Звери внутри или бумеранг Вселенной

      Злой мальчик смотрит на него почти с ненавистью, с таким презрением в глазах, которое присуще только кровным врагам. Человек, которому он так несладко улыбается, полусидит на тяжёлым чёрном столе и улыбается ему, как старому доброму другу. Абсолютно разные полюса эмоций, которые обоснованы лишь одной причиной, одним человеком. И пока ни первый, ни второй не догадываются о истинном местоположении этого самого субъекта. Поганка продолжает улыбаться по-детски, как будто знает, что получит конфету, как избалованный капризный ребёнок, сколько бы родителей не ругались и не вопили о том, что ему нужно слушаться, чтобы получить некую награду. Ваня, наоборот, смотрит немного расфокусировано, но при этом сконцентрировано, и усталостью и болью от усталости взглядом. — Мне не за что извиняться, не жди, — гыкая после. — Мне не нужны извинения. На твоём месте я был бы благодарен тому, что продолжаю дышать.       Джек улыбнулся, проверив телефон. Ян входит в комнату со слабым кивком, вставая за стол, ближе к углу помещения, словно стараясь быть незамеченным, хотя ему придётся говорить: — Оружие дойдёт раньше срока. Приезжайте на следующий день после поставки, выберете понравившиеся, — и приглашение, и принуждение.       Брюнет лишь кивает, хотя, сложно назвать это кивком, потому как парень едва приподнимает подбородок, смотря ровно на подчинённого бледного, услышал, понял, принял. — Не обязательно брать партию сразу, но оплатить стоит, — этакий непринуждённый совет. — Поедешь, посмотреть? — подпевает Александр.       Ваня смотрит на него и видит раздробленный полупустой череп, от головы осталось что-то вроде кубка с ртом и подбородком, остальная часть отсутствует от выстрела в подбородок, брюнет понимает, что хотел бы выспаться, чтобы не видеть собственные фантазии и кошмары настолько ярко. Некто входит в комнату, Миша, что младший игнорирует, хотя Александр чрезмерно жизнерадостный для своего обычного состояния, шатен хотел было ответить Джеку, пока не встречает слабую улыбку с боку. Даня улыбается ему чрезмерно ласково и спокойно, и тёмный едва успевает сдержать вздрагивание, потому что пробитого пулей супруга брюнет боится до пульсирующей панической атаки. Он подходит ближе, в полуметр от Александра, слегка отличимым от шёпота тоном: — Это было не трудно, спасибо за помощь. Правда, отправить смс из той деревни было той ещё задачей, — так лучезарно улыбаясь, что у брюнета в груди сдавливает.       Но он даже не смотрит на влюблённого. — Всегда пожалуйста, котяра, — скалясь, — тебя же не обидели? — тот покачал головой в отказе. — Какого, черта, — почти шипя, что парни моментально обращают внимание на садиста. — Извини, — как ни в чем ни бывало, — здравствуй.       Ваня смотрит на него так поражённо, словно это у него во всех органах пули. — Что блять происходит? Какого черта ты сбежал? — Захотел.       Даня поджимает губы и опускает глаза, как будто такой «упс, нечаянно вышло, подумаешь». Младший выдыхает в усмешке, после делая шаг вперёд, и Ян хладно достаёт оружие с глушителем, направив его на плотоядного, тот только ухмыляется, стоит ему сделать ещё шаг, как Даня сам ступает назад, практически касаясь крыльями груди британца, тогда Иванов замирает. — Вань, я понимаю, у тебя есть чувства. Но они не взаимны, прости, — после поворачиваясь к Джеку, тон тише, — дай скальпель, пожалуйста, — тот с улыбкой начинает заползать под рукав, пока малой возвращается к садисту и заканчивает с первым, — но твои чувства к использованию лжи глубже, сильнее любых других. Оставь меня, пожалуйста, — получив в пальцы клинок. Поганка почти смеётся, — и ты тоже, Александр, — оборачиваясь и отступая. — Ты знал, что этот ошейник, — быстро сунув лезвие под кожу, дёрнув, отчего названный объект слетел, — не снять, не разрезав. Застёжка не регулируется и не открывается. Тень показала.       По парню видно, что он собирается оправдать себя, пока мальчик ловко залезает пальцами левой в карман куртки, выдыхая, как порицает и покачивая головой, после вдавив шприц в бедро билингва: — Лиса объяснила, куда бить, — затем отходя, когда Ян пытается помочь начальнику.       Даня молча уходит прочь, единожды глянув на брата и отбрасывая скальпель и пустой шприц.       Ваня находит его в комнате, как всегда изящно страдающим, белым и мокрым после душа, ибо пока брюнета не было, он успевает попытаться отмыться от одеколона Александра, который прилип к нему через единое касание. — Блять, что он сделал с тобой, — мальчика не беспокоит волнение шатена, как и его появление в целом.       Даня неспешен поворачивается к нему корпусом, но его одежда слабо двигается, белая бязь прилипает к влажной коже. Младший хмуро рассматривает полосы порки и следы укусов, который невинный выделил йодом, понятно, что он раскрасил свое тело не намеренно, а в целях защиты от аллергии или инфекции, но смотрится все равно эффектно. — Я был соучастником. А что, жалко меня? — опираясь спиной и ладонями в стол позади, малой пока не собирается закрывать домашнюю рубашку. — Рассказать тебе, что ты со мной творил?       Даня настолько спокойный и равнодушный, что это не может не поглощать горькой всепожирающей волной органы тёмного, но боль не выражена на его неизменной мимике, лишь зрачок немного раздулся. — Ты принадлежишь мне, я не могу к тебе допустить подобного отношения.       Старший сжимает губы и прикрывает глаза, покачивая подбородком, как будто соглашается и полностью понимает причины, почему брат не может вытерпеть чужих следов на теле Дани. Затем мальчик выдаёт почти язвительный, словесный плевок в отношении собеседника и его позиции в данном вопросе: — Уже допустил. — У тебя отец, что, Киркоров, что за концерты? Объясни, что сподвигло тебя удрать с уебком?       Светлый осознает, чувствует голодное состояние садиста, при этом также чувствует, насколько поведение Дани пожирает терпение брюнета, и как отчаянно плотоядный сдерживает себя, дабы не вспалить. — Успел отправить запрос на брак? — шатен хмурится и переспрашивает, на что малой неслышно выдыхает.       