Звери внутри или бумеранг Вселенной

Увидимся во снах Скажи, почему я? Детка, я улыбаюсь, когда ты просто произносишь моё имя, И я хочу умереть с тобой, я хочу страдать с тобой. Прости, малыш, я просто безумный, я разбойник и я ленив. Скажи мне, пожалуйста, что ты просто хочешь быть со мной, Или ты хочешь, чтобы я почувствовал себя так одиноко? Прекрати, Останови это, пожалуйста, Чертовски больно продолжать. Скажи мне, что ты просто рад, что знаешь моё имя, Не играй со мной, просто будь со мной, Увидимся в моих снах. see ya — saypink!

      Всё было донельзя просто, настолько неестественно легко, что иногда становилось даже жутко. Но вся жуть и какие-либо сомнения сливались вместе в зубной пастой и пеной от мыла в слив. Даже когда родители умножились надвое или поделились почкованием, любой вариант. Ваня не переживал за себя, если Антон и планировал дать ему пинка после восемнадцати, то пара недель, и он бы сам попросил сына вернуться (Полина бы съела его на ужин при отказе), если он и планировал дать ему пинка после восемнадцати и Дани, кто является его биологическим сыном и полноправным наследником, мать, первая, приёмная, вступилась бы снова. Нестрашно, младший понял лет с десяти, что папа не просто знакомит его с девочками, он выбирает ему невест и, блять, если, будучи ребёнком это звучало как игра — «смотри, какая красивая, точно в жены берём», то постоянное воспевание подобных фразочек таки вбило осознание того, что за маской приторности скрывается прямой посыл: брак есть способ не только сохранить, но и увеличить материальное состояние. Ну ок. Только теперь мелкий рыжий будет идти с ним под руку, ибо у мелкого рыжего все права на бабло с бизнеса папочки. Ваню тоже выдадут в мужья, просто не будут стараться втоптать его в брак первым и не будут так упорно стараться найти девственницу с чистым лицом, чистыми генами и чистыми деньгами (чистых денег не существует). Брюнет не то, что бы прямо обрадовался до прыжка из штанов, но он был рад знать, что к нему не будут прикапываться так сильно, как занимались этим раньше, до появления простолюдин в доме.       До любви к этому пшеничному убожеству было как до солнца, не пешком, ползком с паузами каждые три шага даже не на сигарету, а полный кальян (учтите, что кальян курят медленно, крайне медленно, чтобы не травануться до рвоты, и курят его от двух-трех человек, если не долбоебы), любить там было тупо нечего, типичный твинк (это даже не случайность, парень недоедал из-за материального положения своего приёмного семейства, а после привык недоедать) с строптивым характером и принципами, которыми даже бухой бомж с мусорки не стал бы оспаривать из-за уважения к себе. Чувак выглядит как статист, приставишь к стене, закроешь глаза на секунду — а после не найдёшь, поскольку он сольётся с комнатой, массовка для шатена, неприметная и не мешающая даже, ну серьёзно, как эта белая доска способна хоть кому-либо помешать? Но Даня оказался той ещё необработанной колючей доской, часто вмещающей на пути то к Эле, то выпить, то покурить в собственной комнате, что казалось смешным — клоп думает, что равен по силе человеку. Забавно иногда. Иногда бесило пиздец, что десны кололо от раздражения. Зачастую было откровенно похуй, он меньше и тоньше, его в стену впечатать, как комара рукой, но нет, он как масло, как растопившийся воск на руках, оттереть, чтобы отстало, оказывалось не так просто. Ваня хотел было забить, послать нахуй и жить припеваючи дальше, но то родители сцепятся «пусть сблизятся, пусть, надо-надо», то мелкий вдруг сам вылезет с вопросами — робот, пытающийся понять человека, в отдельности, женщин, что младшего веселило до колик в желудке.       Потом, разумеется, шатен мало-помалу привык, хуже, стал не против компании малого. Выяснилось, что за его умными компьютерными терминами и дерзкой строптивостью мальчик крайне робкий, воспитанный и скромный — не стеснительный, именно скромный. Он не смог нагадить, даже если бы захотел. Ваня мог. Если не он, то за него это с превеликим возбуждением сделают люди по найму или его же друзья: как-то слышал, что одна компашка из троих набирает популярность тем, что насилуют и избивают по заказу, вот таких прилежных ботаников, причём делают это очень успешно, быстро и качественно, они не головорезы даже, тупо парни под двадцать лет, играющие днями напролёт в «Mortal Kombat X» или «Sims» и, блять, счастливые спустить насильно в чужую глотку, когда кто-то удачно набирает фаталити. Ваня бы не стал, без крайних мер, но это другой слой населения, совершенно другое общество, поэтому такой вариант был, в Москве люди выживают, жить это для России, но Москва уж точно никак не Россия. Если честно, то Иванов сомневался, что приёмыш способен довести его до точки, но если папа-Антон умел довести брюнета до крика и рычания, а кровь не водица, младшему оставалось лишь гадать, что светлый, как сын папы, способен сотворить с Ваней.       Но Даня вообще не старался его довести. Он как упал с другой Вселенной, смотрел на брата щенячьими напуганными глазами, приоткрывал губы и слушал, особенно касательно девушек, в частности, соседки, потому что если Иванов правда и упал с параллельного космоса, то женского пола там нахуй не существовало: он крайне слабо понимал взаимодействие между мужчиной и женщиной, любое, романтическое или сексуальное. Сперва Ваня смутился (новости, парень в шестнадцать не знает, как целоваться), потом его это пиздец как веселило, после он привык к нужде малого, ведь, когда он не понимал, то обращался к брюнету, потому что у последнего знаний насчёт секса как народу в Китае. И это его смущение. Ментальные поцелуи. Глаза со взглядом голодного ребёнка на карамель в виде звезды или петушка. Стальные глаза хотелось закрыть ладонью и оттолкнуть, потому как смотреть в\на них было невыносимо. Когда они перестали драться, Ваня присмотрелся, и когда Ваня присмотрелся, они начали переставать собачиться: этот худой, низкий ботан уж никак ему не соперник. Эля — тварь, ей шатен нахуй не сдался, но она звезда на пенсии, догони меня и удели мне внимание, если бы младшему было похуй на Иванова, он бы ввязываться не стал даже, совет да любовь, но суку как пробило, стоило ей понять, что ухаживания (попытки ухаживания) светлого давят на парня, как гравитация на планету, и понеслось. Признаться, изначально кудрявый действовал в полсилы, больше раздражая Даню, нежели гонясь за Элей, он чуть не рассмеялся, когда вспомнил дома первый поцелуй малого, знал бы, Климову притащил в день переезда Ивановых, с такой одержимостью вообще можно было не переживать, что на старшего кто-либо когда-либо позариться, он, наоборот, начал бы за Иваном от девушки прятаться. Ване эта мысль пришлась по вкусу — мальчик, хватающийся за его локти и прячущийся за его спиной, сжимающийся, садист бы ухмыльнулся, позже хватило бы единого взгляда на Яну, дабы она никогда больше к парню не приближалась.       