Звери внутри или бумеранг Вселенной

      В мрачном, высоком и подавляющем здании хватило бы единого стука вилки о нож, дабы аккорд сочетания разнёсся по многим этажам, коридорам и комнатам, заползая в каждый угол, как нежеланный невоспитанный гость. Стены словно пропитаны ртутью и цинком, вещества не желают посторонних и не позволят чужому проникнуть в сердце здания, он и до дверей заветной комнаты не дойдёт — яд заполнит лёгкие как вода, запретив свободно рассекать по территории. Звуки здесь действительно как из глубины, мрачной, неизученной и беспросветной, с кучей уродливых кровожадных тварей и крошечных, отвыкших от солнечного света существ, которые пытаются выжить в водных впадинах.       Александр медленно продвигался глубже, замечая своих людей, не реагируя, и также замечая людей Вани и Миши, но не подчёркивая это в сознании, как важный фактор, они для него как люди в метро, лица, неважные и меняющиеся. Хотя он слишком спокоен и удовлетворён, чтобы сравнить его с типичным пользователем метро, словно вышел после тайского массажа с счастливым окончанием и после переговоров снова вернётся в зону удовольствия и отдыха. Он как неприкасаемый человек в железном скафандре, который не способна прокусить ни одна морская тварь, и его более чем устраивает такая, пускай и невидимая защита.       Двери открываются, и он проникает внутрь без охраны, глубже в темноту, освещение белое, но грубое и подавлено черными стенами, черной мебелью и его близнецом с оттенком кожи, как у белуги; Джек плавно ступает ближе, не стараясь скрыть воодушевление и забавы от рассматривания травм брата — перебинтованная рука, шея и часть лица в пластырях. Поганка же и сам периодически прихрамывает, но он слишком привык и слишком исцелился, дабы обращать на это много внимания. Душегуб смотрит на пришедшего без эмоций, которых лишился давно и надолго, а бледный улыбается в щеку, потому что его искренне веселит поломанные кости и порезы, гематомы и колотые раны на теле плотоядного, особенно, от кого.       Перед затылком британца раздаётся щелчок, оповещающих, что автомат сняли с предохранителя.       В мимике, позе и настрое Александра меняется ничего. Он продолжает наслаждаться обзором перебинтованного близнеца, пока некто выдыхает в сторону густую струю сигаретного дыма: — Где он?       Бледный подозревал о том, что брюнет способен учуять запах Дани на нём, тот пах сиропом, кленовым, но не канадским, разбавленным, что даже лучше, ибо настоящий сироп из Онтарио отдаёт таблетками от горла и пахнет специфично, не в положительном значении. Джеку показалось, что мальчик также пахнет попкорном и иным ингредиентом, но для полного анализа ему нужно было уткнуться носом в яремную вену, а ещё лучше попробовать слюну и сперму, и гадать не придётся. Бледный понимает, что такие ароматы на нём будут ярко выделятся, ведь его одеколон и естественный запах конкурируют с фимиамами (Даня правда пах как благовонья, ароматические свечи, сладкие и приятные) младшего, потому душ и смена костюма обязательны, но секса не было. Секс оставляет крайне сильный след человека на человеке. — Вынужден уточнить, — если бы бледному захотелся косяк, он бы не смог сдержать себя в попытке затушить его, даже не раскурив, об слизистую брюнета.       Иной выдох, как будто Иван держит старшего в плену и у него имеется вся власть, дабы начать пытать поганку, и инструменты, и люди под рукой, но пока он упорно старается вести вежливый диалог.       Ни хрена нет. Ваня знает, навреди он Александру, тем более убей, Даню он будет видеть только на фотографиях и во снах, фантазии и памяти. Садист томно выдыхает, кратко мыча от усталости. — Муж мой. Где он?       Александр крайне медленно поворачивает подбородок к правому плечу, во время ответа смотря в кафель позади себя, после встречаясь с темными, почти черными глазами Иванова: — Если муж — твой, то почему спрашиваешь ты — с меня? — и это было бы самое сладкое за последние пару лет.       Если бы Дани не существовало. Если бы он почти не плакал, когда слушал историю безупречного прошлого Александра, если бы не испытывал нулевой страх касательно личности поганки, его планов, работы, слов, если бы не надел ошейник, как будто был рождён для этого, как будто бы не сбрасывал продолговатую подушку во сне и не пролезал шпионом под челюстью старшего, прячась от солнечных лучей, если бы не утыкался в шею и прижимался, как к спасательному кругу, если бы не испытал эрекцию от одеколона Джека, как хороший мальчик и не краснел каждый раз, чувствуя влечение. И Александр должен отдать такое сокровище обратно, подонку, который не ценит ничего, кроме своего отражения? Он спокойно может пососать большой и толстый хуй, если верит в это. Ваня выдыхает очередной струёй белого отравленного воздуха через рот, губами направляя дым в сторону, не сводя глаз или дула с затылка парня впереди, в его реальности тот не видит его, так как эта часть головы разлетелась по потолку и части помещения, немного запачкав близнеца. — Ты — ебнутый, у меня не хватит терпения на второй раз, Миша, прости, — Александр скрыто лизнув нижнюю губу. — Ты плохо спишь, да, Ваня? — приоткрывая губы и задерживая рот в форме «о», потому как открыто насмехается. — Две недели его нет, да? — понимающе, сочувствующее сдавил губы и опустил взгляд, покачивая головой, — но ты же проверил мою собственность, да? И следа не нашёл?       После первого вопроса Ваня рассматривал пол, потому как соблазн раскрошить череп сопернику чистенькой пулей ощущался как самый правильный и выгодный вариант действий. Парень опускает оружие, потому как желание покрасить комнату в алый начинает пульсировать в висках. — Беспомощный, одержимый мальчик, — отворачиваясь обратно к единокровному, — я бы помог, если бы не презирал тебя. — Ты не покинешь комнату, пока не скажешь. — убрав огнестрельное за спину. — Ты не спроста торопишься в Англию.       Старший подходит ближе к столу брата, разворачиваясь и опираясь на него, смотря на брюнета около девяти секунд и не переставая внутренне мурчать от ситуации — ему глубоко плевать на конкуренцию между ними и заведомый проигрыш Иванова, ему нравится одна мысль о том, что позже малой будет наслаждаться манговым чизкейком и парой новых видов тортов, очаровательно краснея и благодаря попечителя. — Здесь я почти закончил. При всем уважении, твой опыт из «Истории О*» меня не волнует, — перейдя на тон ниже, — как и тот, кто натягивает его сейчас. — Вы можете спать друг с другом, но за пределами помещения. Я ясно указал, что не потерплю петушиных боев на заключении договора.       В какой-то степени Александр благодарен душегубу за вмешательство, потому что младший бы не отцепился от своего недо-допроса, а Джека тупо не интересует гавканье со стороны.       Он послушался блондина, опустив голову и крутя меж пальцев свёрток, как пулю от охотничьего ружья, гадая, стоит ли воспользоваться. — Последние две партии придут в срок на Тамань. Больше поставки нет, — вернувшись к изучению каннабиса в пальцах. — Нет причин не похитить тебя, — бледный только усмехается.       Ваня смотрел сквозь пелену своего воображения, в котором у Александра отсутствует часть головы от выстрела, а костюм, пиджак-штаны-рубашка пропиталась кровью, что вскоре станет тяжёлой коркой, но сколько бы густой плазмы он не видит сейчас, нарощённые клыки продолжают скалить победоносную улыбку.