Он правда устал и многое обдумал, чтобы сейчас ссориться и выяснять кто прав, кто солгал, кто предал, потому отталкивается от стола и проходит до Вани, ибо затем последний преграждает ему путь. — Не выпустишь, да? Мне снять штаны и нагнуться? — так невинно заглядывая в малахит, — всяко, опыт у тебя есть.       По парню заметно, что подобный «тычок» в прошлое имеет влияние на его внутреннюю составляющую, так как он пробегается взглядом по верху и поправляет рот рукой, только после вернувшись к собеседнику. — Заяц, я хочу тупо понять, почему ты так ведёшь себя, я не собираюсь нападать, — тот выдохнул и улыбнулся, ирония, — Даня, блять. — Вечно твой коронный ушастый, раздражает, — проворочался, поднимая глаза после. — Давай по-другому, по-моему хотя бы раз, — резко сменив сарказм на заебанность. — Отвечай на мои вопросы. Только правду, полную. Ты не знаешь того, что знаю я, следовательно, если соврёшь, — шёпотом, но твёрдым, — считай шанс ты проебал.       Ваня молчит несколько секунд, после плавно кивает подбородком в знак согласия сделки. — Первое. Ты когда-нибудь описывал Мише мои физические качества, которые ты ценишь?       У Вани глотки и запаса жизненного времени не хватило бы в подробностях описать, насколько малой идеален по всем параметрам, ментальным, физическим, душегуб бы задолбался и пристрелил брюнета. Последний продолжает хмурится, но хотя бы не злится больше, а недоумевает почему именно такие вопросы пошли. — Нет. Ему не нужно знать больше твоего имени и семейного положения, — то, что он супруг Иванова.       Даня выдыхает носом. Миша открыто сказал ему, что, если бы сам обращал больше внимания на малого, это можно принять за ухаживание и ударить его перчаткой. Слова поганки будто зачеркнули как недостоверную информацию в разуме. — Хорошо. Ты спал с Элей? — Че? — Ты меня услышал. Помнишь неделю, когда я сбежал? — младший вскидывает подбородком, — я приходил к Эле, поговорить, чтобы она… А. Не была столь навязчивой, — попытки светлого быть более деликатным вызывают слабую усмешку садиста. — Я слышал ваш разговор. И его завершение.       Даня должен бы звучать разъярённо или хотя бы недовольно на данном аккорде дискуссии, но он рассказывает столь тихо и искренне, что это кажется интимным секретом, а не чистым обвинением, обличающих всех троих, Эля и Ваня шлюхи, Даня подслушивал. — Ты поцеловал ее. И начал раздевать.       Ваня громче усмехается: — Ты подумал, что я стал бы ее трахать? Что изменил бы тебе? — Тебя это веселит? — Нет, меня это злить должно, твоя вера в то, что я думаю спермой, а не мозгом. Но выясняется, что думаешь через зад ты, — малой готов зашипеть, Ваня продолжает, — я бы под дулом пистолета войти в неё не смог, она одним видом рвоту вызывает. Даня, — окликнув, намеренно, — я пришёл тогда, чтобы донести ей, чтобы она нахуй отлетела от тебя. Идеальным вариантом было показаться отбитой, одержимой личностью. Но овца так довела меня, перекрывая каждый мой аргумент хуйней, что я поверил, что если сейчас не заткну ее на время, то заткну навсегда. Я ее задушил. Точнее, придушил, — делает шаг ближе, старший отходит, и шатен моментально останавливается. — Ебнутая тащится по асфиксии, я ее заткнул более нежным методом. Когда она поняла, что я не играю и не раздеваюсь, начала вырываться, поцарапала меня. В любом случае, стоило действовать по твоему методу, — малой поднимает глаза на рассказчика, — уебать ее об стену. — Ваня. — Что? Я язык обжёг и меня тошнило полночи, потому что я около часа от ее слюны зубы чистил. Пиздец отвечаю я бы к тебе не притронулся, чтобы ее бактерии не разносить, — морщится.       Дане требуются усилия, дабы сдержать слабую улыбку, но у парня не удаётся совершить задуманное, сохраняя нейтральную физиономию, брюнет ловит его уголки губ приподнятыми, после улыбаясь сам и делая иной шаг, Иванов не отступает, так как допрос не окончен. — Это не значит, что я верю, — больше не поддерживает зрительный контакт. — Веришь. И, более того, тебе хочется мне верить. — сталь поднимается к изумруду. — Даня, ты умный мальчик, ты понимаешь, что я не стал бы сжигать всё то, что между нами ради первой попавшейся возможности всунуть, Эле, Яне, кому блять угодно. Я не просто так называю наши отношения супружескими. Кроме тебя мне никто не нужен. — Это не повод делать меня наследником, — мальчик уже вжимается в стол от напора младшего, пока тот скалится, — я не просил! Я не хочу этих денег!       Ваня отстраняется, достаточно, чтобы мочь заглядывать в металлические блестящие глаза и держать зрительный контакт, недостаточно, чтобы возлюбленный перестал утопать в запахе мяты. — Потому что я хочу, чтобы ты был в безопасности. Чтобы у тебя были деньги, чтобы сбежать и люди, которые помогут тебе. Потому что, если со мной что-то случится, я хочу, чтобы ты смог оправиться от этого, уехать и жить. Обеспечить себя и семью. — Даня давится воздухом, когда пальцы садиста осторожно падают на его шею, но он не сможет отвести глаза от малахита напротив, даже если захочет. — А если случится, со мной?       Он пытается перевести стрелки, чтобы удержать осознанность и немного ментального равновесия, чтобы не разрыдаться, избить или поцеловать Иванова. — Для меня всё проще. Ружья и патроны у меня есть.       До старшего не сразу доходит смысл слов собеседника, губы приоткрыты, глаза застыли, когда же доходит, то в солнечное брюнета влетает кулак, что он поперхается: — Идиота кусок, чего замолол? Будешь так говорить и я отправлюсь путешествовать гораздо раньше, — младший маскирует тихий смех, придерживая солнышко.       Он тянется к Дане, который уворачивается, но все слабее и слабее, садист не прекращает, пока светлый наконец не замирает, дабы Ваня смог поцеловать его над бровью. Его левая кисть останется на челюсти малыша. — Заяц. Почему ты называешь меня «зайцем»?       