Защита. Покровительство. Владение. Доминантный тип личности младшего скользнул к его плечу невидимыми пальцами, скользнул к ушку несуществующим голосом, указывая на Даню, как на хорошего партнёра, крайне хорошего, вероятно, даже, лучшего — честный, преданный, интересный, умный, милый и ангельски красивый. Нуждающийся в принадлежности и защите, указаний и объяснений, строгости и владении, но Иванов отмахнулся от гипотезы. Перед ним кухня всего мира, он не ограничен гомо или гетеро ориентацией, и, если первый опыт с парнями ещё мог мутить его, то после брюнет равнодушно признал, что не испытывает стыда или отвращения к сексу с парнями, девушками — ему нравилось всё, буквально, всё, отдавала только доминация, садист категорически против роли саба и боттома, но здесь я укажу, что это не камень в огород последних, почему-то многие до сих пор не в курсе, что есть женщины\девушки-активы, что они могут отыметь хлеще сексуального маньяка и что это, к счастью, далеко не редко и крайне круто, просто Ваня это не принимал, что отчасти давило его, как признак гомофобии «ага, ты спишь с парнями, но против быть пассивом, да ты не гей, ты пидарас», но, зная сексологию и психологию, вспомнилось, что партнёры-доминанты также часто отказываются от определённых видов интимной связи, потому что крайне долго ждут единственного партнёра до конца*; брюнет ждать не собирался, он планировал тупо кайфовать до своего брака и после него, избегая того, что ему не нравилось, пока не встретит единственную любовь — просто у них не получится пожениться официально, а так, всё в силе. Он бы оторвался после поступления в университет — отца хватил удар от прелюдий с девушкой, и младший мог только догадываться, что бы с ним стало, если бы он засек как Ваня касается гланд другого парня, вопрос с наследством бы зато решился. При Дане такого точно делать было нельзя, этого бы тоже прихватило, он от женщин-то в шоке пребывал, как она может водить? Как она может выиграть его в шахматы? Не-нет-нет, так если бы ещё узнал о бисексуальности, то упал бы, что шатен тем же вечером отправился в Суворовское.       И, всё-таки, близость, большое количество времяпровождения вместе, сожительство, соперничество за одну персону давали плоды: Иванов не смог сдерживать себя касательно подколов над старшим. Если при рыси это была шутка-минутка (ну, в то время Иван был тем еще раздолбаем и придурком), то после начала тихой войны за Оганян количество приколов подобного рода росло по неделям — Ване пиздецки нравилась реакция на наитупейшие, почти детские, приставания и словесные иголки за тему секаса, разврата, порно, анатомии, эротики и романтики, садист готов день и ночь сидеть на кровати и шутить за бесплатно, лишь бы получать шипение и угрозы от ботана.       Потом Петров ударил светлого, и Ваня напугался.       Потом Яна попросила их свести.       Потом Эля перестала скрывать, что залипает на старшего.       Ваня вдохнул, полностью приняв тот факт, что Эле и Яне нравится его мальчик, и если первая всматривается и анализирует, стоит ли всерьёз задумать над отношениями, то вторая не против зачать от Дани, дабы навсегда привязать его — дети связывали людей хлеще загса или мести. Но к этому моменту, младшему было так похуй на девушек, что они бы заплакали, потому как садист сам начал плавится от существования такого явления, как «Даня Иванов».       Этот бледный, испуганный недоедающий ребёнок обладал куда большей властью, чем любой из его окружения: ему хватило бы взгляда или поворота головы, дабы выгнуть шею, дабы привлечь к себе тотальное внимание. Даня очень привлекательный молодой человек. Белые ресницы, томное серебро в глазах, угловато-острое лицо, кудряшки, блять, кудряшки белого золота, отливающие то в сторону меди от солнца, то в седине от луны. Он настолько хрупкий, маленький и низкий, что переломить его — это вправду пара движений. Но внешность была самой наименьшей из трудностей.       Даня идеальный. Суть не в оценках и уме, вообще нет, он настолько хороший, что сносило крышу от его правильности, веру в добро и правосудие, чистоту мира и всеобщее благо, правилам, которым он следует и чертам характера, которые являются неотъемлемой частью его восхитительной натуры. Искренний, не находящий большой пользы в лукавстве, полностью глухой к корысти. Смышлёный до мелких хитростей и умный до живых душ — как только Ваня позволял себе расслабляться и говорить откровенно, Даня ни разу не воспользовался его секретами, бред, он бы и не подумал об том, чтобы использовать травмы души против брюнета, даже если соперничают. Преданный, неосознанно (а главное — невыгодно) зачастую выбирающий сторону приёмного родственника, дабы не позволить ему как будто бы пропасть, или получить малейшую боль. Чистый — он настолько невинный, что изредка казалось, будто воспитывался в монастыре, но при подобном раскладе его тянуло бы к греху сильнее, каким безгрешным он есть сейчас. Секс только после свадьбы. Отворачивайся и не подглядывай. Красней. У младшего брови почти касались шоколадных прядей, когда он осознавал, почему малой ведёт себя настолько по-детски. Он действительно был мальчиком, его мальчиком, который остерегался обидеть лишний раз и быть настолько деликатным, насколько этот феномен вообще возможно воплотить в реальность. Но представления о натуре светлого уже пустили слишком длинные колючие корни в подсознание, чтобы просто взять и отказаться от столь идеального подарка, посланного Вселенной в тонкие пальцы плотоядного. Ваня знал, что малой не стал бы даже слушать о развитии отношений выше дружеских, с другим мужчиной, тем более с брюнетом, тот сам бы себе не поверил: «Дарова, я Ваня, мои самые долгие отношения длились месяц, я бисексуал, так что ревнуй меня вдвойне, кстати ещё я люблю секс так что если сам не дашь, то приводи друга и самое лучшее — я не уверен, что за чувства к тебе и выживут ли они, может быть, я просто разобью твоё крохотное сердце, ну чё, попробуем?»       Ваня поступил как джентльмен.       Он сбежал.       Начал тусоваться у друзей и бывших, бухать с пятницы до воскресения, ночевать то тут, то там, главное не напротив дивана, не напротив источника лучшего существующего аромата от лучшего человека, кленовое мороженое и попкорн так нравились ему, что он боялся случайно укусить брата. Причём малой не пах пломбиром или сиропом, пах именно сочетанием пломбира, сиропа и карамельного топинга с арахисом, у брюнета сводило челюсть. Он столько бы мог дать мальчику, столько показать, что мелкий бы не вспомнил имени соседки, даже буквы, с которой оно начинается.       