Loading… ██[][][][][][][][]

— Он ведь пиздит, как дышит, не так ли? Даня же у него? — выругавшись в сторону, табак больше не помогает.       Витя смотрит на парня отчасти испуганно, но не за себя или поганку, а за мальчика, бегать от одного зверя, этакая «Охота на пиранью*» с хорошей вероятностью выживания, но бегать от двоих, которые не только соперничают, скорее, тонкая нить в виде душегуба держит их почти над пропастью скотобойни, а они вырываются так, словно у каждого кости и кожа из стали. — Вань, я не видел Даню, или намёка на то, что он у Джека, — Витя хмурится, но врёт красиво. — К тому же, в отеле его не было, и в поместье нет, — кратко лизнув губы. — Не думаю, что Джек заинтересован в его похищении, он лишь издевается. — Сам подумай, зачем ему забирать Даню сейчас, когда он уматывает в другую страну? Пустой риск же. — Он — невменяемый псих, как тебе обоснование? — у Вани чересчур нездорово раздуты зрачки.       Если Джек удерживает его мальчика насильно, садист сомневается, что тот рискнёт держать невинного в подвале с матрасом и ведром, по двум основным факторам: шатен пришьёт его лицо к плите за подобное обращение с его возлюбленным, после — как бы парень не шипел на всепрощение Дани, Иванов точно знает, понравился. Даня скромный, верный и тихий, смышлёный и милый, воспитанный, сдержанный, и полностью бракованный в плане чувств, для него любое проявление сексуальности и романтики как иное открытие до фейерверков в глаз, оттого такой соблазнительный к любому контакту — душевному, социальному (общение) и сексуальному. Нужно быть конченным имбецилом, чтобы отрицать красоту парня, щенячьи глаза, золотые кудряшки — Ване приходится закрыть глаза и изогнуть брови, видя, как его пальцы скользят вдоль прядей, когда невинный подходит к нему, усталый и напуганный, тыкаясь как слепой котёнок в грудь, и цепляясь за приёмного единокровного как ребёнок цепляется за одеяло после кошмара. Даня бы точно не пошёл с Александром по своей воле (Даня сейчас перечитывает «Параллельные миры*» урывками, опуская большую часть текста и специально выискивая знакомые, запомнившиеся ему моменты книги, вяло поглаживая ротвейлера по загривку) или с кем-либо из его людей, в сознании так точно нет. Брюнет выругивается про себя, открывая глаза и держа вес челюсти — малыш весит от силы сорок килограмм, его поднять, подкинуть и похлопать, черт, сложнее качаться, чем его на руках таскать. Ваня сжимает челюсти. — Падаль слишком довольна, даже для издевательства, — лизнув над клыком, — ты был с ним в это время. Ты уверен, что не словил и намёка на малого? — тот качает головой, но глаза его выдают.       Обычно Витя энергичнее и увереннее.       К моменту, когда бледный покидает близнеца, различные звуки глубины из водной глади перестают мерещится парню, хотя он двигается также неторопливо. Ближе к холлу приходится сделать шаги гуще, ведь перед ним картина: Ян, курящий и смотрящий на кровь, Тень на коленях перед теряющим связь с действительностью Витей, и Ваня, который стоит рядом с Маррой, предположительно, тот его и остановил. Эмоции не меняются, старший проходит мимо, смотря точно на брюнета, зрачок кажется чрезмерно маленьким на голубых глазах, было бы жалко Иванова, если бы было не похуй. В конечном итоге, дело вовсе не в Ване и его тявканьи (это порядком надоело британцу), а в Дане, ведь его интересует именно последний и связь с ним, а не всевозможные препятствия на пути к названному результату.

Loading… ███[][][][][][][]

      Джек сразу понял — с рационом Иванова будет тяжело. Он — растущий организм, но из-за абсолютного похуизма в сторону аппетита, как психопат не испытывает эмоций и чувств, так Даня слабо ощущает аппетит к чему-либо, реагируя лишь на сосущий голод. Важно отметить, что невинный не пытается контролировать вес и сохранять ребра (подозрения на расстройство пищевого поведения сняло как рукой, когда бледный видел, как мальчик реагирует на десерты), он тупо не понимает, что съесть около двухсот килокалорий в день, это как кормить взрослого самца крокодила одной куриной ножкой. Здесь я бы хотел указать, что крокодила невозможно приручить не из-за того, что они злые рептилии или бесполезны в хозяйстве, всё куда проще — они смотрят на любой живой субъект как на возможную еду. Игра слов. И не понимает он этого ровно также, как социофоб общества, как и не старается с ним бороться.       Александр поднял бровь, смотря явно не одобряющим взглядом на нетронутый уже холодный чай и закрытые картонные коробки с уточнённой подписью кондитера; Джек не давал ему тупо торты на завтрак, нет, диабет не лучше голода, скорее пока сладкие продукты (не мог отказать себе баловать) типа панкейков с сиропом или пудинга, но одна вилка со всего блюда — это довольно удручающий процесс, а не тронутое блюда вовсе, процесс в обратную сторону, который давит на раздражение, пока слабо.       Длинный указательный тыкает в крыло, когда Даня врезается лбом в стекло и шипит, моментально реагируя как на то, что его отвлекли от состояния вне действительности, так и ушиб, протирая над бровью тонкими пальцами; он смотрит на пришедшего без злобы за вторжение, радость появляется вместе с установленным зрительным контактом. — Не больно? — убирая его пальцы с места столкновения, не страшно, ничего не останется кроме покраснения на ближайшие пятнадцать-двадцать минут. Младший качает солнечными кудряшками.       Даня машинально давит на эго поганки, когда чуть дольше втягивает воздух чуть дольше нужного, дабы учуять одеколон парня, как собака — сначала проверяет запах хозяина, прежде чем ластится как бешённый. Хотя мальчик и делает это подсознательно, не сказать, что такой вариант не льстит бледному. — Ты не притронулся, — указав за спину, — не понравился ассортимент? — Нет, все классно, — опустив щенячьи глаза, — но я не могу. Меня тошнит, — Джек хмурится, вглядываясь в собеседника. — Я поспал около получаса, — говорит не о ночи, а то, что это было после пробуждения. — И мне приснился мерзкий сон.       Пойманный сморит на парня снизу-вверх из-за значительной разницы в росте, не обращая внимания, что старший стоит почти вплотную и едва не придавливает мальчика в стекло, хотя и поганке по боку на расположение; названный кратко вскинул подбородок, дабы светлый продолжил. — Ты был с душегубом, в тёмной, большой комнате. И, кажется, у тебя был припадок, потому что он держал твои веки и проверял зрачки, — от Джека к полу и от пола к Джеку, — и он радовался. Говорил о транспортировке, как о товаре. — Как мило, — отступил, усмехаясь.       