тому же удержать глаза открытыми, — Даня, услышь меня. Только человек может поступать по-настоящему зверски в отношении другого человека, преследуя личную выгоду. Миша знает это. И ему очень нравится скорость того, как быстро человек скидывает костюм морали и правил и бежит в сторону пещеры и дубинки. Не пытайся понять психопата. Твой мозг никогда не будет работать так, как работает его разум, и его разум также не сможет повторить самую лёгкую работу твоего мозга, — таки поднимается, — и людей, которых он набирает себе в окружение.       Малой сдавленно задыхается, как будто легкие поместили в обувную коробку и заставляют мальчика дышать, но слова Джека помогают ему, отчасти. Они мрачные и прямые, но лучше такая открытая грубость и указание на суть, чем мягкое подслащение углов жестокой правды. Даня кратко кивает, отступая от стола, пока Джек уходит в сторону спальни. — Команда «фас», — Киса чуть ли не подпрыгивает, после рычит, — громко и чётко, и она нападёт даже на меня, — просунув руки в рукава пиджака. — Почувствуешь неладное, сразу зови Кису. — Ты уходишь? — старший тянется к пальто, хотел поднять его, но смотрит на невинного. — Куда? — Подняться к себе хотел, проверить документы. Что такое, чувствуешь себя не в безопасности? — подходит почти вплотную, от него пахнет одеколоном Бандреса, чёрт, — Даня?       Всё, теперь духи мужские нравятся, причём ни на себе, а на другом мужчине, докатились, блять, до гомосексуальности: малому несколько секунд воображение показывает краткое, но столь красочное кино, в котором мальчик нагло берет лацканы пиджака и утыкается носом в твёрдую грудь, вбирая как можно больше аромата одеколона и лекарств. Когда его фантазия охамевает в край и показывает ему, как вместо того, чтобы стоять истуканом и позволять владельцу солнечных кудряшек делать с его бубсами делами всё, что его душе угодно, Александр поощряет его, лаская пряди пальцами, в реальности малой отлетает от парня, прикрывая бардовое лицо рукой. — Даня, ты! — он, кажется, испугался такой реакции и густоты цвета на лице и шее младшего: — Просто я, хочу спросить, — откашливаясь, — ты не хочешь остаться? Стыдно, — прикрывая лицо пальцами, пиздит.       Джек пускает пальцы под ошейник, сдавливая горло и кожу, отчасти массируя, малому становится очень жарко, пальцами сжимает медные пряди и гнёт умную голову так, как ему заблагорассудится, ухмыляется, смотря за красным лицом — дёргает за пряди на затылке, отчего мальчик шипит, открывает рот, когда его кормят слюной, на вкус как марихуана, как будто знает какая на вкус трава; его впечатывают в панорамное окно, которое бьёт холодом, но ему же было жарко, да? Джек ухмыляется, сдавливая пальцами грудь, пока мальчик старается вырваться, словно люди способны увидеть, как его отымеют, но врезается в грудь и крепкие бедра, придавливающие его обратно. Кольцо ошейника оказывается на позвонке, и один аксессуар контролирует движения пойманного сильнее, чем его собственное сознание, пока старший скалится в удовольствии и всё, что видит Даня — это острые клыки. — Как только кончу, — всматриваясь голубыми глазами, — могу вернуться, — приподнимает брови, ожидая реакции. — Если хочешь. — Я не это имел ввиду, — спешно поправляясь, отворачивается к окну, — на ночь, останься, — ебанный Ваня, заразил спермотоксикозом, — раньше же я у тебя оставался, долг возвращай.       Плотоядный ухмыляется, но, когда ступает вперёд, Даня предупредительно отходит в сторону, как бы невзначай приседает к собаке и начинает поглаживать, боком к собеседнику (так не увидит стояк). — Долг — святое, — явно доволен положением вещей, — разберусь с делами и возьму одежду, — домашнюю, — и вернусь часа через два. Сделка?       