Шатен улыбается в пшено, прижимаясь подбородком к виску пойманного, практически приступив вжимать его в себя, хотя он знает, что его мальчик не угомонится, пока не получит все ответы. — Ты очень милый и тебя очень хочется тискать, — тот фыркает, — я знал, что ты не кот или кролик, ты не одомашненный. Дикий, хитрый заяц, — трясь щетиной о скулу, Ваня точно кошара, пантера или гепард, ищущий ласки и повода помурчать. — Знаешь, отчего кролики чаще дохнут? — тот единожды мотает головой под лицом садиста, смотря на ткань пиджака, — у них кишечник дерьмом забивается и рвётся. А ты, умеющий спутать волка со следа, меняющий окраски по сезонам, внимательный и быстрый, ни в какое сравнение не идёшь с домашними. — Зайцу и волку не по пути, — проговаривает шёпотом, когда правая кисть Вани ложится на его шею.       Он поднимает голову, смотря на брата, как будто тот его не за горло держит, а за рукоятку ножа в горле Дани, пока брюнет сладко улыбается. — Хорошо, что мы люди, да? Человеки, — проведя большим по подбородку.       Малыш смотрит на Ваню, понимая, что ничего не способен сделать с раздутыми от одеколона и мяты брата зрачками и смущением, что доверяет ему и простил его, а главное, Иван сам знает это, наслаждаясь.       Он отдалился, дабы встретить глаза старшего, как одобрение, Ваня его и получает, но малой вдруг кладёт пальцы обеих рук на пухлые тёплые губы плотоядного: — Расскажи мне о том, что произошло между Александром и Мишей. Я должен знать.       Иванов выдыхает в кончики пальцев светлого, несколько секунд всматриваясь, после кивает и делает шаг назад, давая малышу чуть пространства. — Выслушай до конца, заяц. Просто слушай, хорошо? — названный позволяет касаться себя, пока слушает. — Их мать ебнулась из-за развода. Но забрать детей у неё было тяжело, и семья ее не из «трущоб», — малыш сглатывает, буквально заглядывая в рот шатену. — Пока отец маялся с документами, она искала способ нагадить ему. Поскольку ему было плевать на неё и ее связи, брачный договор был, самый влиятельный и больной способ был на детей. — Шатену потребовался вдох, опущенный взгляд и несколько секунд, дабы продолжить, — она наняла трёх бугаев. Сам понимаешь, три взрослых зека против пятнадцатилетнего подростка, — Даня едва слышит проговаривает согласие. — Когда Миша вызвал охрану, в Джеке было больше чужой спермы, нежели своей крови. Месяц его держали под сильным обезболом и наркозом, Миша проверял, не заразили ли его. Здоров. Когда очнулся, он обвинил Мишу, а тот принял ложное обвинение. Пусть лучше думает, что его изнасиловал брат в приступе пубертатного стояка, чем три подонка. Дальше историю, думаю, знаешь. — Малой не отвечает, смотрит на парня с холодным разочарованием, не в его сторону, разумеется. — Мише это тоже мозги скосило, понимаешь. Невиновный и заключённый, он упустил людские правила и законы до уровня каляк первоклассника.       Ваня, наверное бы, закурил, если бы данный разговор и биография близнецов была освещена при других обстоятельствах. Малыш то ментально целовал брата, то смотрел куда-то сквозь него, обдумывая рассказ брюнета. Он и до этого догадывался, что история двух братьев не так чиста, как рассказывал Александр, но всё оказалось не хуже, не лучше. Ваня дожидался следующих затронутых аспектов интервью. — Зачем ты, — глаза вниз, — согласился на такой путь. — А какой выбор у меня был, кроме него? «Привет, папа Антон, мне жаль, что ты вьебал столько нервов, денег и усилий не в того сына, но это не все: я хочу выйти замуж за надежду семьи и трахать его до потери пульса, потом уехать в закат, ты как?», — младший передразнивает, но без эмоций. Даня понимает, что он не с пустого места взял эти слова. — Или, может, «Дань, я ебу все что движется, у нас так себе отношения, а ещё пиздец запутанная история, но ты мне нравишься, что думаешь?» Я бы сам себя нахуй послал.       Младший словно отступается на ровном месте, смотря под ноги и ожидая реакции, подтвердит их Иванов или опровергнет, будет младшему снова больно, или боль можно будет перетерпеть и выдохнуть. — А ты не думал, что ты мне уже нравился, — ступая вперёд, — что ты смешной, уверенный и классный, и я привык к тебе достаточно, чтобы понимать, что твоя натура мне очень даже нравится? — Заяц, это не то же самое. Я влюблялся в гетеро-мальчика, и, если бы я признался, тебя бы отбросило на пушечный выстрел. Я знаю, — вобрав воздуха в грудь, — кто тебя интересовал. Мои кошмары и опасения, разочарование и голод, я так устал от тебя, что был готов опустится до цепи и спальни.       Устал от отсутствия взаимности и того, что Даня не видел его. Наконец последний понимал это прекрасно — что означает «не видеть» другого человека, не будучи слепым и не имея каких-либо проблем со зрением. — Но, а. Так. — вдох, — ты, блин. Так, ты, я, ам, — снова глоток слюны, после, — ты жопа, Иван Иванов, с конченным именем и нравами, — повторно ударив в солнышко, парень ойкает, — настоящая жопа, понял? Бесишь меня, понял?       Ваня усмехается, выпрямляясь от не самого сильного, но резкого и неожиданного удара, продолжая посмеиваться, когда нагибается к малому: — Вань, а теперь, честно, — выдыхая в острый подбородок садиста, — еще раз проебешься, и закончим. Я уже достаточно вытерпел от тебя, — касаясь пальцами груди слушателя, — ты понял меня?       Брюнет замирает, оставаясь в неподвижном состоянии несколько секунд и молча всматриваясь в платину, понимает ведь, что старший прав, и что, если Иванов действительно накосячит, крупно накосячит, подставит\предаст своего любимого мальчика, то проглотить пулю. Он единожды кивает, и Даня вдруг улыбается, качнувшись на месте, после почти врезаясь в брата. — Расслабься, детка, папочка сегодня добрый, — сжав фаланги на сердце, — но ты всё равно меня жутко раздражаешь. — Я тебе нравлюсь. Сильно, нравлюсь, — приоткрывая губы для поцелуя. — Всё вранье, — сначала в глаза, быстро, после на рот, медленно, — вранье, наст…       Младший резко выпрямляется и отходит на несколько шагов, полу-поворачиваясь корпусом в сторону входа в комнату и обретая привычно-презирающий все остальное, кроме мужа, грозный вид. Светлый не успевает спросить в чем дело, как дверь открывается и заходит мама Лида. Ваня сводит нижнюю челюсть от раздражения. — Так, руки в ноги и помогать убираться! А ты чего вырядился, — шатен поднимает бровь, — быстро дедовские треники и футболку, расфуфырился ишь ты мне!       