Всё было бы дьявольски просто, если бы шатен хотел тупо спустить в брата. Но нет. Наконец все перестало быть лёгким и дело было не исключительно в сексе. Ваня хотел засыпать на груди старшего, дабы запах малого пропитал как его, так и его лёгкие и просыпаться рядом с ним, хотел сжимать его до боли руками, буквально вдавливая свои чувства в чужое тело, разговаривать с ним по восемь часов в сутки, а лучше вдвое больше, потому как светлый смешил и умилял садиста, и, разумеется, касаться и целовать своего избранника. Он честно был одержим и был готов поклоняться малому, что должно пугать до чёртиков и психологов, но разум сказал ему чётко и уверено, точнее спросил его, как младший не видит что Иванов — самый настоящий, живой и самый человек из всего его окружения, что он самая достойная партия и упустить его, значит отказаться от такого редкого дара как первая, единственная, и на том же последняя любовь души к душе.       Ваня, хоть и был редкостным идиотом, не собирался принимать настолько отсталое решение.       Но и решение ухаживать он тоже не собирался принимать.       Видя, как Даня реагирует на шутки, осуждая взглядом, младший представлял, как невинный оцепенеет, если садист попытается сделать что-то большее, но самое сладкое есть самое мучительное. Открыто заявляю, что всё самое гейское всегда принадлежит гетеро-парням, причём, чем больше мальчик подвержен гомофобии и любви исключительно к девочкам, тем больше его вставляет с всяких приколов и шуточек касательно постелей других парней и их партнёров и партнёрш. Даня принадлежал бы к этому виду, если бы был злее, но гомофобии в нем как у козла молока — его это не интересовало, он не понимал, как это работает и не собирался разбираться, поскольку не сталкивался с симпатией к другому мальчику. Причём тут гетеросексуалы? При том, что когда они вам симпатичны, они нахуй не понимают, что касания, взгляды и слова уже отдают оттенками интимной душевной близости у влюблённого человека: Иванов вполне спокойно мог говорить о чем-то волнующем, или болтать о своём, сесть рядом и касаться невзначай, не придавая значения, пока плотоядный, как одержимый, пялился в точку их касания. Причины побега обоснованы, потому как мальчик невыносим. И, если появился подозрительно вовремя подобравшийся шанс сбежать в более глубокую задницу, чем та, в которую втянуло Иванова сейчас, то он с превеликим удовольствием воспользуется любой, самой рискованной, глупой и случайно выпадшей возможностью: — Че за пацан приходил в клуб Стрелова? Который ещё отпиздил кого-то у черного входа? — затягиваясь качественным, но слишком плотно набитым свёртком, — белобрысый такой.       Брюнету приходится слабо проехаться волнистыми прядями по пледу на диване, дабы посмотреть наверх, на парня на кресле, также привлекая внимание остальных двух, но недостаточно, чтобы стереть ухмылки с лиц. — Блять, хорош вопрос, а кто тогда та швабра, что отсосала Кряге в туалете? Всем похуй, — на него шикнули.       Ваня передал косяк, откидываясь и понимая, что еще пару минут, и ему будет тяжело формировать речь, тем более запоминать какие-либо сведения о заинтересовавшей его персоне, хотя он обещает себе постараться запомнить. — Который Стрелова там и отпиздил? Ха! — Упоролся? — Ваня впился острыми глазами, головы не поднимая, — я его неделю назад видел, на нем не царапины. Побитому охрана скорую вызывала. — Потому что раскатали не Стрелова, а его дилера, — неназванный над брюнетом по положению, тот, что сидит в кресле, пауза на вдох, — точнее, ща, — трава даёт по мозгам, что забываешь, о чем говоришь в ту же минуту, — мудака, которого он нанял, чтобы тот продавал во время тус. Типа, снабжал всех, если вечеринка у Стрелова.       Голос парня хриплый, как будто уж очень хочет откашляться, но объяснить консилиуму напротив важнее, чем нормально отдышаться, он щурится от красных глаз наступающих приступов хрипа и першения. Минута, прежде чем продолжить уже более приятным тоном: — Он, вроде как, на чужой территорию продавал, а у барыг свои законы, — вдруг подняв бровь от того, как пробирает. Выдыхает. — Вот и ткнули мордочкой в лужу. — Ты его знаешь? — Ваня приподнимается на локтях.       Тот кивает, морщась смотря на брюнета. Но прежде, чем успевает спросить, что за жестокая криминальная личность, местный клоун, оторвавшись от травы, высоко вопрошает у Иванова. — Та всем похуй, лох лоханулся, туда и дорога. Лучше скажи, когда твинка приведёшь?       Плотоядного расслабило недостаточно, чтобы перестать раздражаться и фокусироваться на информации о неизвестном блондине. Он пока не знал, хорошо это или плохо, но шеей от наступающей ярости уже хочется хрустнуть, в знак предупреждения. — Эскорт существует. Вызывай и наслаждайся, — после вернувшись к человеку на кресле и кивнув ему. — Твой брат в эксорте? Какого хуя я тогда тут сижу, — игнорируя, брюнет поднимается, дабы полностью отвернуться от шута и смотреть на собеседника, ожидая ответов. — А зачем тебе? Хочешь затариться?       Ваня едва не закатывает глаза от постоянно поступающих вопросов, которые размножаются быстрее и хуже кроликов, завезённых в Австралию; принимает косяк, но вдыхает его яд только в ротовую полость, не в лёгкие, так сказать, бесполезная трата, потому как таким способом эффекта, кроме запаха не получить. Он кивает на вопрос в согласии, глаза прикрыв, потому что зрачки уверенно несутся к небу под закрытыми веками оттого, что заебался участвовать в интервью — вопрос один, но тянется уже несколько минут. — И контакты его знаешь? — тот хихикает и угукает, как-то самодовольно разглядывая шатена, — ну и? Расскажи миру, поделись с друзьями, — Дуров бы одобрил.       Иванов понимает, что ему не кажется, что парень смотрит в ответ с недобрым огнём в глазах, словно ему пиздят, а он знает правду. После он кивает на клоуна, откидываясь со скрученной позы на спинку мебели, расслабляя длинные конечности. — Поделюсь. Брата сначала приведи, — темноволосый сжимает челюсти, — такой милый у тебя.       В этом и состояло окружение, точнее, весь социум вокруг Ивана: корыстный. Никакой помощи, если у раненного нечего взять взамен. В последнее время плотоядный перестал задаваться вопросом, почему влюбился в Даню (чистого и невинного), ибо ответы получал ежедневно, общаясь с лицемерным скотом.       Контакты он получил без участия старшего, его харизма и связи нередко давали плоды, потому приведя одну бывшую, Иванов получил более чем достаточно, чтобы разыскать блондина.       