Старший отходит от светлого, снимая пиджак и галстук и укладывая их на привычное место, кресло, подушка с которого так и валяется где-то в ебенях номера, Даня почти агрессивно следует за попечителем, если бы умел злиться: — «Мило»? Это не мило, — пыхтит. — Разумеется, но ты переживаешь за меня, и это мило, — малого как к полу приклеивают, — хотя волнение необоснованно, сон мало реалистичен. — Закатывает рукава, на предплечьях расположены ленты с лезвиями скальпеля. Даня следит от клинков по венам до фаланг. — Его убьют при таком исходе. Или я наврежу себе, — размяв шею, малой рефлекторно вздрагивает, ибо Ваня делает также, когда злится. — Он очень боится меня потерять. — Но ты же собираешься уехать. — Я забочусь не о Мише. Подойди ко мне, пожалуйста.       Киса садится ближе к двери, наблюдая за сценой — кажется, что ей слабо интересно происходящее и присутствие парней, через несколько минут она опустится, а после задремлет, потому как сыта и заласкана Даней утром. Мальчик слушается, неторопливо подойдя к Александру, смотря на него детскими глазами, как будто подошёл к дяде за конфеткой, который сует ему леденец и чуть ли не хватает себя за выступающую промежность, а невинный не понимает ситуации, ему интересна только липкая карамель. — Молодец. Я проверю ошейник, да? — младший даёт невербальное согласие, едва отодвигая лица и приподняв подбородок, смотрит в сторону, как на приёме у врача, мол, делай, что хочешь, Джек сдержанно улыбается.       Его длинные фаланги залезают под кожу, касаясь живой, белой, на месте расположения сонной артерии, пальцы ловко проскальзывают под аксессуар, асфиксии нет, старший скользит ближе к яремной вене, после за неё, сдавливая, Даня выдыхает: — Не натирает? — светлый сдерживает машинальное желание свести брови, только качает головой. — Ты уверен? Я ослаблю, если нужно, — пойманный повторяет предыдущее действие. — Скажи мне, если будет малейший дискомфорт.       Иванов, как контуженный, смотрит то на крайне вежливую улыбку британца, то на его глаза, приоткрыв губы, его лицо приподнимается выше, неосознанная попытка сбежать от одеколона к медикаментозному запаху парня напротив, главное удержаться от обильных фантазий сейчас и эрекции. — Когда ты снимешь его? — полушёпотом.       Джек улыбается ярче, но без клыков, смотря куда-то выше невинного, продолжая удерживать его пальцами, всё-таки, чужая хрупкая шея находилась в его кистях и его ошейнике. — Ты предпочёл бы обойтись без?.. — после опуская более сфокусированные и менее весёлые голубые глаза. — Хочешь, чтобы я снял его? Или, — наслаждаясь раздутым зрачком, — наоборот, оставил?       Младший поперхнулся и отвлёкся, мгновенно на собственный кашель, позабыв прикрыть румянец, который попечитель поедает, как излюбленное, но крайне редкое блюдо, потому как «так сладок мёд, что наконец он горек — избыток вкуса убивает вкус», потому да, редкое.       Даня смотрит почти мокрыми глазами на старшего, почему приготовившись к тому, что его ударят, но бить малыша никто не собирался: пусть бледный и садист, он предпочитает садизм в сексе, а не в общении и обращение с другими людьми, особенно тем, кто ему так удивительно симпатичен. — Даня?..       Потому что названный чересчур часто пропадает из дискуссии отвлекаясь то на стояк, то на собственные размышления; но следующие слова малого, которые он выговаривает так громко и быстро заставляют поганку застыть и нахмуриться: — Джек, почему ты помогаешь мне? Жалость, потому что травмы похожи или собственные фетиши?       Фетиш, в отличие от кинка, считается уже извращением, а не просто пунктом касательно интима, объясню на лёгком примере — кинк на асфиксию, это когда человек кончает, когда его имеют и придерживают, слабо придушивая, фетиш на асфиксию, это когда человек кончает, когда у него уже темнеет в глазах от нехватки воздуха, игры в собачий кайф и головной боли следующие сутки, ведь сосуды болят от такого временного расставания с необходимым для жизни кислородом. — Честно? — мальчик отвечает взглядом, который лучше и ярче любого словесного согласия. — Я верил, что меня вырвет, как только увижу тебя, — вот здрасте-спасибо, — Ваня считает тебя идеальным. Но учитывая его предпочтения, думал, что ты будешь худым, симпатичным, но пустым идиотом, избалованным и противным. Я бы не поверил, что у такого осла, как Ваня, хватит унций серого вещества и зрения разглядеть кого-то настолько, — вдыхая, — изумительного. Пока лично не убедился, и, правда, позавидовал, подумал «черт, как ему повезло». И я решил забрать тебя, — пожав плечами, — пошли обедать.       Даня повторно поперхается, после хихикает в смущённом, но восхитительном оттенке багрового на его молочном лице от оправданий Александра, после поправляя ошейник и подходя к старшему, который теребит солнечную макушку, пропуская своего мальчика вперёд, ведь воспитание выдаёт спина.

Loading… █████[][][][][]

— Только обещай не влюбиться, — красный чай не был любовью мальчика, но малина достаточно вкусная, дабы перекрывать кислоту этого сорта.       Почти полночь, Александр сидит напротив кровати, смотря на кружку, на невинного, который отвечает тем же, только вместо кружки изредка смотрит на лезвия на плечах или пирсинг груди (белая ткань футболки позволяет). — Влюбиться? Минимум прокол в ухе, — Даня смеётся, понимая, что формальный и идеальный мальчик Джеку нахуй не нужен.       Киса тихо сопит сбоку, ближе к окнам, не реагируя на ночные разговоры, она бы была в сознании и игривом настроении, но старший — ее хозяин, а младший ее обязанность, защищать и требовать поглаживаний. — Не тату? Мне стоит набить морковь под рёбрами, — Александр смеётся. — Зайцам безразлична морковь. Думаю, они больше по корешкам и траве.       Томный свет от ночников в виде полумесяцев, почти касающихся потолка и темно-синий цвет от ночного, живого города и вышек расслабляли сильнее горячей ванны, такое освещение не слепило и не требовало щурится, дабы видеть достаточно: как происходящее вокруг себя, так и мимику и активность собеседника. — Тогда ты заяц. Ты же у нас профессионал в траве, — старший кратко усмехается, прикрыв глаза и качнувшись, пока малыш довольствуется реакций на шутку.       Александр курил при Иванове один-два раза после их диалога касательно прошлого первого, светлого такой результат очень даже удовлетворял, хотя его слабо смущает факт того, что он вообще посмел указать взрослому человеку как поступать со своим организмом, в частности, с мозгом и лёгкими. — У вас? У кого это вас? — малой почти закатывает глаза. — Признавайся, Даня, сколько у тебя посредников. Назови их имена, иначе я, — покачивая головой, — перетащу тебя в подвал, и, — фантазия подводит, — жестоко. Жестоко-о, — всматриваясь в мальчика, будет проверять варианты, — накормлю? — тот морщится и отказывается. — Нет? М-м, изобью подушкой? Тоже нет, — светлый показывает клыки в улыбке, — выпорю? Да? Иначе притащу тебя в подвал и жестоко выпорю.       