Тёмный усмехнулся, но кратко и погано, в отличии от беседы с невинным, который уже чует к чему идёт. — Значит так, единожды успешный инкубатор, — его сжимают за зад, почти до боли, малой быстро подобрался: — Мы сейчас придём, мам, пять минут, доделаем проект по физике, — садист следит за Даней.       Мать лишь фыркает (понятно, в кого по ворчанию и фырканью пошёл Иванов) и выходит, громко хлопнув дверью, пока старший почти шипит в сторону собеседника, которому, как все давно поняли, пофиг кого нахуй слать. — Ещё раз ты ей нахамишь, — шатен подпевает: — Ещё раз она так сюда войдёт.       Даня мнётся некоторое время, смотря на брата как-то неуверенно и смущённо, после на дверь, после снова на парня рядом. Со всех диалогов с самого аэропорта малыш понял, что Ваня предпочитает жестокую правду, и сейчас в этом убедился. К тому же, сопротивляться одуряющему аромату мята становится крайне сложно.   — Ты же хотел отвезти меня в апартаменты снова, помнишь? — заглядывая щенком в глаза.       Ваня лишь усмехается.

Loading… ████[][][][][][]

      Малому симпатизирует то место, в которое они прибыли, знакомое и уже помеченное (единожды, но ночевал, зачёт) изученным в памяти; парень неторопливо приближается к окнам, рассматривая небо за стеклом и обращая нулевое внимание на дороги внизу. — Мама нас пришибёт, — проговаривая больше небесам, нежели человеку, кто только что приблизился к его спине, не в плотную.       Ваня хмыкнул, иной раз доказывая, что ему абсолютно поебать на мнение любого из четырёх родителей. Но лучше закончить дискуссию здесь, в интимной тишине и одиночестве, чем в пыли натирать подвал. — Не подходи так близко, — Даня отступил, сощурившись, — и руки чтоб не распускал. — Руки не распускал? — младший ухмыляется, подняв брови, — я вообще-то могу на тебя заявить за домогательства. Кто меня лапал? — как сучка проговорил, только длинных красных ногтей не хватает и щелчка у лица светлого. — Я сделал это, чтобы ты маму не унижал. Где уважение? Мог просто выслушать и промолчать. И вообще, давай если такие ситуации будут, я буду ведущим, — снова вернувшись к стеклу, — а то тебя из дома к концу недели вышвырнут.       Для шатена названный братом вариант мог бы быть практически идеальным — ему не нужно будет разговаривать и объяснять предкам, почему он съезжает до совершеннолетия, разбираться и видеться с ними вовсе, а Даня, учитывая его характер, эмпатию и терпимость, не мог бы отказать садисту в встречах и ночёвках, так что, как и указано, подобный исход событий лишь на руку. Ваня молчит, рассматривая и наслаждаясь неровным профилем мальчика, после его шеей и движением кадыка. — Черт, — отрезвляя немое наблюдение скромным ругательством, — я не взял одежду, — серебряные, щенячьи глаза обращаются к садисту, — спать не в чем. — Шорты и футболку я тебе найду, малой, — усмехнувшись, — здесь не первый раз ночую, прикинь.       Даня актёрски улыбается, как из американского ситкома, в открытую дразня собеседника, потому как: — Спасибо, услужил. Только я трех шагов не сделаю, как шорты с меня свалятся, — намекая на разницу размеров. — Спи без них.       Ваня отвечает с такой искренностью и простотой, что мальчик автоматически смущается от собственной дерзости, слабо сдавив губы и создав морщинку между бровей (на которую младший смотрит, сдерживает желание разгладить пальцем), все бы здорово, но если последний в полной мере заценит следы, оставленные Александром, малой таки видит как брат подвешивает его в каком-нибудь подвале за кожу на крыльях, доставая нож. — Что, спать в джинсах неохота, без них — сыкотно? — садист снимает пиджак, откинув его на подлокотник дивана, — не бойся, не стану я тебя иметь.       Пока зверь не приблизился, Даня думал, что он впечатает его в стекло и поцелует, но нет, как только младший подошёл, то плавно, но быстро опускается на одно колено, усевшись на другую ногу и смотря на парня снизу-вверх. — Я не боюсь, — пробежавшись по кудрям белыми пальцами, их владелец сразу прикрывает глаза. — Вань. У меня следы. — снова смотрит на светлого, молчит, — от Джека. Укусы и синяки. — Его пальцы осторожно отпускают брюнета, на что он секундно обращает внимание. — Не тату и клеймо, остальное заживёт, — прижимается губами к чужому колену. — Мне достаточно знания, что секса не было, остальное я знать не хочу. — Вдохнув, — за всю мою жестокость немного своеволия — не страшно. — Откуда ты?.. — Знаю и всё. Если бы вы переспали, ты бы вёл и пах по-другому.       Мальчик на три секунды поднимает брови, смотря на Ваню, как на загадку человечества, после решив смириться, последний говорит правду, спорить и выяснять нет смысла, так что лучше промолчать. Отвлёкшись, малой ойкает, когда его поднимают за бёдра и машинально хватается за плечи в качестве опоры. — Какого? Так, поставь меня на землю, — шатен смеётся: — Почему ты такой маленький? — Потому что ты такой большой! А ну, отпусти, — фыркает, просьба не выполняется любовником, — то, что я меньше, не значит, что я не могу сделать больно.       Его длинные пальцы пианиста проскальзывают к шоколадным прядям у виска, дёргая в сторону и сдавливая, но плотоядный прикрывает один глаз и смеётся через нос, улыбаясь, ибо Даня уж точно не делает ему больно. Названный повторно ворчит и вздыхает, после мяукая, когда младший нарочно подкидывает его на руках, заставив полу-припрыгнуть, и заяц тогда использует второй словесный вариант атаки: — Я тебя сейчас правда укушу. Ты незаконно тискаешь человека, — Ваня ухмыляется. — Поцелуешь, отпущу.       