Но он быстро разочаровался, так как найдя парня, не обнаружил абсолютно ничего нового, меняя скотобойню на пыточную крови меньше не становится. Разные люди на разных диванах, трава, кальяны, сигареты, бухло, первый раз Ваня осмотрелся, заметил Мишу и кивнул ему, после ушёл ночевать к Оганян. Во второй раз блондин опоздал, пришёл позже кудрявого, обойдя его и направляясь к девушке на одном из диванов. Парень понаблюдал некоторое время, после заебался также быстро и свалил по тихой. На третий раз возвращение в этот цирк его мало интересовался, потому он решил не выжидать и спросить на прямую: — Надо поговорить, — подойдя ровно к Мише, смотрит на него сверху-вниз.       Девушка, что сидит рядом, ухмыляется, разглядывая шею шатена, ее внимание Ивана не волнует от слова совсем, но подметил, что ее нога лежит на бедре светлого — блять, побыстрее бы послать его и идти дальше, не переживая, что он не станет караулить Иванова. — Тут много людей, выбирай любого и общайся, — она смеётся, прикрывая острыми ногтями острые зубы. — Бло, белобрысый, я бы рад хихикать тут с тобой и твоими шаболдами, но я хочу домой, — выдыхая воздух, как дым, через губы. — Так что давай на пять минуточек, и я не буду тебя заебывать и больше не появлюсь здесь, угу?       Кажется, что стало тише. Хотя, вероятно, из-за того, что девушка перестала смеяться идиоткой, вдруг смотря на Мишу совершенно напугано, как будто не на парне сидит, а на мине, боясь двинуться и позвать на помощь. Ваня огляделся, встречаясь взглядам с несколькими, похоже, ошарашенными присутствующими, пока старший не сводит с него глаз. — Ну? — вернувшись к названному. — Идём, — почти ласково снимая с себя партнёршу, проходя мимо шатена, тем самым проведя его за собой.       Они входят в более тёмную и тихую комнату, больше напоминающую мебельный склад, довольно большое помещение, но кожаные черные диваны и стулья расположены как попало, некоторые и вовсе прикрыты пластиком. Миша молча приближается к первому на пути дивану, попутно достав сигарету и поджигая ее, младший понимает, что это, своего рода, кабинет переговоров, так как рядом с блондином туалетный столик, на нём пепельница, почти забитая окурками и пеплом, соответственно. Ваня остаётся стоять. — Быстро к делу: мне похуй, как и что ты узнал обо мне и брате, я просто хочу сказать, чтобы ты не лез к нему. Я тебе не угрожаю, просто говорю — он натуральный натурал, к тому же, влюблённый, не теряй время и не заебывай нас, ок?       Ваня проговаривает это на одном выдохе, и уже было хочет свалить, прежде чем получит ответ, ибо, если до встречи с блондином и понимания, что он из себя представляет, брюнет немного опасался, учитывая его работу и обстоятельства, при которых они впервые встретились, то понаблюдав за Мишей, ясно как день, что он придурок с какими Иванов накуривается, так что лучше сразу сказать, чтобы к малому не совался. — Нас? — Да, мы живём вместе, я не хочу каждый вечер выходить с ружьём как папаша и прогонять тебя, потому что малой в парнях вообще не заинтересован.       Блондин закуривает, смотря на собеседника с одной стороны, как животное на человека, с другой, как иностранец, который не понимает что хочет этот доебчивый местный житель и тупо дожидается, когда тот выговорится и свалит с его пути. — Мне не обязательно «ухаживать», если я хочу спустить в него, — Иванов поворачивает подбородок в вопросе, нахмурившись, Миша выдыхает дымом, — мне и разрешение не обязательно.       Ваня едва отклоняет голову, понимая, что светлый имеет в виду, также плавно поднимая кисти в жесте замедлиться касательно его намерений в отношении Дани. — Так, воу, чернуху выключаем, — у блондина равнодушие в глазах, — давай без этого, ок? Уголовка еще существует, и мы не безымянная семья из зада мира.       Видится, что старшего ответ вовсе не впечатлил. Подумаешь отсидеть десятку за разовый секс, особенно в русской тюрьме, делов-то. — Твоя забота о брате — не моя забота. Но я сделаю все чисто, он и не вспомнит, — целуя фильтр. — Слушай, педик, ты нихуя не сделаешь. — Это угроза?       Ваню, в первую очередь, смущает не вопрос и тема в целом, касательно невинного, его напрягает то, что блондин целиком равнодушен не только к мрачным действиям, которые описал, но и в своем последнем вопросе он даже интонацией не играет, сухо и холодно, но ведь переговаривается. — Нет, это факт.       Если бы брюнет тогда рассказал рыжему о том, сколько богатых мальчиков и девочек (после того, как ягнёнка привели в общество волков — когда ужин столь любезно пожаловал самостоятельно) мечтают насадить невинного, тот бы повалялся в припадке, особенно зная число касательно конченных как этот — не сказать, что у многих пунктик на изнасилование, не сказать, что у многих пунктик на не изнасилование и человечность. Ваня не удивлён предупреждению старшего о том, что если его приёмный брат сам не даст, этот силой возьмёт, но поскольку он уже сталкивался с подобным, то примерно понимал, как донести основную мысль «фу, нельзя». — Он ничего не вспомнит, потому что ты нихуя не сделаешь, и ты нихуя не сделаешь, конец истории. — Как мило, — докурив, опускается, дабы затушить и подняться. Преимущество в росте на стороне старшего, — сам не тронешь, других не пустишь, — прежде, чем Иванов успевает возразить, собеседник продолжает. — Мне нет дела до того, как ты себя чувствуешь и через что проходишь, этот мальчик поразительно подходит для бридинга, что я с ним и проверну, — ближе, дабы возвышаться, чем меньше между ними дистанция, тем выше брюнет приподнимает подбородок. — Он девственник, верно? Они, как правило, очень легко возбуждаются. Но их крики, тоже, крайне милы.       Это заканчивается слишком быстро, с чужим кашлем с одной стороны и гробовой тишиной с другой; Миша наблюдает за собственной ладонью, как будто впервые видит собственные пальцы, фаланги и пясть, также линии на ней, на самом деле, он смотрит на кровь, которая торопливо сохнет на коже. Парень лизнул языком верхнюю губу, дабы окончательно убедится, что ему не мерещится плазма, тем более своя, на кисти и лице, сжав пальцы, он опускает руку, смотря на пол и следы красного молока на нём же. Ваня попал ему в нос не потому, что целился именно туда, а по счастливой случайности задев его, но задев весьма вкусно, чтобы разбить кожу. Старший поднимает лицо, возвращая выражения лица Дарьи* — прикрытые глаза и сухое безразличие, лизнув боковой резец.       Он возвращается к лежащему парню, который пока просто восстанавливает дыхание, несмотря на то, что у брюнета вывихнуто плечо и выбит один из клыков. Миша старался не задеть лицо. С зубами не проблема, нарастить, восстановить лучше новых, плечом он способен справиться без участия врачей: — Поднимайся, — подойдя, дабы дать руку, — я вправлю плечо.       Замечательное начало дружбы, мне тоже нравится.