Старший рад, что смог уловить опцию, которая оказалась приемлемой и приятной для обеих компаний, Даня аккуратно ставит кружку на пол перед собой, проехавшись белым носком по мягкому ворсистому ковру, после обратно выпрямляясь и смотря ровно на собеседника, расслабленного и спокойного от домашней атмосферы и приятного вечера. Ночи. — Не понимаю, почему порка так популярна. Это же очень больно, — Александр вскидывает брови, повернув подбородок к правому плечу в удивлении. — Даня. Да-аня, — тот падает на кровать, прикрывая лицо фалангами.       Ваня не порол его, но хлестал несколько раз, потому Иванов вполне точно принял факт того, что подобный вид эротических телесных наказаний также сладок для мальчика, как дёготь. Учитывая плотоядность и строгость брюнета, невинный предполагал, что синие следы на бёдрах и заду будут крайне непрактичны для передвижения и сидения на уроках, а надеяться на милосердие Вани — малой готов посмеяться. — Так, вернись, покажу кое-что, — ох уж это «кое».       Малой слушается, с озорным любопытством смотря на передвижения поганки — тот по-джентельменски отставляет кружки на пол рядом с креслом, чтобы случайно не задеть их, после подходит к кровати, но присаживается перед коленями младшего, касаясь руками левого, дабы тот сменил ногу и убрал ступню из-под бедра, поставив его на ковёр. — Дай руку, пожалуйста. У меня холодные, — тот выполняет просьбу, Александр нежно берет его за запястье правой так, чтобы сама кисть была свободна. — Когда ты бьёшь, — стукнув по своему плечу, — самое важное не в ударе или криках, «какой непослушный мальчик, получай», — Даня улыбнулся, но на пару секунд, — а в удержании жара. Шлёпнуть может и автоматическая дверь, а вот заставить извиняться. Смотри, — поднимая его пальцы к губам.       Бледный резко прикусывает подушечку большого отчего Даня шипит и хмурится, автоматически попытавшись отдёрнуть руку, как от кипятка, но позабыв, что его держат, и держат крепко, старший предупредительно цокает, не прокусил же, после проводя боком языка по ранению, затем осторожно вбирая и вдавив в сторону щеки, где нет холода от столкновения кожи в слюне и воздуха, пусть и комнатного. — Это приятно, — сам не ожидал.       Александр вытирает его палец об свою челюсть и улыбается, типа никогда в рот у младшего не брал, не порол его спину стеком и не кусался, как будто альтер-эго, его вторая неуправляемая личность, оставшаяся в прошлом. — Приятно, если партнёр знает, что делает, а не бьёт без понятия, — отряхнувшись, как от пробежки.       Он поднимается, за чем наблюдает младший, и стоит парню полноценно подняться на ноги, как он смотрит на невинного сверху-вниз, поскольку тот кладёт белые пальцы на ткань на его бедре, как придерживая, вынудив остановиться. — Больно? Покажи, — Даня отказался от предположения, но не ослушался.       Бледный снова нагнулся к мальчику, проверяя кожу, кроме следа зубов, который уйдёт в течение десяти минут и слабого покраснения нет следов зреющей раны, пока малой не отвлекался от ровной челюсти поганки: — Александр, как ты этому научился? — сталкивается с небосводом, — откуда ты всё знаешь.       Тот хмурится, но, похоже, не от раздражения, а от непонимания, как этого можно не понимать: старший отпускает мальчика, выпрямляясь, стоит достаточно близко, если Даня нагнётся, то уткнётся носом ему в нижнюю часть пресса. Садист скользит внешней стороной промежуточных фаланг по челюсти пойманного, не торопясь, задевая мизинцем кожу под. — Я знал, что после крутого братского опыта, у меня будут проблемы, — задев большим уголок губ, — и, чтобы не шугаться в будущем, сразу начал разграничивать то, что приятно и мерзко.       У невинного зрачок разошёлся почти до предела металлической оболочки, прикрыв глаза, он опускает их ровно перед собой, видя, как ткань стягивает и украшается складками за счёт тугости и не совсем свободного размера; решив не продолжать пялиться на кубики, лучше в глаза — указательный и средний опасно касаются острого подбородка. — Большой спектр кинков также плох, как большой спектр табу, — лизнув губы, правая нога Дани дёрнулась, — к счастью, я определил, что мне нравится, а что отвращает. Например, — проехавшись пальцами по щеке, — грубость меня злит.       Длинные пальцы проскальзывают к покрасневшему ушку, запрятав золотую прядь и сжав хрящик в поощрение, что невинный столь послушно принимает прикосновения плотоядного, Джек следует к пшену на затылке, перебирая его и играясь с мягкими волосами, поразительно, какими шёлковыми они кажутся между пальцев, особенно когда их натягивают, мальчик закрыл глаза, мяукнув. Александр молчит, наблюдая за тем, как светлый наслаждается поглаживаниями, хотя местами иголки боли проникают в скальп, но малыш не имеет сопротивления касательно касаний, все-таки, поганка не стремится их вырвать: когда Иванов наклоняется, почти уткнувшись носом в область чуть выше ремня, британец вбирает воздух и смотрит на светильники, как бы не сильно заинтересован с чем он там играется. — И опыт помогает, разумеется. Зная твою травму, я бы посоветовал тебе чаще интересоваться, дабы не упустить, — последний раз потянув солнце в своих пальцах, — рождение комплекса в сексе.       Даня открывает глаза, открывает и почти алые губы, и требуется зверская сила воли, чтобы сдержать желание положить пальцы на нижнюю, позже язык, и заставить мальчика под принять пальцы и пососать их, возможно, намеренно принудив его подавится единожды. Это стало бы очаровательным кино — серые, невинные глаза щенка с обожанием и полным повиновением и мокрые звуки от взаимодействия, Джек прижал бы кончики к гландам, взяв его за ошейник и правда принудив подавится и перестать дышать на небольшое количество секунд.       Малой выглядит почти ошарашенным, когда попечитель садится обратно на кресло, устало смотря на слушателя, который, видится, выпал из действительности на некоторое время. — Кажется, я уже много испытал, — Даня вытер рот рукой. — Но большинство из опыта — не по своей воле, — указав, как учитель.       Сейчас младший ощутил себя подростком, который по уши влюбился в священника в местной церкви и желал его так, как подросток может желать запретного плода прелюдий, эротики и самого понятия сексуальности, хотя билингв не испытывает особых чувств в сторону невинного, как полагает последний. — И этого ты хочешь со мной, — выдохнув, — никакой грубости, мой господин?       Отчасти Даня шутит, отчасти нет. — Никакого господина, пожалуйста, моё имя. И да, грубость будет, если ты будешь пропускать приёмы пищи. — малой усмехается, — а пока думай, что будет на завтрак. Иначе подвал и порка.       Они смеются довольно громко, чтобы Киса подняла голову и всматривалась в парней, пытаясь понять причину веселья в столь поздний час.