Мальчик закатывает глаза, сжав губы, понимая, что а — парень не отпустит его, пока Даня не выполнит его условия, б — что у шатена бесконечный запас энергии, даже если он голодал и не спал от кошмаров, старшего доставать у него всегда силы найдутся. Невинный сдаётся, переместив правую кисть на крепкую шею, пока малахит у Вани мешается с надеждой и отчаянием и слабой насмешкой, а-ля, смотри, кто из нас в итоге победил. Заяц прижимается тёплыми сухими губами над бровью, задерживаясь в таком положении на пару-тройку секунд, получает бесшумный выдох в ямку между ключицами, после отпуская любовника.       Ваня поражённо смотрит на него, как будто глотнул керосина и сиропа, не зная, понравилось это ему или погубило, после вскидывает брови и проговаривает: — Спасибо, — привычно улыбнувшись котом. — Я в душ, потом спать. Я дам тебе мазь, которая ни раз меня самого выручала. — Ага. На пол поставь меня сначала.       Брюнет хихикает, таки выполняя просьбу.       Два дня он спал. Беспросветно и крепко, Даня даже не поверил, что люди способны спать так, прижиматься, как дети к игрушке и сопеть, при том, что Иванов довольно тяжёлый для светлого, хотя, последний был не против ощущать этот вес, когда садист, например, спал у мальчика на груди. Забавными (и слегка жуткими) были моменты, когда заяц вырывался по причине голода или жажды, и когда возвращался, удовлетворив потребности, брюнет сидел на кровати с едва открытыми веками, как Вий, ему словно нужны были помощники, чтобы удерживать глаза открытыми. Он с такой тяжестью падал обратно на матрас, стоит малому переместиться обратно на постель. Насчёт этого Даня сдерживал хихиканье. — Ты сжимаешь меня слишком сильно, — бурча в грудь и едва отказывая себе в укусе.       Ведь, если он начнёт кусаться, Ваня начнёт кусаться и целоваться. — Я люблю тебя.       И больше спора не следовало. Хотя, малой точно знает, что собеседник наполовину в мире Морфея, он все равно не вступал в аргументацию, иногда вздрагивая, иногда замирая. Ему очень нравилось быть окружённым тягучим ароматом свежей мяты и горького шоколада. Он презирал горький шоколад. Но Ваня пропитывал его одеколоном и ментолом, и это было идеальным сочетанием для обоняния, по крайней мере, именно так это ощущается.       Младший крайне любил три позиции, спун, грудь, «идем с друганом в бар», ложку, полагаю, объяснять не стоит, Иванов спал на груди возлюбленного, это также было упомянуто, а бар — когда человек обнимает другого, при этом лицом утыкаясь в подушку. Даня, честно сказать, тоже отсыпался, потому слабо обращал внимание на неровности положений, позволял застрять себе в конечностях (иногда, просыпаясь, ему казалось, что он спит осьминогом — куда не сунешься, конечность приёмного брата) и сопел, как котёнок, но заяц, естественно, этого не знал.

Loading… █████[][][][][]

— На какой серии мы остановились? — роняя планшет на кровать, почти без эмоций смотрит на брата.       Спустя указанное проспанное время, старший уверен, что любовник не «отоспался», так сказать, перерыв между снами. Кошмаров-то нет.       Мимика садиста сейчас — это не безразличие или апатия, Ваня выглядит вымотанным и немного взволнованным, но при взгляде на парня слабо верится, что что-то в этом мире способно взбудоражить его так, как прошибает старший.       Убийственное, печальное и неприятное то, что опишу, прикладывая хорошее качество усилий, вслушайтесь: Даня ложится на правый бок, и брюнет плюхается рядом, укладываясь почти вплотную, что их бедра в считанных сантиметрах друг от друга, но это настолько привычно и посредственно, что мало кто обращает внимание на практическое отсутствие дистанции между ними. Как я и говорил, если поначалу старшего смутили шутки Вани, потом он освоился и привык, после и вовсе стал подпускать парня довольно близко: закинуть руку на плечо, сесть или лечь слишком, донельзя близко, переходить на низкий голос, когда говорят о интимном, случайные касания, тёмные взгляды, запах, эта физическая и ментальная близость напросто поработила Ваню, и осознал это, к сожалению или счастью, поздно. Часто они могли лежать рядом, смотреть сериал и ненамеренно притрагиваться, или брюнет мог улечься на Даню, ворчать и прикалываться, пока не доведёт до красного лица, или весь день пролежать в метре друг от друга в одних боксерах, разговаривая о всякой ерунде. Малой ничего не замечал, Ваня очень медленно плыл от первого, влюбляясь, в начале. Кажется, лишь сейчас до старшего доходило, почему и как именно, к чему привело. В общем, ничего до жути непривычного или неуместного старший не видит — давно пояснил для себя, что Ваня — зверь тактильный.       Даня мало отвлекается от сути серии, но, если быть максимально откровенным, то он скорее сравнивает персонажей из сериала, их характеры и процент из схожести с людьми из его окружения. Густафо максимально напоминает поганку, ибо его способность менять взгляд и лицо — это лучшее качество Джека — лучшее для него, скрывать натуру, и худшее других, не смочь разглядеть ее за светлый взглядом и приветливой улыбкой.       Но самое забавное, самое милое и ненавистное Даня не замечает лучшего позади него, потому что отвлекается на сериал ровно до того момента, пока правая рука брата не касается его предплечья, слабо надавливая большим на молочную кожу. Длинные пальцы, относительно тёмные, если сравнивать с оттенком зайца, осторожно проскальзывают до запястья, дотрагиваясь указательным и безымянным до выпирающих благодаря худобе лучевых костей, стараясь не притрагиваться вовсе — будто от пальцев у светлого сломаются кости. Но, кажется, Ваня попусту не в силах совладать с подобным искушением, аккуратно двигается дальше, к самой кисти, к пальцам, в груди вдавливается, когда кончиками парень проскальзывает между фаланг, надавливая на кожу и как обжигаясь — но не переставая касаться. Даня рефлекторно сжимает ладонь, но получается скорее согнуть пальцы, нежели сформировать твёрдый кулак, он и отвлекается только благодаря этому, благодаря препятствию в виде Вани. Как извиняясь, младший начинает слабо забирать пальцы, как малой машинально дёргает рукой, дабы оставить фаланги темноволосого, перемешанными со своими — Иван рвано выдыхает. Кончики отчего-то холодеют, при этом немного подрагивая, и старший целиком отлипает от сериала, переставая реагировать на яркость и диалоги актёров. Они оба смотрят на сплетённые кисти, как на то, что не способны контролировать, но при этом оторваться или вовсе разорвать процесс ни у первого, ни у второго смелости не хватит. Заяц слышит, как изменяется дыхание плотоядного от любого иного преткновения старшего — скользнул он мизинцем по коже брюнета или дотронулся указательным до ладони, не важно, у Иванова словно лёгкие прошибает. Названный заморожен и заворожён, не осознавая, что мутит его больше: прикосновения к Дане или прикосновения Дани.       