Loading… ███[][][][][][][]

      Смотря на его запыханное и бледно-зелёное от тошноты лицо, хочется сразу выпроводить, так ощущение, что наркоман, сорвавшийся с клиники, прибежал к дилеру за чем угодно, только бы ломка сошла на нет. Миша молчит, осматривая состояние гостя, как больного на опытах, с одной стороны, верится, что брюнету реально херово, с другой — это не проблемы старшего, пусть катится, откуда пришёл. — Я здесь не шучу, Ваня. И я не психолог тебе, чтобы ты шатался рядом и плакался. — И все равно меня пустил, — скользнул ладонью по мокрому лбу, запрокинув пряди назад.       Его так знобит и тошнит, что глотка как будто крутится внутри, и пищевод от таких танцев превращается в косичку, фенечку, выворачивая владельца наизнанку. Миша не тянется к сигаретам, это не злит его, потому что не того уровня, сопливая малолетка со своим подростком максимализмом, подумаешь. — Давай я продам тебе морфия, со скидкой, и ты покатишься, куда катился, — отвлекаясь на ноутбук. — А давай ты захлопнешь нахуй своё устройство для сбора спермы и будешь слушать меня, — у блондина хрустит шея от подобного обращения. — Думаешь, я не знаю кто ты такой и чем занимаешься? Пугало хуево. Со скидкой он мне продаст, — задыхаясь. — давай ты продашь мне шанс на будущее, чтобы я не загнулся со всеми вами нахер, — пряча лицо в ладонях, закрывает глаза.       Миша молча наблюдает. Ваня остаётся неизменным, всё также сидит, спрятавших, как будто пальцы способны переносить его в другую Вселенную, такую светлую и мультяшную, где все бесконечно-вечно молоды и добры, где нет налогов, войны и болезней, и проблем, и трудностей, которые крутятся около него как пчелы у самого душистого только что распустившегося цветка. Старший чуть отодвигает ноутбук, ударяя указательным по столу, продолжает постукивать, но не так громко и часто, чтобы капать на нервы. — Ты понимаешь, что это очень дорогой и долгий процесс, и деньги здесь, самая малая часть, что тебе придётся вложить, — Ваня дёргается, плавно поднимая глаза из-под пальцев, — ты потратишь всю юность и молодость, Вань. — Похуй, — откидываясь на диван и продолжая тяжело дышать, он осматривается, пытаясь сфокусироваться на различных предметах мебели, старается отвлечься от тошноты. — Это не хобби, не работа, с которой ты можешь уволиться. Ты потеряешь действительно много и многих. — Я всё знаю, — даже на старшего не взглянув.       Но приходится: Миша резко и громко ударяет кулаком по столу, что брюнет вздрагивает, меняя позу и вцепляясь в острые глаза, ударил, наверное, больно, судя по звуку, но его мимика неизменна, такой же сосредоточенный, но чуть более злой: — Слушай, а не пизди лишний раз. Знаешь, сколько сопляков ко мне приходят с такой же нахальностью и напыщенной храбростью? Пока ты ничем не выделяешься. Когда я говорю, что придётся платить, — вернувшись к стуку указательным, — это не деньги и пропущенные звонки. Ты будешь отдавать всё: ты станешь пропускать школу, семейные праздники, чужие дни рождения, близкие начнут не понимать, затем откажутся от тебя, ты потеряешь всё доверие, никому не будешь нужен. Совершенно никому. Да, это даст крышу над головой, хотелки исполнит, но не вернёт всего потерянного. Особенно людей, — смотрит на сигарету, которая, видимо, кажется ему чрезмерно манящей даже не закурить, а поддержать во рту. Фрейд бы не одобрил.       Несмотря на прежнее напряжение и лёгкий испуг, Ваня вдруг усмехается и нервно дёргает коленкой, откидываясь и улыбаясь во все тридцать два, возвращается, но не перестаёт снимать с себя радости. — Миша, да я, итак, нахуй никому не нужен, за душой ни шиша, — ухмыляется в щеку. — Ты прав в том, что Даня более выгодный человек. Я знаю, папаша медленно, но верно на него всё переписывает, да ему нахуй активы не сдались — пацан поступит в Оксфорд со своими мозгами, которые из ушей лезут. Откроет проход в параллельную Вселенную или создаст матрицу, обгонит Маска, малой молодец, — блондин тянется к сигаретам, — а я как лист на ветру, куда дунет, там и окажусь, хотя, какая разница где гнить? Мне наконец-то дали хоть кого-то, поинтересней собственной руки, но время, блять, оно не песок, — Миша смотрит на трясущуюся коленку парня, который больше злится, нежели нервничает, — оно вода, бля, мне дали литр, а остались только мокрые ладони. — Ты ради него идёшь на это? — осматривает сигарету. Чертовка умеет соблазнять. — Нет. Ради того, чтобы быть на одном уровне. Чтобы остаться, рядом. — Ваня смотрит на душегуба, как на пристреленного. — Похуй на пропущенные праздники и выходные, если я не окажусь на том ёбанном пляже, вдали от него, то забирай всё.       Замечая на себе острые глаза и поднятый подбородок, как знак того, что старший принял окончательное решение.       Он не мог смотреть на брата. Он не мог его выносить. У младшего челюсть сводит до выходящих мышц, сил блять просто нет: и нет любви до небес, и стука сердца, есть только тошнота и пересохшая глотка. Ваня не видел парней красивее себя. Но последнее время, стоило старшему стукнуться с его малахитом, обернуться, чтобы мышцы на шее показали себя во всей красоте, стоило выйти с мокрыми волосами, и Ваня чувствовал, как болезненно под кожей ползёт кровь по венам. Медленно и больно, а желудок сводит, и тогда Эля, Яна, и любая другая сука есть пепел, который только мешается. «Почему ты не смотришь на меня? Почему ты не видишь меня?»       «Не моё это, с мужиками обниматься»       «Отвали, не все такие озабоченные, как ты»       «Нужен ты ему, со своими хотелками»       Конечно, блять, не нужен, так же нужен как куртка в жару и вентилятор зимой, ему нужна девчонка по соседству, красивая (у Дани нет вкуса, потому как Эля, откровенно говоря, не самое лучшее что может предложить Москва) с красной помадой, платьем и сердцем, Ваня в какой-то момент искренне поверил, что они друг другу нравятся. Да он бы трахнул ее быстрее, чем мелкий все вещи из деревни перевёз, да только той тоже интересно стало, заигралась. У младшего от тошноты сводит челюсть. Повторяюсь, но сфокусируйтесь: стоит взглянуть на брата, как зубы сжимаются рефлекторно, и брюнет мог спокойно себе палец или язык откусить, потому как не замечал, сколько силы прикладывает. «Ты больной скот» — и Ваня закрывал руками лицо, пальцами, потому как вытерпеть это, невыносимо. Его никогда не рвало от ударов Миши. Но его часто выворачивало от вида брата. Многие скажут, ну влюбился, ну скажи — но Ваня не любил: дыхание сводит не от чувств, а именно от вида — парень очень, блядски красив. Душой, сознанием, телом. Переживающий, умный и немного потерянный, с взглядом зайца, невинного и напуганного, он каждый раз смотрел на брата, как на старшего, как будто спрашивал, а дальше, что делать? И непонятно, что хуже, не знать Даню Иванова вовсе или знать, как он впервые познает влюблённость через Оганян — брюнет убьёт либо первого, либо вторую. Наверное, в этой истории красной шапочки, бабушки и цветов Ване придётся стать волком (чудовищем), чтобы малой повернулся в его сторону. Он пришёл семнадцатого июля в четыре тридцать семь утра по Московскому времени, без труда и шума пробравшись к комнате, но замирая в дверях: его ребра и руки болели от последней драки и тренировки, можно сказать, ныли, но парень настолько привык к боли, как старик, зачастую находя силы тупо игнорировать ее.       На его кровати сидел белый худой мальчик, не спал, сидел спиной и смотрел на наступившие, такие же белые, как он сам, солнечные лучи, вставая так изящно медленно, как будто вместе со своим весом поднимал на спине крылья, после поворачиваясь к Ване, с, ох, расслабленным, спокойным, но безучастным видом, беря несколько секунд, дабы просто дышать — но для младшего они были подобны вечности. Отражающий солнечный свет и всю невинность, и красоту человечества, мальчик молча вышел из комнаты, не прикоснувшись к брюнету, не задев плечом или ударив воздухом от движения: он на него не смотрел. Ваня поднял подбородок — дело не в том, что Даня не видел его, как партнёра или возможного, достойного возлюбленного, он не хотел его видеть. Ни как человека, парня, брата — никого. Брюнет повторно сдавил челюсти. Ведь, когда стараешься настолько сильно ради человека, что зубы и кости ломает как сухие ветки, но когда этот человек заинтересован в другом, который готов его внимание и чувства использовать только в качестве корма для собак, вместе с любовью, одержимостью и безграничным уважением приходит и, к сожалению, импульсивное презрение. Значит, как ни крути, человек человеку — волк?

Loading… ██████[][][][]

      Миша очень гордился тем фактом, что не проглядел и действительно нашёл достойного партнёра по бизнесу: Ваня схватывал на лету и, что называется, понимал его с полуслова, в любом вопросе — ведение дел, людей, черты морали и нравственности. Все стало особенно хорошо, когда Ваня перестал отчаянно сопротивляться философии душегуба, тот осознал, что это заслуга Дани, но не собирался лезть и разбираться — Иванов, наконец, принял его сторону жизни, это все, что ему требовалось для полного понимания и уверенности в человеке.       Ваня же, в свою очередь, понял, насколько бесполезными и хрустальными были его принципы насчёт натуры человека — он принял факт того, что человек поразительно быстро падает в двух ситуациях — с большой высоты, и с устроев морали и законов, как только у него появляется достаточное количество власти и безнаказанности, он возвращается в состояние пещерного человека со скоростью гепарда. Даже его дорогой возлюбленный мог уделать каждого плотоядного в комнате своей жестокостью, той, которой он пользовался каждый день. Младший знал, что Даня не отказал брюнету, то бишь, не было прямого ответа касательно чувств парня, но, он ведь не знал об их существе благодаря своей наивности, но Ваню это уже мало волновало.       Он очень устал от кошмаров, жестокости и запаха крови, у шатена просто не было сил разгадывать, правильно ли он поступает, потому как понятие правильности, нормы и морали не существует, я докажу. Правильность — иллюзия порядка, порядок — это норма вещей. Норма — это иллюзия, что норма для паука, хаос для мухи по словам великой Мортиши Адамс. Для кого-то норма с утра завтракать овсянкой. Для кого-то норма завтракать. Для одних норма разрезать почивших подлунный мир людей и взвешивать их органы. Для других норма просыпать, брать ружье и ехать на расстрел. Для третьих норма помогать женщинам родить как можно более безопасно и безболезненно. И, персональный фаворит автора, мораль. Нельзя убить другого человека. Но если он — убийца? Если он вчера прихлопнул сто мух, или десять коров или одного человека? А если он изнасиловал ребёнка? Или, если, убив его, можно спасти десять детей? Где начинается мораль и заканчивается моральность, нет, лучше признать, что ее просто не существует или ее существование неуместно и невыгодно.       Наконец-то, до Вани дошли азы психологии и философии, чтобы собственные грехи казались объектами гордости. Ваня пристрелил человека. Ну и мразь. Ваня застрелил его, потому что он пытал людей за большие деньги одним способом — байонетные щипцы, одни из тех, которыми пользуются дантисты при удалении зубов. Их форма была удобна не только для того, чтобы прихватить зуб, но и кожу, ногти, веко. Теперь он герой или мразь? Нет, похуист и планировщик.       