Даня чрезмерно сфокусирован на поглаживании собаки: он только угукает, продолжая почёсывать за ушками, но Киса вообще не имеет и намёка против, находясь на краю экстаза и чуть ли не пускает слюну по горлу. Когда старший закрывает за собой дверь, малой выдыхает и закрывает глаза на минуту, после падая на пол в полной апатии, но зато с твёрдой эрекцией — он не собирается прикасаться к себе, потому что ситуация итак пиздец, какая дрочка? Ну и фантазии. Ну и невинный. Даже когда Ваня нравился ему, у него в голове возникали слабые образы, а не сюжетная мечта продюсера с Blacked*. Яхты, пляжи, пентхаусы. Но это, это вообще пиздец. Но он юн и почти девственен, так что смысл корить себя за возбуждение, когда мальчик отказался от его освобождения, есть безрезультатный процесс.

Loading… █████[][][][][]

      Даня как будто старался добраться до лезвия, спрятанного в куске льда, причём не дробя его, а вылизывая: именно так он чувствует себя от размышлений касательно грядущего будущего, да и действительности в целом. Ваня не был положительным героем басни, но и главным злодеем никогда не являлся, Джек же, наоборот, вроде антагонист, но стоит вслушаться в историю и мотив его «плохих» поступков и поведения — и человек становится ангелом, невинным и опозоренным чужими грехами и ложью, к которой не имеет абсолютно никакого отношения. Малой старался как мог докопаться до правды относительно ролей в этой бесконечном цирке; он чувствовал себя прикованным к карусели, приправленным к ней, и чтобы он не сделал, итог останется один — его укачает и стошнит оттого, что проклятая карусель крутится и крутится, не заботясь о тех, кому не посчастливилось повестись на рекламу. Хотя его мозг давно дал решение касательно принятия последующих решение: похуй. Если брюнет может трахать все, что движется, использовать честность как люди используют ковёр в прихожей после дождливого дня, и лгать как в последний раз, то почему Дане обязательно быть преданным и всепрощающим в отношении приёмного брата. Похуй, и пошёл он на последние три буквы первого слова.       Александр поразительно отвечает за свои слова: три часа и двадцать семь минут (Ваня каждый раз обещал вернуться через стуки или двое, но возвращался минимум через несколько дней или вовсе неделю, Ваня каждый раз обещал вернуться) и он возвращается в номер Дани, который не замечает его приход, так как рассматривает Кису, которая в свою очередь рассматривает как индусы строят бассейн с телефона малого — он не понимал, почему собаку так заинтересовала техника постройки бассейна и прилагающих к нему удобств типа фонтана или скамейки. Старшему приходится мягко окликнуть мальчика, тот поднимается, явно удивлённый, питомец тут же подбегает к поганке, дабы поприветствовать. Младший слабо морщится от переполненности желудка, садясь на край кровати, до этого он лежал на одеяле, спустив ноги ниже колена с кровати, наблюдая за тем, как Джек подходит ближе и разворачивает бледное кресло напротив Иванова, подушка с которого улетает нахуй\в сторону. Поганка падает, встречая Даню небосводом и не сильно пытаясь прикрыть довольство компанией парня напротив: — Дремал? — мальчик отнекивается. Если бы он подремал, то ночью бы смотрел в потолок, так как выспался за день. — Можно?       Джек показал свёрток, который достал из кармана, на что невинный кивает, едва сдавливая губы в уголках, потому как количество косяков, скуренных за сутки, не сказать, что тревожит его, но вгоняет в непонимание — а точно надо? — Куришь, чтобы заглушить травму от брата? — тот усмехается, придерживая дистальными фалангами начало импровизированной сигареты. — Нет, кот, это не «увеселительный» косяк, а обычный, — считается, что каннабис в мире двух видов: с первого ты туго думаешь и расслабляешься, со второго хиханьки-хаханьки с каждого объекта и субъекта. — После препаратов, которые мне давал душегуб, мне нужно четыре косяка, дабы обкуриться.       