Loading… ██████[][][][]

      Несмотря на шум волн, едкий смех, редкие звуки глубины и порывы ветра, он держится солдатом, не обращая внимания на посторонний шум, словно глух к нему. Орёл снят с предохранителя, и все, что нужно сделать, это надавить подушечкой указательного, дабы дать этому проклятому месту чуть больше спокойствия: — Где он?       Парень впереди почти гнётся от смеха, используя вопросы Вани как мусорный мешок, только заполняет его воздухом: садист закрывает глаза и сдавливает челюсти, понимая, что больше у него нет терпения на чужие заскоки, мысленно извинившись перед братом. Чистенькая пуля прерывает истерики, тяжёлое высокое тело падает в песок, чуть прикопав длинные конечности низко поднявшейся пылью, и солёный воздух, пропитанный морем, наконец даёт вкус даже на кончике языка, место — пыточная камера, но заглушить его смех это несколько часов спокойствия, бинты и антисептик среди приборов для истязания.       Минута, и смех возвращается как бумеранг, ударяя парня по затылку, что тот оборачивается с почти бычьими глазами от возмущения и ярости. — Ну и идиот, — выговаривает Джек, пока его близнец рядом хватается за живот от колик.       Шум возвращается, пока гортанное гоготание перемешивается с ним, брюнет боится смотреть вперёд, но поворачивается, чтобы убедиться, что не сотворил невозвратимого: Даня поднимается на ноги, оттолкнувшись от жёсткого песка, смотрит на волны, но к брату не хочет обратиться. Он едва успевает прошептать первую букву прозвища, как мальчик оборачивается, смотря на парня рядом из-за плеча, плавно разворачиваясь корпусом, пока у младшего как будто голыми руками вырвали гортань.       Но смотрит он, к сожалению, единственным уцелевшим глазом, который уже красный, от выстрела часть черепа и одно глазное яблоко потерялось где-то на просторах берега, кровь из дыры не льётся прямым потоком, она, как волосы, развевается по ветру, пока невинный сухо сфокусирован на скулах любовника.       Плотоядный впечатывает ладонь в горячий лоб, поднимаясь с жуткой головной болью, не в холодном поту, но сплёвывая кровь, потому как прокусил язык в кошмаре. Кто сказал последнюю фразу в сновидении, Ваня так и не понял. «Не уберёг».

Loading… ███████[][][]

      Уже поздний вечер, но, как всегда, сейчас всё только начинается. Джек поставил перед ним картонный пакет, слишком большой, чтобы там были сладости, и всё. Слишком маленьким он будет в качестве переноски для Кисы. Даня озадаченно поднял бровь.       Они были дома, малой собрал всё, что нужно, пока Джек был снаружи, патрулируя на возвращение брюнета (тот проверял его отель на следы содержания приёмного брата в это время), после обняв родителей на прощание, он знал, что вернётся, просто не скоро, они не знали ничего. Старшие думали, вернее, их убедили, что малой отправляет на всероссийскую олимпиаду в Новосибирск, после останется там ещё на две недели, на выставку нового программного обеспечения, и убедили их ещё ничего не говорить шатену, якобы малой будет и сюрпризом, и подарком — но те засекали садиста спящим в постели, но ни разу на ужине или днём, его не было дома, невинный полагает, что он сбегает и сейчас. — Мне хватает вещей, но спасибо, — тот не реагирует, — Александр, — порицая. — Да, дорогой? — после ухмыляясь, — это твоя экипировка на перелёт. Ты помнишь, что сейчас в Лондоне не летний сезон?       Даня актёрски изображает смех, словно снимается в мыльной опере сейчас, жанр комедия. Он недоверчиво заглядывает внутрь, словно там змея или Джек-из-коробки, но видит лишь разные оттенки и материал одежды. После мальчик отходит, щурится, смотрит на старшего, после говорит ему покинуть помещение, дабы мальчик смог спокойно переодеться.       Результат смены одежды впечатлил его настолько (впечатал его сознание в недра подсознания) что уже несколько минут молча пялится в зеркало прихожей, не двигаясь ни вперёд, ни в сторону, смотрит на свою грудь, точнее, пуговицы белой рубашки, красно-кофейной куртки и темных штанов, приличный мальчик, сразу видно, мама и папа которого ждут его домой на ужин после репетитора по английскому, которому нравится девочка, живущая напротив и кофе с сиропом «солёная карамель»: только вдруг на шее черный ошейник с кольцом. Даня знал, что это не специальный прибор для секс-игр, интернет был, брат-долбоеб был, интерес был, он видел эту, по размеру, почти шарф-штуку, которая перекрывает всю шею, чтобы не травмировать. Но тот, что на нем, к счастью, не принадлежит такому виду, хотя это и не простой аксессуар, потолще будет, напоминает собачий для крупных пород, но как сделанный на заказ — обратная сторона мягкая, и материал кожи не такой грубый, как из зоомагазина. — Да, всё ясно, — старший скользнула мимо парня змеёй, улыбаясь ему в отражении, припал спиной к противоположной стене. Поднял брови в вопросе, малой продолжает, — я упругая сарделька, мною быстро овладей-ка? Ты нарочно это выбрал?       Джек отлипает от стены, неспешно подбираясь к спине мальчика, но не настолько близко, чтобы опалить его макушку дыханием, хотя хватает, дабы Иванов видел значимую разницу в росте, выше его на голову и ещё половину головы. — Мы как мужья, — глянув на парня через плечо, только наверх, — готика и девственность, — указав на садиста, после себя, — с ошейником.       Поганка тихо и низко хихикает, прикрыв глаза, и малой перестаёт мысленно подмечать насколько он близко к земле, а парень позади — к потолку, начав подмечать, ну насколько же у плотоядного ровные и острые клыки. Они не выглядят, как накладные, вампирские, в этом и заключается проблема: знаешь, что не от природы, но натуральность вида пугает. Пугает и то, что Джек живёт с ними, ведь кушать нужно ежедневно (разве?), то бишь жевать, то бишь пользоваться зубами и языком, то бишь не резаться об эти клинки во рту, то бишь не испытывать постоянного неудобства, чтобы захотелось спилить.       Он же уже использовал их на Дане. Чего он сдерживается? Почему бы ему не уебать младшего об ближайшую стену, расхерачить ему лицо и надругаться, после избить и оставить Иванову в качестве подарка? Этакая месть обоим, и малому за его непослушание и выбор в сторону шатена, и последнему за то, кем он является: только вот, Александр, мало того, что не старался причинить малейший вред, вернее, старался не причинить лишним словом и действием и пальцами раскрывал собственную грудную клетку, игнорируя боль, когда раскрывал ребра и пачкал пальцы об слизь органов, позволяя мальчику залезть вглубь, ни к сердцу даже, а к душе*, раскрывая прошлое как рождественский подарок, хотя приятного там почти нет, травма, приправленная предательством, болью, унижением и вкусом крови во рту. Джек Даню не жалел. Жалость если и есть, то исключительно со стороны младшего, но она плавно перекрывалось виденьем того, как вырос его попечитель и каким неприкосновенным самостоятельно воздвиг себя, что не душегуб, ни его порождения и воспитанники не намеревались сдвинуть бледного, а если