Старший слабо касается указательным и средним подушек, ползя от фаланг к кончикам, от безымянного к большому, после надавливая на промежутки между, чтобы снова связать руки. Это напоминает игру и пытку, потому как кажется таким запретным и крайне сложным, причины, почему они это делают и почему не останавливаются, и почему не делали раньше…       Малой вздрагивает, когда вдруг звонкий мужской голос начинает зазывать смотрящих на очередной сайт со ставками, который попусту высасывает из дебилов деньги; Ваня крепче сжимает руку, чтобы не контакт не остановился. Старший успевает отвернуться к источнику шума, отвлекаясь, но не покидая брата, когда ритмичная мелодия и диктор наконец замолкают, парень выдыхает, чувствуя тёплый воздух затылком — брюнет прилёг ближе к его шее, полагая, что лучше заснуть, держа в руке его, нежели не притрагиваться вовсе.       Даня знает, шатен старается, причём прикладывая не мало усилий, потому что сдерживается и боится покалечить, навредить так, как оступился в прошлый раз, и младший упорствует своей натуре, наверное, со знакомства светловолосого с Александром, просто не всегда получалось. Парень оборачивается к садисту, их кисти оказывают между ними на уровне солнышка Иванова, названный смотрит на них, как на единственную надежду к спасению. Обратиться к садисту просто так есть опасность, потому что старший не знает наверняка, что губит парня напротив быстрее — голод, чувства, вожделение, но не обратиться это потерянная возможность воспользоваться слабостью зверя и создания защитного ментального бартера для себя: — Ты боишься кошмара? — первое, что пришло на ум.       Младший проскальзывает большим по фалангам указательного зайчика, переводит острый взгляд на светлого, отчего тот незаметно вздрагивает, поскольку видит жажду крови в малахитовых глазах. — Что он почти сбылся, — голос размеренный, мягкий. — А чего боишься ты?       «Тебя».       Не сказать, что это животное чувство страха, скорее опасения на грани выживания — все равно что оказаться в дикой природе, вот какие сладкие ягодки, помогут мне выжить, спустя полчаса ты умираешь в траве оттого, что ягоды оказались ядовиты. Классная собачка, защитит меня, но собака приводит тебя в стаю, и все ее члены хотят мяса, которое так любезно пожаловало к столу. Я залезу повыше на дерево от хищников и змей, но ветер сбивает тебя с ветви, и ты ломаешь кости и становишься завтраком падальщиков. Нельзя доверять даже тогда, когда лес не шумит и солнце освещает путь, нельзя расслабляться: — Меня, верно? — усмехаясь, отворачивается, — я понимаю, заяц, есть причины.       Шатен улыбается, почти смеётся, закрывая глаза и продолжая скалится, вытягивает шею, отклонив назад голову, отчего кожа изящно натягивается, обнажив мышцы и особенно изящно выглядит выступающий кадык. — Я не боюсь тебя, — смело и тихо проговаривает Иванов, — я, не боюсь, тебя.       И это кажется правдой, по крайней мере, Даня верит в собственные слова, потому как слышит в смехе брата его боль, неважно, знает он причину или нет, первым делом ты стремишься помочь раненному человеку, и только после расспрашивать как так произошло, что кругом кровью можно стены красить.       Ваня поворачивается с теми же вытянутыми зрачками, что малой видит отражение света от города в глазах брюнета, отчего они кажется ярко-изумрудными, но действительно, если бы раньше он спрыгнул с кровати и убежал искать место для пряток на выживание, сейчас ничего, держит зрительный контакт и не вздрагивает, только когда: зверь приближается, слишком, что Иванов автоматически дёргается, смотря вниз, на рот собеседника, ибо садист выдыхает ему в губы. — Честно, не боишься? Я ведь не обижу, — ну и как теперь его бояться?       Сколько бы не рычал, малой способен слышать нотки отчаяния и сожаления, Ваня признает, что не откажется от прошлого, даже если была бы машина времени и можно было изменить все его поступки, но также, самое важное, скрыто, но он просит прощения за содеянное. — Я знаю, — отвечая в чужие губы, — Вань, сказал же, не боюсь.       Застаёт парня врасплох, ибо названный молчит какое-то время, смотря то на рот старшего, то в глаза, отливающие металлом. Темноволосый дышит так, словно нос забит, не сопит, больше похоже на то, что ему придавило грудину и солнечное сплетение. Дане приходится крепче сдавить пальцы брата, дабы тот обратил на кисти внимание, и только после вернулся в диалог. — Перестань издеваться, — не сказать, что именно этим Даня занимается.       Последний получает томный выдох в губы, чуть ли не беря воздух из чужого рта, понимая, что в этом большом помещении, которое тяжело комнатой назвать из-за размеров, с высокими потолками и панорамными окнами, несмотря на весь размер и шарм, преобладает запах перетёртой мяты, что стены пропитываются растением, сдерживаться-то — сдерживается, но теперь малой буквально ощущает, насколько тяжело даётся Ване дышать. — Поехали со мной, — вдруг принимает сидячее положение, — мне нужно показать тебе одно место. Пожалуйста.       Даня всматривается недоверчиво, поначалу, но после кивает.       Машина привозит их на улицу частных домов, к одному из них на конце, и Даня пугается, что это очередная собственность брата, пока тот не залезает на машину, чтобы перелезть ограду и открыть старшему дверь. Это двухэтажный дом, относительно скромный, но прилегающая к нему территория чисто выбрита и вовсе не скромна по размерам. — Они как студенты, приезжают в Россию только на сессию, на новый год и начало лета, — Даня щурится, следуя за младший, — я часто приходил сюда после самых тяжёлых тренировок с Мишей. — Но зачем? Ты мог прийти к себе или семье домой?       