Имеется ввиду один за другим, а не в течение дня. Даня помнил о том, как шатен пару раз обкуривался при нём, но трава незначительно влияла на его состояние идиота — шуточки и ржач и без каннабиса катились из парня как вода с грозовых туч. — Тогда, зачем? — Если тебя смущает, я прекращу, — Даня неосознанно сглатывает.       Кто он такой, чтобы запрещать собеседнику, который старше его на шесть лет, что как и в каких количествах курить, к тому же, если Александр каждый раз спрашивал о дозволении, как хороший послушный мальчик. — Нет, я не знаю, что сделал Миша, что ты до сих пор заглушаешь, — тут же заткнув себя кистью, — прости, я, я не хотел. Я правда не знаю. — Джек почему-то повторно усмехается. — Ваня не делился? — Даня бурчит ответ: — Если бы и поделился, — на амплитуду тише голос, — я сомневаюсь в его искренности в твою сторону и сторону душегуба, — копирует старшего, называя Мишу прозвищем, не именем.       Джек делает последнюю не глубокую затяжку даже до середины не дойдя, после целует свёрток с подошвой лакированного черного ботинка, переходя с кресла в турецкую позу на ковре. Даня понял, почему тот сменил положение на чуть менее удобное — британец хотел дать ближе к младшему, но не на кровати, поскольку ещё не переоделся в домашнюю одежду. — Было бы чертовски просто, — у Александра голос низок до бархата, он не строит его актёрски ради атмосферы, скорее малое количество энергии от усталости, — будь он любителем отрывать насекомым лапы и поджигать заневски*, но… Мы были обычными детьми. Обеспеченными, да, но без поклонников инцеста или педофилии в семейном древе: мать — светская львица, наследница, отец бизнесмен. Языки, науки, репетиторы.       Даня вслушивается в его историю, как будто в собственную, понятное дело отклик к его биологическим родителям, тупо не хватает брата-близнеца и считай параллельные вселенные друг в друга бы врезались. Малой подмечает, что бледный плавно меняет объект фокусировки глазами от плинтуса до неба за стеклом, но избегает смотреть на малыша, не только от зрительного контакта отказывается, в целом игнорирует (старается) нахождение парня на постели. — Пока не стукнуло тринадцать, — невинный ошибочно и ментально заподозрил пубертатный период, — отец узнал о изменах, а мать о том, что ее любовник натягивает ее любовницу и они планируют подставить ее и сбежать, — прочистив горло, — с крупным, крупной суммой. В большинстве стран суд будет стоять на материнской стороне, невзирая не обстоятельства. Отец уехал в Москву и каждые три дня обещал забрать нас. Это длилось неделями, — вернувшись к малому, — развод, предательство, грядущее лишение опекунства над детьми, репутация вшивой овцы сильно покалечили ее ментальное состояние. Она не била нас, но, — посмотрев в подножье кровати несколько секунд, — пощёчины, толчки, оскорбления. Никто из нас не отвечал, воспитание выдаёт спина*. Пока не наступил день «икс», — качнулся, как будто удивлён.       Около пяти секунд малой посмотрел на собаку, которая шерстяным пуфиков растянулась на полу ближе к окнам и раз в несколько минут стукала тяжёлым хвостом, как деревянной сухой палкой, выражая своё участие в диалоге, но исключительно в качестве слушателя. Даня намеренно отвлёкся на собаку, пускай только и взглядом, потому что тяжесть рассказа, как мальчик верно предполагает, лишь начинает обретать вес. — Сразу скажу, что слабо помню все обстоятельства. Мы перекидывали мяч или другой предмет в коридоре. Я был ближе к двери, но впереди неё. Не поймал предмет, наклонился, она как раз вышла и замахнулась металлической штангой, — поза медленно меняется в более комфортную, садится на пол, кисти на