Он не стал психопатом, просто человек ко всему привычен, кровь и садизм выбили много реакций, насчёт малого Иван решил всё быстро и красиво, особенно после последнего раза, я опишу чуть позже. Даню нужно было перевести в апартаменты отеля младшего, достаточно просторные, дабы избежать приступов клаустрофобии, так как покидать помещение, здание в целом, ему будет запрещено; также сравнительно охраняемая территория подальше от конкурентов плотоядного, напичканная его верными людьми, в частности, ему нужно было три человека — телохранитель, врач и репетитор. Первый для блага и присмотра Дани, но учитывая его невинное соблазнение, желательно, чтобы все трое были евнухами. Второй, поскольку его мальчик крайне смышлён и хитёр, он вполне может найти и схватить удачу навредить себе, а этого допускать нельзя, всё-таки, он теперь — собственность шатена, и последний крайне не любит, когда принадлежащее ему трогают, тем более портят. Третий, для получения образования, ведь лицей придётся оставить, слишком много ненужных нервов и мыслей. Ясно, что малому будет очень тяжело, хотя прививки от столбняка тоже неприятны, но необходимы — отсутствие социума, общения с другими людьми, только Ваня и его отношение, манипуляции и давление рано или поздно дадут плоды в виде отказа от нужды в других, всех и вся, кроме Иванова. Миша предупредил, что кухонные приборы нужно держать в закрывающейся на ключ или код полке, так как человек при сильном потрясении способен вскрыться и палкой для суши.       Что же произошло?       Да ничего, в принципе, все по-старому — Ваня вернулся домой на пару дней, так как закончил дела, даже сделал больше нужного, документы проверены, товар едет, дилеры готовы, полиция, к слову, тоже; садист знал, что к осени станет куда тяжелее и придётся вкладывать больше времени и энергии с большим количеством товара и его продажи, но что теперь, нужно было отказываться? — Что за прикид?       Ваня задал вопрос, отвернувшись обратно к ноутбуку, он расположился валетом, ногами в подушки и лицом к границе кровати, смотря непереведённый сериал — английский и его неполное понимание отчасти убаюкивало голод брюнета вернуться в квартиру душегуба, но тот погнал бы его нахуй, потому что не позволял работникам активизироваться более тридцати четырёх часов.       Даня был в домашних шортах и выглаженной белой рубашке, с галстуков, без носков или часов, как будто провёл собеседование по скайпу, только кофейка в руке не хватало и стопки документов, белый, блять, воротничок*. — Мама заставила. Нам через неделю семнадцать, но меня тискают и одевают, словно мне семь. — Ваня не отвлекался от полуголой девушки, бежащей прочь по многоквартальному району, кажется, ему было вовсе плевать, что там происходит с братом. — Что ты смотришь?       Брюнет отвечает почти безучастно: — Любовь, смерть и роботы*, — потягиваясь.       Даня почти подорвался на месте, стягивая галстук и двинувшись тонкими пальцами к пуговицам одежды, едва дверь за собой прикрыв, брат всего этого рвения не замечает, поскольку устал и расслаблен, дабы наблюдать за старшим: — Уже перевели? А я все проверял, даже с субтитрами не найти, — мальчик всмотрелся в экран, не встречаясь с брюнетом глазами, который отвернулся, дабы указать на слова снизу, которые сам он не читал.       Лучше бы не поворачивался, а вздохнул в невербальной просьбе отьебаться: старший изящно опускает руки и с его плеч, после предплечий скользят, как молоко, рукава рубашки, оголяя перекрытые кожей, кости, сухость рук и вен, шею, грудину и грудь, впалый живот и тазовые кости, Ваня смотрит на собеседника с сожалением. Было бы не так плохо, если бы малой осознавал хотя бы толику, как поступает и выглядит перед влюблённым парнем, но Даня не осознавал, а если бы младший в открытую сказал, что внутри, то разрушил бы любое доверие между ними, Даня стал бы вести себя, как девушка — переодеваться, раздеваться, выходить из душа в кровать, касаться и шутить стало бы для невинного чертовски неловким. — Можно, я с тобой посмотрю?       Младший молча двинул тазом в сторону к границе кровати, дабы уступить место, светлый подскочил к нему уже в большой темно-синей футболке, залезая так аккуратно, почти касаясь бёдер садиста позвоночником. Его внимание было полностью сфокусировано на происходящем монитора, когда Ваня ткнул пробел для продолжения, пока последний в двухсотый раз изучил его профиль. Сука невозможно красивый. С тонкой шеей и кудряшками, не ровной и прямой формой носа, оттого идеальной и приоткрытыми губами. Он, наверное, выглядит как девушка, когда его трахают. Хнычет, хватается и кусает губы. Садист отвернулся обратно к монитору, мысленно перечисляя оружие, которые необходимо будет заказать для работы.       К концу сезона (там всего восемнадцать серий, некоторые шли по двадцать минут, некоторые по пять) примерно полтора часа после, учитывая перерывы между сериями, Даня почти дремал рядом с грудью младшего, который перечитывал слова режиссёров касательно данного сезона, хотя содержимое послесловия было ему по боку. Малой почти уронил затылок на твёрдую грудь, когда брюнет плавно закрыл крышку ноутбука, дабы не создать хлопка: — Спи, если хочешь, — сдавливая пальцами пшено, но не до боли, Иванов вздохнул.       Он развернул старшего, придерживая его шею и впиваясь, моментально получая прокушенную губу, но малой не отстранился, сжимая ребра парня и разводя бедра, Ваня укладывает одну ногу на своё, лизнув пальцы и после сплюнув, снова скользя в рот, когда мальчик так покорно открывает его, в звуке «о», когда в него проникают; шатен делает это слишком медленно, чтобы довести любовника до скулежа, и слишком грубо насаживает его, чтобы глаза малого периодически косились, к моменту, когда он закончит, Даня сможет едва двигать конечностями, младший выдыхает в чужой затылок, поднимаясь с постели.       Именно подобным мальчик и бесил до уровня волка, доводил его. Абсолютным непониманием интимности атмосферы и ситуации. Пора заняться покупкой мебели в апартаменты, чтобы младший мог ночевать там.