Брюнет ухмыляется, подняв бровь, сомневаясь, что умный мальчик будет способен выдать глупое для его разума предположение. — В том состоянии, поверь, ты бы не хотел меня увидеть. А квартира появилась у меня не сразу, — открывая черную дверь.       Ну да, нахуй запирать ее на даче или загородном участке, богачи по домам друг друга не лазают, кроме Вани, очевидно. Они поднимаются на второй этаж, после названный указывает зайцу проход на крышу, а сам исчезает в спальне, видимо. Крыша ровная, дорогая, звезды видно, тут его толкает плюшевый медведь — младший раскладывает тройку одеял на поверхности, после постучав ладонью в пригласительном жесте. Даня вздыхает, но, разумеется, соглашается.       Ваня касается его кисти, отчего он вздрагивает, плавно скользя фалангами внутрь ладони: и их пальцы переплетаются, обжигая друг друга, никто из парней не понимает, у кого сейчас температура выше, и, возможно, они подожгут крышу дома, если из руки будут лежать вот так — создавая пламя, кипяток, лаву. — Ты часто так делал. О чем мечтал?       Шатен хихикает. — Об этом. Мёрзнуть, смотреть на звёзды и касаться тебя. Раньше холод отвлекал от боли.       Даня осмотрел профиль брата, щурясь, после обращаясь обратно к тёмному небу над ними. Владельцы не сглупили, выбрав это место, и младший не сглупил, потому что холод правда собачий, но эффект на сознание от привлекательности ночного неба не оспорим. — Красиво. Ты романтик, — малой усмехнулся, — вот бы не подумал.       Ваня подмигнул ему в привычной манере, прикусив нижнюю и возвращаясь к небосводу. Старший смотрит на звёзды, уже покраснев ушами и носом от наступающего зимнего холода, но он не жалуется, ибо тепло поступает от другого человека, проводя как вольты электричества по проводам. Кажется, что это самое интимное, что они сейчас делают, несмотря на их поцелуи, секс, ненависть и неприязнь, боль и слезы, влюблённость, симпатию, заботу и счастье, именно это касание соединяется их души напрямую. — Не хочу до конца, — пар валит из сухих губ, — хочу до конца времён. До конца Вселенной, — и она улыбается парням, потому что мать Вселенная бесконечна.       Ваня усмехается, так искренне и по-детски, что Иванов точно понимает, несмотря на его взросление и приобретённые с этим качества, он бы не полюбил младшего, если бы не его характер, его прежние черты и эмоции — которые он позволяет видеть только Дане. И эта усмешка даёт светлому полное понимание — придурок уже давно под кожей, под рёбрами, давно родной. — А разве, так и не планировалось? — поначалу улыбаясь, поворачивает голову к собеседнику, отчего пряди падают на одеяла под. — Заяц и зверь. Навсегда, — по боли в тоне старший понял, что брат именно спрашивает.       Малой поворачивается на бок, тыкая парня в щеку: — Навсегда. И до конца. Обещаю, — и Ваня выдыхает, крепче сжимая чужие пальцы, потому что Даня пообещал.       А светловолосые заумные мальчики всегда выполняют свои обещания. Выполняют их до конца.

Loading… ███████[][][]

      Что думаем? После того, как они вернулись в апартаменты, Иванова, разумеется, накрыла сонливость как после трех полных рабочих смен. Даня даже сопротивляться не стал, потому как сам хотел спать, к тому же, если он и проснётся, то будет тихо сидеть в телефоне или читать, давая любовнику выспаться, классный план. — Дам тебе свой, пароля нет, — отдавая в пальцы лопату. Мальчик ухмыльнулся в щеку: — Переписки почистил? — Ха-ха. Во-первых, ты вряд ли заинтересуешься и частью того, что мы обсуждаем. Во-вторых, у меня не один телефон.       Даня показывает ему язык.       Он мешкается некоторое время, прежде чем выдыхает и снова поднимает глаза на приёмного брата или будущего мужа, уже не ясно. — Нет, Вань, не хочу залезать в приватность, — щурясь, как от яркого солнечного света, — не надо, наверное. — Заяц, у меня нет от тебя «приватности», угомонись. — названный поднимает щенячьи глаза.       Невинный верит не столько в чистокровное от младшего, сколько в его одержимость, потому слабо сдавливает телефон пальцами и вдыхает, тыкаясь лбом в грудину парня, выдыхая после, пока тёплые пальцы не скользнут вдоль золотых прядей, больше лаская душу, нежели кожу головы. Даня, впервые за долгое время, может выдохнуть, не ожидая удара между рёбрами или переломанных костей, неожиданных нападений или принуждения, прикрывая глаза. По виску проезжаются колючей щетиной, не до боли, но ощутимой, чтобы вызвать улыбку в щеку, и едва контролируемое желание укусить. Ваню можно смело называть гризли, потому как он практически заваливает (укладывает) мальчика на кровать, в пучину мягких белых одеял и кучу подушек, включая морковную, после падая на него сам.       Отсыпаться, так отсыпаться по полной.       У младшего, за (не буду называть чёткое количество часов, проведённое в постели) то множество часов, проведённых в кровати, малой выясняет, просто шикарные кудряшки без завивания, мягкие и пропитанные шампунем с шоколадом и миндалём, в основном твёрдое тело и полное нежелание выпускать старшего из своих рук. А ещё, Ваня красивый. Больше отдающая в маскулинность, (хотя и у Дани внешность более острая и выступающая деталями (скулы и подбородок), нежели склоняющая в сторону сладости и смазливости) с резкой линией нижней челюсти, прямым носом и восточным разрезом глаз — не азиатским, а миндалевидным и равномерным. Слишком много миндаля, но, ладно. Несмотря на то, что он и раньше не был сухим или низким, и, если всматриваться достаточно долго, может показаться, что не изменился, эта приобретенная жестокость во внешности, нельзя сказать, что не пошла плюсом к привлекательности или минимально негативно повлияла на него. Даня вдыхает, проворачивая любимую вещь, залезает под челюсть парня, укрывая глаза от возможного солнца. Дыхание младшего становится равномернее после произведённой хитрости зайца.