поднятых коленях, — мольберта, хуй знает, она и не рисовала никогда. Миша меня оттолкнул, хотел принять удар на себя. Она не ударила. Сказала, что вот закон выживания, сильный слабого, вроде как похвалила его и пошла. А Миша понял. Принял. Ему нравилось, — у малого сжало глотку от засушливой тошноты. — Однажды он накачал меня, я, — голос дрогнул, старший опустил голову, после рвано мяукнул, словно неприятно ущипнули за кожу на шее или бёдрах — чувствительные к прикосновениям места. Джек вдохнул, вместе с воздухом вбирая сил, чтобы закончить. — Не сразу понял, что именно происходит. Просыпался в постели, слизи и смазке, не понимал, что это сперма, она, — Даня аккуратно перебивает: — Быстро теряет цвет. — Да. Точно знаю, она заходила, проверяла Мишу, до его занятий и меня, как травоядного, ей дела не было. Я сильно похудел и ослаб. Таблетки, вода и фруктовое пюре не лучший рацион для парня в тринадцать. Он не знал, что секс обезвоживает человека. Когда отец забрал нас, — время от времени старший поднимает взгляд с невинного на потолок, — Мишу сразу в частный лицей в Москве, меня в госпиталь во Владивостоке. Затем в лицей там же. Затем я поехал в глухомань в Екатеринбурге, оттуда мой человек, он мне рассказал, как один уебок изнасиловал девушку, но папка отмыл его, пока девочка себе руки резала. Я его задушил, — равнодушно в бок младшего. — Подстроил так, что его бомжи на заброшке поимели. Полиция мне помогла, дала наводку на группу наёмщиков. Так я, и, — вдыхая, — начал заниматься нелегальным делом. Разбираться с ушлепками за деньги. Здесь дохуя клиентуры. Да и мне не тринадцать, чтобы накачать и насиловать, так что. Редко просыпаюсь и чувствую себя в этой смазке, но смазка — хуйня, — подняв голову к правой лампе, щурится, пытаясь сдержать покалывание в глазах, словно способен это контролировать, — ко мне как будто везде пристала пыль, я не буду чистым, и она внутри, постоянно, —…       Даня резко и грубо поднимает лицо рассказчика к себе, надавливая большим на белую скулу, чувствуя, как контраст абсолютно бледной молочной кожи не сходится с горячей температурой живого человека, у него нет румянца, нет вздутых вен, он как будто бы и не чувствует — но его глаза и жар, как от огня, громче криков: — Тебе не нужно становится чистым ибо ты никогда не был запачканным, — выпаливает чётко, как зазубренную и отточенную с детства скороговорку.       Малой нажимает чуть сильнее, Джек не отрывается от стальных глаз, явно поражённый, как стрелой, сочувствием и пониманием, по фалангам большого пальца Дани сбегает пару слез, касаясь кожи кисти; мальчик буквально видит, как человек в его руках рассыпается, но не на осколки — черных и белых мотыльков, взлетающих по комнате, пока та горит. Вот та «пыль» о которой говорит и которую чувствует на себе бледный, только это вовсе не песок и сухая грязь, а та пудра на крыльях бабочек и та причина, по которой названных насекомых желательно не трогать — она так нежна и необходима им для жизни, но так хрупка, оставляя следы на пальцах. Правой кистью малыш скользит по шее, после подбородку старшего, когда тот отпускает взгляд, кажется, осознавая, насколько уязвимым он позволил себе быть перед этим мальчиком, и у него два крайне жестоких варианта — уничтожить его или никогда не отпустить. Кончик большого задевает уголок губ, Даня не сводит взгляда с глаз поганки, пока тот не выдохнет ему в руки и не отпустит голову. — Александр. Останься, пожалуйста, — целуя над бровью, как благословляя, названный давится воздухом.       Собеседник что-то проговаривает в ошейник младшего, ему приходится отклониться и посмотреть на парня, затем переспросить о сказанном ранее, ведь Иванов не расслышал единого слова от него сейчас. — Говорю, мне нужно принять душ, — попытка улыбки, — я благодарен тебе и полностью поражён, — пройдясь длинными фалангами по костяшкам невинного, — но я уже хочу помыться и переодеться.       