подобное и происходило, то неудачно, ведь британец жив, здоров и в данный временной момент находится в сравнительно приподнятом расположении духа. Он учтив, относительно равнодушен и крайне вежлив, всегда спрашивает разрешения на действия, когда, повторяю, Даня блин в его ошейнике, и на действия, которые нахуй не нуждаются в чужом одобрении, начиная с поджига косяков, заканчивая касаниями, что, опять же, идут во благо малому, а не по резко возникшему желанию поганки потискать младшего. Александр, кажется, вовсе не нуждался в контакте, ему было бы достаточно просто быть рядом, даже если бы они молчали всё проводимое время вместе. Младший понимает, что нравится попечителю как человек и собеседник, им есть о чем дискутировать, с психологических ранений до звёзд на ночном небе, садист понимает шутки, в целом, Даня нередко смешит парня, заставляя обнажать клыки, и Дане слабо верится, что бледный притворяется: у него не хватило бы терпения таскаться за малым и его тревогой, выполнять просьбы от побега в другую страну до спать в одной кровати, но разделённой границей из пары подушек (Иванов знает, что все эта подушечная Китайская стена сносится им же, как атомной бомбой и летит прочь с постели, потому что он ищет необходимый источник тепла, Даня правда был как зверь во сне до этого, мало того, что он прижимался, так ещё и начинал сталкивать*, прижимаясь слишком, слишком упорно.       Он также любил залезать головой, точнее, областью лба и глаз под подбородок спящего рядом, чтобы укрыться от солнца, в детстве это была голова плюшевой собаки, и, хотя детство закончилось, плюшевая собака была отдана в детский дом, Даня переехал в комнату с блокирующими солнечный свет занавесками, имеется ввиду, из специального материала, привычка как мудрый зуб, вырывать тяжело, больно и долго, потому малой не торопился избавляться: и Джек, и Ваня позволяли ему спать подобным образом. Баловать. Старший определённо балует мальчика, ухаживает ли? Или забота настолько сильна? — Ты, задница, Александр, — тот не реагирует, ибо поверил, что ему послышалось, — такая задница. — невинный резко оборачивается, — вот почему ты, ты, — смотрит на яблоко Адама и на глаза, поочерёдно. — И почему же? — сдерживая улыбку.       Даня оступается на месте, словно хотел подойти, но передумал, напасть или сделать вид, что напрыгнет, но не стал, на самом деле он планировал пойти вперёд, таким образом пришлось бы посторонить собеседника, что стало бы не совсем вежливым, потому мальчик после одного шага остаётся там, где и был. Его губы приоткрыты, он продолжает смотреть на шею и глаза напротив, после прикусив нижнюю — Александр сам же все знает.       Голос младшего становится чрезмерно тихим, чтобы создать единым скромным тоном, мешающимся с шёпотом, интимную атмосферу и напряжение, покалывающие желудок: — Ты ждёшь разрешения, — смотря на черный галстук, неосознанно слабо наклонив висок влево, голос ещё тише, малой разворачивается обратно к отражению, глаз не поднимая, — позволения на насилие.       Почти бесшумно. В разуме мальчика звучит жутко искажённая мелодия, переходя от одного полушария к другому и сводя с ума, ему сложнее фокусироваться на предметах перед собой, как будто зрачки увеличиваются и уменьшаются в такт безумной музыке, и он ничего не может с эти поделать.       Когда парень поднимает металлические стеклянные глаза, Джек, стоящий за ним уже не улыбается, смотря на Иванова изучающе. Тот гибко поворачивается корпусом, пока Александр отшатывается от младшего, как будто в сильном испуге и опасении за свою шкуру. Он сдержанно садистски улыбается, проходя вглубь комнаты, параллельно сбрасывая с себя куртку, быстро, но элегантно, теряя за собой плотоядного. Джек подходит медленно, смотря на верхнюю одежду, после снимая пальто и следуя в спальню, так, словно заходит в логово медведя или тигра, любого крупного плотоядного, к которому здравомыслящий человек не сунется.       Мальчик сидит на краю кровати, застряв левой ногой, точнее частью от икры, в штанине, пока его расстёгнутая рубашка спадает с плеч настолько аппетитно, что бледный не сдерживается и сглатывает, почти загипнотизированно приближаясь к невинному: он плавно разводит колени, позволяя британцу устроится между. Тонкие пальцы касаются, как обжигаются, скул плотоядного, малой не смущается, подбираясь к виску и проглаживая указательным дреды, до ушка и за него до затылка: — Знаешь, что мне нравится в вас, — Александр шипит, показав клыки, когда малой с силой стягивает волосы и тянет от себя, заставляя запрокидывать голову, его левая надавливает на острый подбородок, пока средний и указательный нажимают на нижнюю, требуя раскрыть рот, — долбанных подонках? — малыш нажимает подушками на нижние резцы, затем на язык, — ваше бесконечное желание угодить, — после пуская слюну на его язык.       Младший повторно одёргивает парня за волосы, который сглатывает сразу после того, как его пряди используют как рычаг повиновения. Рукава белой рубашки касаются локтей, пока руки бледного проезжаются по разведённым бёдрам мальчика, пока Джек приближается — отвлекающий манёвр чтобы поднять его за ноги и не позволить сбежать в подобном положении, Даня шипит. — Подумай хорошо, кот, лучше подумай, — тот ментально целует, нажимая на кадык старшего. Уже подумал.       Опускается, лизнув по губам, после внутрь (повторяет технику Иванова), проезжаясь по резцам и намеренно избегая клыков, у поганки вкус горячего шоколада и корицы, наверное, зубная паста, малой ухмыляется, осторожно меняя положение пальцев правой кисти на висок попечителя. — Разве ты не хочешь ублажить меня? Угодить мне, — дёрнув дред на виске, Джек нахмурился, — слабак.       Александр тяжело выдыхает через нос.       Он предупреждал мальчика о том, что не выносит грубости.       Даня громко вскрикивает, когда его тыкают в одеяло лицом, как нашкодившего кота, сдавив пряди на затылке с жестокостью, которой позавидует каждый дрессировщик, золотые пряди есть хороший рычаг, такой же отличный, как и вес парня, бледный не стесняется пользоваться своими преимуществами: — Надругательство Вани покажется тебе сладкой мечтой, когда я начну, — тот мычит в крике, когда его тянут наверх, — я покажу тебе, что такое «боль», солнце.       