Loading… ████████[][]

      Его тонкая фигура не двигалась даже от слабого дыхания, юноша смотрит в сторону двери, словно сам Дьявол вылезет с Преисподней, стоит ему моргнуть или отвести взгляд. Лунный свет слишком сильно выделяет его присутствие, он отражает его бледным оттенком кожи, как светильник в комнате, на который слетаются мотыльки, настолько яркий в ночи, что видно, как пылинки летают в его свете. Ваня до побеления сжимает пальцы, сдавливая древесину стола в них, он опирается на него, но скорее вжимается и цепляется в попытке спастись. Это не кошмар. Они же в комнате, а не на пляже.       Даня незаметно и мало ведёт подбородок к плечу, как башню танка, после останавливаясь и прицеливаясь в пол у постели брюнета. Его пальцы сжимаются на коленях, когда мальчик поднимается на ноги, вместе с этим расслабляя и руки. Не спешит поворачиваться, но все-таки делает это, смотря на брата скорее тепло, как на старого знакомого и привычного человека из своего окружения, не ненавидит, не презирает, смотрит как в любой день. — Нет, ну пожалуйста, — младший взмаливается, когда с трудом поднимает глаза и встречает зрительный контакт, он качает головой, сдавив челюсти, — не надо.       Невинный топает: он не шагает, не делает шаг вперёд, сначала он смотрит в место, которое сверлил раньше, и сейчас топает, как будто проверяет, достаточно ли ослабил его. Словно ему больше не нужно сдерживать сатану пустым взглядом, прибитым к дверному косяку, ибо сатана — он сам. Ваня сглатывает с болью, как будто горло продуло, когда малой ставит полную стопу на пол, поворачиваясь к брату и едва улыбаясь, его мимика больше походит на то, что нерв защемило и теперь он не может ни говорить, ни снять с себя лицо Джоконды. Он смотрит ровно на Ваню, делая ещё шаг и наконец выпрямляясь, ступая так медленно, словно за единое движение делает около полусотни. — Не надо, заяц, пожалуйста, — качает головой, сведя брови, — Дань, не делай этого, — почти пыхтение от просьбы.       Тот выглядит крайне пугающим, он не деформирован или изуродован, такой же красивый мальчик, но его белая кожа с черными от полных зрачков глазами и эта недо-улыбка принуждают садиста стонать от страха и молить о прекращении. И он молчит, почему он молчит?! Он молчит, ведь покойники, пришедшие и приходящие во снах, молчат, младший скулит, смотря, как сначала три метра их дистанции становятся двумя, затем полтора, и он почти чувствует его тонкие белые пальцы, как светлый вдруг оступается. Он поперхается, смотря на брата так, будто эту постановку приходится прервать по причине плохого самочувствия актёра. Даня кашляет повторно, смотря то вниз, то на садиста, словно не хотел прервать ауру жути и стресса, но физически не может перестать давится, прикрыв рот рукой — моментально пачкая фаланги кровью из носа. Мальчик кашляет сильнее, даже не может сплюнуть плазму от ее поступающего количества, выглядит, как будто поцеловал листолаза — ярко-жёлтой лягушку, думаю, многие понимают, зачем указан цвет животного. Горло и футболка старшего окрашиваются в густой алый оттенок, когда на пол сладко шлёпается часть его головы, оголяя содержимое, и Даня улыбается красными зубами, пытается, смотря на брата тем, что осталось, красным глазом, переставая кряхтеть и издавать любые другие звуки.       Ваня смотрит на кровавый мясной цветок ниже себя, напоминающий влюблённость и ухаживание мясника: лицо привязанного сидящего человека напоминает лепестки их стейков, сложенных определенным видом, его голова закинута, горло украшено испанским галстуком, но плотоядный смотрит в точку, где раньше был нос, как в пропасть, уменьшенную до норы крота. В его руках молоток для мяса, который он едва покручивает, смотря на своё произведение, но не восхищаясь или пугаясь нынешнему виду жертвы.       Он боится посмотреть за спину, в конец подвала, где стоит одинокий кожаный диван, но делает это, после оборачиваясь корпусом. Слышится выдох, после Даня делает то, что делал раньше точно также, как во сне, хотя младший точно знает, что не спит сейчас: смотрит куда-то вниз-вдаль, сжимает кистями колени, после поднимается и отпускает руки, отклоняясь телом как-то ломано и смотря на брата. У него по-прежнему полупустая голова, плазма из которой развевается как толстая прядь длинных волос, хотя в помещении нет ветра. Светлый все также сухо и холодно смотрит в малахитовые глаза, после разворачиваясь в сторону садиста, отчего тот вздрагивает на месте, рефлекторно сдавив железную, нагретую, рукоять молотка красными пальцами. — Приветик, — неожиданно, девушка заходит с вполне положительным настроем, убирая взгляд с телефона, сначала смотря на цветок вместо лица, после на Ваню, брови подняв, как будто ожидает ответного приветствия. — В Лондон был куплен билет неким Карлосом Смирновым, у которого нет прошлого.       Прежде, чем среагировать, брюнет смотрит на пустое место, где раньше стоял Иванов, сейчас же — свет лампы и не следа пребывания.       Ваня равномерно и неторопливо подбирается к пришедшей, кратко покачав кухонным инструментом у виска Тени: — Займись делом. В следующий раз мы увидим, смогу ли я засунуть его внутрь через глазницу, и до куда он войдёт.       Девушка почти с возбуждением и радостью смотрит на указанный прибор, после на шатена, даже мускулом не дрогнув, она прекрасно понимает, что собеседник не шутит даже, а прямо указывает план действий, но она же работает, и работает она дьявольски хорошо. — Не будет следующего раза, пупсик. Билет в Лондон, у чувака нет здесь семьи, друзей, биография как клише, при таком интересном раскладе как британец без визы в России, прикинь? — по документам действительно нельзя попасть в страну, тупо билеты купив, особенно Евросоюзу и гражданам англоговорящих стран. Не уверен, насчёт Канады, там не был. — Начёркано у него, конечно, по базе, но хуево, это билет на твоего мужа. Рейс послезавтра, в обед. — Если это не он, — также сухо-сладко проговаривая, ударив девушку ароматом мяты и крови, — если это бедный милый Карлос, которого ты так грубо называешь клише? — Вань, ты че, тупой? Какой Карлос в Лондоне? Карлос, — выделив имя укоризненным тоном, — Карлос, блять, англичанин из самой английской Англии. Джек такой приколист, да? — качнувшись, как заигрывая, хотя Ваня помнит что это ее манера поведения и кто заточен в ее качающем кровь органе, — к тому же… Мы оба знаем, куда войдёт эта штука, если, — улыбнувшись, — я ошиблась.       Брюнет вдыхает в удовлетворении, как храбростью и полным перениманием от собеседницы, так и мыслью о том, что его сокровище вернётся в его заботливые руки, а наглый и невменяемый вор, если не пользуется мозгом, то лишится его в прямом значении. Но не раньше, чем через месяц, Ваня потренирует многие средства из музея пыток, поддерживая названное время психа в живых. Дане это знать будет необязательно. Попался.