Даня так мило улыбается, полностью принимая ответ и отпуская парня из своих рук, который пока не может полностью находится в действительности и малой уважает такое состояние — после подобных откровений нужно время, дабы прийти в себя и обратно надеть маску: нет, не лжи, но мир слишком жесток, а маска формируется с детства и защищает, потому срывать ее с себя — процесс кровопролитный. Хотя малой точно знает, что наглую морду нужно было расцарапать в кровь/разодрать в мясо при первой встрече, не остерегаясь последствий — если Мише так нравится оставлять ментальные шрамы, то он кончит в штаны от физических, только пусть будет первым и последним подопытным, реально ведь — сукин сын. Обдумывать косяки родителей близнецов Иванов смысла не видит, оба проебались в заботе и воспитании, но почему, когда Джек, настолько травмированный и хрупкий от первого упомянутого качества обладает большим количеством человечности, чем его родной брат, при том, что названный не подвергался сексуальному насилию и не получал предпосылок к нему. Ни Александр, ни Ваня никогда не упоминали о том, что на душегуба когда-либо оказывалось сексуальное давление, хотя, Ваня вообще редко вспоминал Мишу в диалогах с невинным, а в рассказе Джека, который и без того полон неприятными ржавыми отсеками, но состоит целиком из правды, как полагает и надеется Иванов, не подчёркивалось о каком-либо нанесённом вреде для блондина.       Да. Стоило правда вцепиться ему в глотку тем вечером.       Даня может понять логику матери и ее мнение, потому что она, мягко сказать, уебалась о предательство с разбега, плюсом пошли последующие удары от общества, расторжение брака и лишение родительских прав, конечно же, как и лишение достойной репутации для человека, прежде влиятельного в светском высшем обществе — это бокс, только противник — профессиональный спортсмен, а она была грушей без возможности сопротивления: конечно же, социум попусту сожрал бы ее после завершении передачи опеки над детьми. И, также по сценарии, все самое говно мы вываливаем на самых близких, если ее супруг был вдали, а сыновья рядом, вопрос был решён, даже будучи не озвученным. Малой не в силах ответить, как Джек выкарабкался. Не знал, почему брюнет не убежал в истерике от Миши, зная биографии выродка и почему остался, хотя, подобное притягивает подобное.       У Вани бы все, итак, хорошо было, не полезь он в задницу мира и общества, к таким подонкам, как блондин, никто бы от него не отказался только потому, что Даня не ругается матом, не пьёт алкоголь и учится на отлично. Жалеть об этом нет смысла. Ваня идёт нахуй.       К тому же, Иванов правда сомневается, что увидит его меньше, чем через несколько лет.       Без Миши, шатен навряд ли бы стал плотоядным, не имея постоянной поддержки и толчков в спину к грани понимания морали и вопроса человечности, также кто человек человеку — друг или волк; но без Александра Даня маловероятно смог бы сбежать дальше Московской области, да и сейчас, дальше школьных ворот. Но что бы случилось без братьев, в конечном итоге, не только они были причиной кардинального изменения отношений между парнями, поспособствовали, но уж точно не решали ни за Иванова, не за Иванова. Иронично, однако, как и вся ситуация.       Мальчик придвигается ближе к краю кровати, так как Киса подходит к незанятому пространству меж его разведённых ног и тыкает в колено носом, требуя ласки, светлый машинально начинает поглаживать тёмную голову, гладкая шерсть которая отливается сталью.       