Джек ловко передвигает кольцо ошейника в свою сторону, то есть на загривок мальчика, поднимая его на себя через аксессуар, засунув пятерню под, лишая его возможности даже глотать воздух рванным хрипом, он сильно кусает младшего за ключицу, тот пытается издать мычание, но кряхтит от нехватки кислорода (бедняга не знает, что лучше воздержать от скулежа по причине а — потеря запасов воздуха, б — скулёж не спасёт), садист одёргивает его, после отпуская и откидывая обратно на кровать, пока малой кашляет. Его грубо разворачивают на спину, надавив на таз и моментально продолжают душить, затыкая рот, как бы клишировано это не звучит, поцелуем. Руки старшего разводят чужие бедра, подминая парня под себя, как будет более удобно билингву, после правая снова сжимает ошейник, Джек отстраняется с полным зрачком, оставляя слюнную нить от его ухмылки до открытых пухлых губ невинного, который не способен в данный момент обогатить лёгкие О2. Старший жестоко впивается в прежний укус, отчего мальчик дёргается в сторону, сжимая пальцами ткань одеяла, его кусают над ареалом, после рядом с солнечным сплетением и прессу, затем в вену на лобке, Джек отпускает ошейник, надавив на желудок парня, вбирая головку, свободой спуская белье мальчика прочь. Язык скользит по фасции, пока Даня вдыхает и шипит, теперь воздух обжигает лёгкие, закрывая глаза и пытаясь сконцентрироваться на действительности, удержать хотя бы малую часть сознания. Садист меж тем облизывает средние пальцы, сплюнув после, проверив малыша, который с закрытыми глазами заставляет себя глотать воздух. Он кусает кожу рядом со стволом, проникая сразу двумя, отчего Иванов ударяется затылком о подушки, потому что жжение моментально вынуждает пойманного замереть. — Ха-а, ай-й, — не успевает выдохнуть, когда зубы снова впечатываются в кожу.       Джек плавно поднимается укусами по телу парня возле, как скалолаз по выступам, заставляя ребёнка мяукать и хрипеть, потому как тот слабо сорвал глотку от асфиксии; сгибает пальцы, достигая лица, впивается пальцами в изголовье кровати, смотря на мокрые серые глаза, отражающие его самого максимальными по размеру зрачками, Даня ничего не говорит, придерживая левой шею плотоядного, после опуская веки. Александр позволяет ему расслабиться на малое количество времени, проникая, прикусывает подбородок и нижнюю губу, после тягуче целуя, на что светлый отвечает, как хороший послушный мальчик. Старший вбирает язык, после с силой прикусывая и Даня моментально отворачивается, прикладывая ладонь к губам (кусать губы в поцелуе — норма, но кусать язык, даже слабо очень, повторяю, очень больно), пока садист с улыбкой целует его в скулу, после кусая клыками за ушко: малыш чувствует солоноватый вкус на губах, когда пальцы покидают его тело, он поворачивается обратно, слабо стукнувшись о подбородок Джека. Повторно не успевает выдохнуть, душат, открывает рот, чего не собирался делать, но Александр лижет нёбо, зубы верхней челюсти и губы, пуская слюну на язык, которую младший пока не может проглотить, ласково, вежливо целует в скулу, когда у невинного закатываются глаза от асфиксии. Даня пропускает момент, когда его отпускают, видит (но не слышит несколько секунд) как поганка плюёт на пальцы, встречаясь с ним взглядом, сдавливая ствол пальцами, после глотая стон мальчика, проникая вновь. Последний почти опускается, потому как фингеринг — это слишком стыдно и приятно, даже если не нажимать при каждом толчке на простату или точку «G», тупо ласкать стенки мышц, медленно и неторопливо, Даня придерживается за шею и рубашку садиста, разводя колени, пока Джек улыбается, позволяя брать воздух буквально из своего рта, наблюдая за реакцией малыша, который не способен сомкнуть губы, сам чувствуя, как пульсирует, получает мокрые поцелуи, когда тянется за старшим. Тот чередует их с паузами, прерываясь на мычание светлого, давя мизинцем на внутреннюю часть бедра, дабы не сводил, толкает до костяшек, благодаря чему малыш выгибается, сдавливая ткань меж пальцев, Александр улыбается, и Даня почему-то зацикливается на комиссуре, которая кажется ему чересчур острой в ухмылке. Плотоядный не «режет» его, чтобы растянуть, скользит фалангами и сгибает пальцы, но не растягивает, как будто бы изначальной целью является протяжная медлительность, а не результат, старший мажет языком по грудине и разрезу, разделяющему грудную клетке, после целуя ямку между ключицами, возвышается над светлым: — Даня, — тот слабо выдыхает, — сейчас будет очень, — скользнув языком по своей нижней, — очень больно. Сфокусируйся, пожалуйста, — тот тянет его за волосы, приближаясь к правому ушку: — Ты разве умеешь причинять боль, — ему нужно кислорода, — разве не слабый для таких слоф-ф, — опуская обратно на подушки.       Джек ухмыляется, понимая, что гордится своим подчинённым, после опуская ошейник ближе к ключицам, чтобы впиться зубами в кадык с звериной силой, отчего у малыша застревает вскрик в горле и округляются глаза: садист не позволяет ему вырваться, когда малой отчаянно гнётся, пока челюсти на его венце сдавливают, что у Дани вспышки перед глазами, в один момент ему мерещится, что поганка оторвёт его вместе с кожей. Названный отстраняется, улыбаясь красными губами, быстро лижет ладонь и опускать ее на эрекцию, мазанув по уздечке большим, после скользя вверх-вниз, но, похоже, это мало удовлетворяет младшего, так как укусы Александра выбивают воздух из глотки хуже ошейника: парень кусается так, словно голоден и мучаемый почти пустынной жаждой, так что кровь и плоть невинного сейчас, его единственный шанс выжить — кусает, намереваясь оторвать, но в последний момент передумывает, так по кругу. Когда зубы достигают рёбер, специально удержав плечо Иванова, дабы тот не вырвался или прикрылся, последний рвано кричит, дёргаясь, ощутив, как по скуле сбегает слеза. — Не уворачивайся. Хочу сделать ровную дорогу, — от зубов, блять.       Следующая метка падает на бок от пресса, там, где мышцы почти не прикрывают органы, и Даня закрывает рот рукой и мычит от боли, начав всхлипывать, потому как Джек не перестал ласкать его, желудок сдавливает от приближающегося оргазма. Бледный кусает его рядом с тазовой костью, что столь очаровательно выступает на тощем теле, практически вдавливая укусом туловище мальчика в матрас, его бедра дёргаются в предупредительном жесте, и Александр скоротечно перестаёт как пытать, так и касаться Дани.       Старший выпрямляется, вставая на колени, дышит около одиннадцати секунд, после подняв лицо и закрыв глаза, затем закатывая рукав правой до локтя, оголяется ремень с тремя прижатыми к коже скальпелями. Первый влетает в пол лезвием, второй падает рядом, третий Джек рассматривает, после попадая клинком в нескольких сантиметрах от первого, снимая ремень с руки: малой замечает, что тот регулируются как жгут или пояс — через подобие пряжки. — Нет, — пытаясь отползти, его придавили, нажав на живот, но он повторно отказывается.       Как будто Александр слушает. Стягивает ремень ближе к основанию члена и закрепляет, что мальчик рефлекторно скулит и вздрагивает, потому что даже стимуляция не способна дать позволение кончить. Джек поднимается, подтягивая парня ближе к границе кровати, после выпрямляясь и стягивая ремень. Он щелкает кожей, выдохнув. — Ты же просил объяснить, помнишь? — Даня, как и предложил старший, фокусируется на его оскале.       Первый удар кажется разлитой полосой горячего воска по бёдрам мальчика, и он хватает ложный вариант спастись, повернувшись с бока на живот, после получая второй удар по заднице и выруливаясь, шипит, понимая, что слезы не контролирует. Третий удар ощущается как кипяток по белой (красной) коже спины, как будто сквозь покров дермы вышивают, но стоит садисту попасть на первый, как первые три кажутся ему поцелуями по сравнению с последующими.       Даня хнычет, потому что сейчас он не пытается удержать слезы, он плачет по-настоящему, хныкая, мычит и шипит, сжимая пальцами и без того истерзанную ткань одеяла, которое, похоже, пытается сбежать с постели от происходящего на ней.       Мальчик подтягивается выше, проезжаясь животом и бёдрами по ткани, отчего повторно хныкает, закрывая глаза от трения материала и раненной кожи; этакая детская попытка убежать. Он выглядит, словно упал на гриль — спина так точно в полосах, зад, бедра и икры красные, багровые и пунцовые, местами розовые, местами белые, но последние указанные цвета в меньшинстве. Джек дышит чаще обычного, без сожаления или интереса наблюдая за тем, как малыш поднимается к подушкам, подползает к ним, если быть точным, испытывая тяжесть от использования пальцев. — Нет. Нет, пожалуйста, — ощутив, как на его ноги, позже спину возложили значимый вес, — пожалуйста, нет, — хмыкнув.       Он мяукает, когда его снова вдавливают за пряди в подушки, заставляя заткнуться, но это сделать тяжело, потому что мальчику буквально давят на синяки. Малыш хрипит, закусив нижнюю, когда его загривок кусают так сильно и долго, что кажется, будто не зубами держат, а подвесили на крюк. Джек давит кожу челюстями около минуты, пока малой не перестаёт двигать руками и шипеть, только после опуская и поднимаясь с невинного, дабы перевернуть его на спину — он ахает, когда зад касается одеяла, гематомы же.       Плотоядный нежно проходится по предыдущим укусам, которые выделяются алыми припухлостями на розовой коже, он не кусается, только щипает губами либо целует, что кажется Иванову блаженством после порки. Даня давит стон, когда головка касается горячих гланд, он не мычит или мяукает, тяжелее дышит, паром почти, расфокусировано смотря в потолок, пока тёплый язык вылизывает его, не выпуская изо рта — от бессилья и боли он не смог бы сжать дреды, даже если бы захотел, у него тупо не хватит сил. Александр прижимается носом к лобку с закрытыми глазами, задерживаясь так на несколько секунд, после сглатывая, дабы создать эффект вакуума, благодаря чему мальчик сжимается. Он выпускает невинного изо рта, выпустив язык, чтобы пройтись по стволу, пока слюна стекает по ремню к бёдрам, задев клыками головку, повторяет действие с глубоким горловым — пуская внутрь до гланд и задерживаясь, но Даня уже начинает просить его: связанному это становится больше болезнетворным, нежели приятным.       Джек повторяет уловки в третий и четвёртый раз, пока колени и бедра светлого не дрожат, а живот сжимается от отказа, садист поднимается, оперевшись обеими руками об изголовье кровати. Лицо малыша по большей части мокрое от слез и слюны, он продолжает плакать, и они бегут по его скулам, щекам, вискам и шее, за чем следит британец. Младший шумно, но слабо дышит, потому как иканье от слез берет своё, его кадык дёргается вверх-вниз, когда сглатывает, после, немного кислорода в альвеолы и лёгкие, и дрожащие пальцы едва скользят по прессу попечителя, коснувшись пуговицы, после ширинки: мальчик закрывает глаза, словно сейчас моргание слишком тяжело, Джек прикрывает веки, когда вдавливается в тонкие пальцы, невинный сильнее сжимает его, касаясь пирсинга по стволу и уздечки, сам облизывает губы, возвращаясь к черным от зрачка садиста. Кисть мальчика мокрая и тёплая, скользящая по всему размеру, но Даня задерживается, встречая на пути штанги, явно не привыкший ни ласкать другого, тем более обнаружить железо, малой поднимается, но обходит губы Александра, прикусывая подбородок, после к шее, вылизывая вены на гортани, и надавливая на них же на члене, Джек рычит, закрыв глаза и прижавшись челюстью к виску младшего, толкаясь жёстче в кисть. Когда малыш добирается до кадыка и переходит с подсасывания на кусание, требуется не больше двух минут, прежде чем билингв обжигает впалый живот пойманного.       Попечитель прижимает мокрым лбом к плечу Иванова, стараясь отдышаться хотя бы дюжину секунд, пока не ощутит едва заметные больше подёргивания, нежели движения тазом, но Дане нельзя сейчас кончать, иначе потеряет сознание. Снимает жгут, вызывая рванный стон и запрокинутую пшеничную макушку, плотная пульсация пробивает малыша, в то время как невинный старается дышать.       Джек даёт ему пару-тройку минут, сам поднимаясь и уходя за полотенцем, намочив его тёплой, после к кухне за аптечкой. После убирает сперму и слюну с красной кожи мальчика, затем обрабатывает укусы — те имеют свойство загнивать, если их сразу же не поцеловать антибактериальной мазью или хлоргексидином. Александр одевает парня в чистые боксёры и футболку, заставляя его сесть, тот едва дышит и качается, как от пулевого ранения, когда его опора в виде рук поганки покидает его, чтобы снова смочить ватный диск средством и дотронуться до шеи: — Следы будут сходить около недели, но здесь, — шея, — заживать будет дольше, хотя повреждений нет. Оставить компресс? — Даня не отвечает, смотря на садиста. — Next time я буду мягче, — младший грубо дёргает черные дреды: — Конечно будешь, тряпка.       Садист рычит, впиваясь в губы мальчика, отчего тот отклоняется, скользнув меж ними языком, затем прикусывая и почти роняя малыша обратно на помятое одеяло, отпадая также быстро, как и напал. — Даня, пожалуйста. Уважай меня тоже, я же сдерживаюсь, — тот шумно выдыхает ртом. — И что делать?       Собеседник счастливо улыбается, прикрыв глаза как кот и чуть ли не мурча от сытости. — Я отнесу тебя на кухню, и ты поешь, — предвидя недовольство, — взбитый йогурт с карамелью и грушей и, чай, — прикрыв один глаз, в Англию же едут, Даня хрипло хихикает. — Потом я отнесу тебя в постель, и ты отдохнёшь, поспишь.       Даня улыбается, отзеркаливая мимику Александра, хотя его мозг тихо спрашивает, как он собирается жевать и глотать пищу, если глаза едва удаётся держать открытыми, малой успешно игнорирует это — разберёмся на месте. — Потом ты уйдёшь? — потому что Ваня уходил, не всегда, но. — М-м, с чего ты взял? — Ты же только про меня говоришь, — мальчик выпаливает вместе с выдохом, упав лбом в плечо.       Садист гортанно хихикает, касаясь музыкальными пальцами медных влажных прядей, отчего невинный почти дремлет на попечителе. — Хорошо, мой господин. Мой распорядок — помочь тебе в перемещениях и согреть в кровати, я не уйду, но планирую лечь после того, как ты заснёшь, — Даня отталкивается и смотрит на поганку, вызывая ухмылку реакцией. — Я люблю засыпать под твоё сопение.       После Джек смеётся на выражение лица младшего, а затем выполняет все свои обещания, как и предсказал, чётко следуя плану. Даня засыпает под ровной челюстью, ощущая, как задняя часть его тела от макушки до щиколоток словно под пластиковым мешком с кипятком, хотя он слишком устал, дабы полноценно реагировать, тем более, пытаться бороться. Cолнце поднимается, стоит мне закрыть глаза. Мне нравится электричество, но мясо от него пахнет палёным.