Даня, честно, не жаждал больше слушать собственное сознание касательно гаданий и размышлений, о нет, брат — садист, его коллеги и друзья отбитые головорезы, а малой без пяти минут его личный питомец в сочетании с сексуальным рабом (мерзость), людям плевать на его поведения и поступки, блять, да он уже устал перечислять. Даня, как бы несладко признать, устал от контроля: думай, думай, думай, ты постоянно должен думать за двоих, потому что брюнету вообще похуй что там кто про него скажет и как отреагирует, а светлый умный, Иванов хороший и добрый, и не конченный, и человек, а не зверье с клыками и голодом, заебался. Он, понятное дело, не хотел стать программированной куклой, но у парня должна быть своя голова: если его заботили бы чувства или отношения между ним и Даней, то он бы хоть толику волновался об озабоченности касательно других малыша. Забавно, что у малого власти как кот наплакал, но в ситуациях, когда Ваня — сила, а его приёмный брат — мозг, то шатен становится таким послушным и безучастным, будто и не садист, а даже девственник. Хорошо, если наварил столько грязных делов, что брат сбежал, пусть теперь сам и справляется с этой кашей (но Даня полагает, что брюнет тупо сбежит от вопросов или сложностей, касательно исчезновения старшего, что-то вякнет, чтобы отстали, дальше пойдёт старым путём — трахать людей в обоих смыслах, сексуально и ментально), малой и ложки не предложит, пусть руками расхлёбывает. Вообще, мерзость какая, мы возвращаемся к тому моменту, с которого начали, как можно остаться и принять человека, который накачал и насиловал другого человека, болтать с ним, как с школьной подружкой, вести дела, осмеливаться брать воздух в лёгкие из одного помещения? Даня не плотоядный. Он верит, лучше голод, чем чужая кровь во рту, потому как в данную тему он не врубается и врубаться не собирается. — Даня, — тот вздрагивает. — Наконец-то, с возвращением, — но ненадолго.       Он продолжает поглаживать пса, но более медленно, нежели будучи в раздумьях, обращаясь глазами к окликнувшему его, но не покидая сменивших окрас дум: у Александра распущенные, мокрые, но хорошо сидящие дреды ниже солнечного сплетения, светлые яркие глаза, конкурирующие с бледным оттенком кожи и темным от волос, мокрый белый лонгслив, немного маловат, кажется, так как стянут на груди и животе, также плечах, темно-серые штаны (удобные, судя по материалу, хотя Даня обращает внимание конкретно на эту деталь последней), и пирсинг, который точно выделяется под белым мокрым одеялом. Когда Джек двигается, ткань обтягивает мышцы и малой рефлекторно пялится, как на все, так и, в большинстве, на грудь с некой пустотой в голове. Хорошо сложен, как Ваня, только он выше и суше, словно чуть более гибкий, что ли. — Чай, говорю, будешь? Завис, как от розетки оторвался, — Даня резко опускает глаза на собаку, типа не пялился на бубсы три секунды назад. — Кот? — Ты правда британец, — стараясь опустить лицо ближе к собаке, — чай каждый час.       Джек усмехается, после покидая обоих для того, чтобы выключить в остальной части номера свет. В это время младший мнётся, пока вдруг не охает оттого, как его подкидывают на матрас, но отпускают также быстро; бледный кладёт продолговатую подушку на середину в качестве границы. Он залезает под одеяло, вскидывая брови в вопросе, Даня ментально благодарит попечителя за то, что тот погасил лампы, залезая под теплоту и отворачиваясь к окну. — Чур пирсинг не трогать, — мурлычет. — Джек! — после начинает хихикать, что зеркалит и Даня.       Некоторое время они беседуют о звёздах и снах, пока поганка не засыпает первым, некоторое время невинный вслушивается в неравномерное дыхание — выдохи у билингва кажутся длиннее вдоха, засыпая, как после долгой вечерней прогулки. Копи деньги на телохранителей, я Не отпущу тебя, проверим лимиты твоих лёгких? Вне контроля, но внутри ошейника.