Loading… █████████[]

      Даня в очередной раз поворачивается к любовнику, который сладко дремлет на подушке, не с улыбкой Чеширского Кота, но с намёком на явное наслаждение от полноценного сна без кошмаров и с зайцем под боком. Последний ёрзает, смотря на грудь брата: пора с данной активностью завязывать, Ваня как-то спалил его на регулярном, да нет, какие ещё регулярные обзоры его груди, малой тупо пялился на тело темноволосого. Старший дотронулся до переносчицы, стараясь контролировать последние позывы пубертатного периода, дрочить на человека, пока он спит, какой жанр порно мы ещё не попробовали? Даня хочет было отвернуться, как вспоминает тему, которая, благо или не благо, порно вовсе не касается — зверь как-то показал мальчику порез от Душегуба, интересно, сколько всего шрамов от названного? Иванов касается груди белыми пальцами, мягко проводя по темной ткани, но он не лапает в восхищении или возбуждении, скорее успокаивает парня, как будто тот в слезах или ранах. Его осторожные прикосновения едва поднимают футболку, тут же сталкиваясь с тем, что было в его воображении — старый шрам, заживший, но розово-белый, корки нет, хотя по краям и сердцевине вполне ясно, что получил его брат не так давно, (хотелось бы, чтобы вообще не получал). Может, в этом они и были похожи до чёртиков: Ваня не вытерпел бы на супруге следов от других людей, у Дани шрамы от других заставляли чувствовать себя некомфортно, хотелось купить маркер телесного цвета и закрасить каждый, и делать так иной раз после того, как темноволосый сходит в душ. Малой поднимает ткань выше, скользя по кубикам, пока чисто, даже не солнышке, грудине, дальше мальчик смотреть не стал — вечерняя темнота и томный свет позволили бы ему увидеть крупные шрамы, но рассмотреть их более детально или найти новые мелкие есть портить зрение.       Ваня мяукнул, залезая рукой под подушку, укладываясь на бицепс*, когда заяц незапланированно царапнул его где-то посередине глубокой линии пресса, малой в судороге вдохнул. До него только сейчас дошло, что он тут за бесплатно полапал другого человека, пока тот так сладко и невинно спит. Но спит же? Даня проплавил указательным надутую вену на низу живота, замечая вторую примерно такого же размера, только чуть более «уклончивого» положения: у Джека похожие, только, опять же, иное расположение под кожей. Докатились, называется, думать как у одного садиста лежат вены на лобке (трогать их), так и мысленно сравнивать с другим садистом: малой аж встрепенулся, встречая клыкастую ухмылку и смотря на фаланги мальчика. Сука специально ручку под голову положил, дабы иметь более выгодный обзор, пока следил за активностью старшего, да ещё и кайфовал с этого: — Теоретический интерес! Я просто проверял наличие, — уткнулся в шею брата платиновыми глазами, — новых шрамов. — М-м, — довольства как у кота в молочно-мясном отделе.       Зверь потянулся, запрокинув голову вверх, отчего шея изящно вытянулась и кадык дёрнулся в глотке, невинный вспомнил, что есть понятие «шкафа» о такой фигуре, хотя, вероятно, Ваня не настолько огромен и накачен, чтобы напоминать названный объект мебели, но по надутым венам и твёрдости мышц, не напрягая их, брюнета можно было ошибочно назвать «gym-rat»* (спортзальная, но…) — оскорбительный термин в английском для качков, которые, якобы, не покидают зал. После растяжки Ваня потянулся к малому, поцеловать целомудренно, но скользнул языком по губам, тут же отстраняясь с видом, словно его оскорбили: — Опять шоколадом поужинал, — имеется ввиду, горячим. — А ты мятными сигаретами, — стараясь не передразнивать. Плохо стараясь. — Если я не хочу есть. — Заяц, ты не можешь питаться раз в день тремя фруктами, литром воды и кружкой какао, — его тон изменился до холодно-серьёзного как только он услышал ответ любовника, хотя пальцы правой аккуратно скользят по его бедру. — Я не говорю тебе забивать себя до тошноты, но не голодай, слышишь?       Названный едва не закатывает глаза от ворчания собеседника, он не голодает, просто не нуждается в большом (то есть обычном количестве еды для любого другого обычного человека) количестве еды, чтобы чувствовать себя вполне сносно и делать свои дела, не теряя сознания и не хватаясь за стены в поисках точки опоры. — Ты меня услышал? — так и хочет язык ему показать. — Да, Ваня. — Умница. Может мне стоит обмазать свою грудь десертом, чтобы ты набрал пару лишних грамм? — ухмыльнулся. До малого поначалу анекдот не доходит.       Но когда доходит, спустя секунд пять, он взлетает в сидячее положение, краснея как спелая помидорка-черри, скулы, ушки и шея, с такой ненавистью, но и «попался» в серых глазах, что младший заливается смехом, тыкаясь лицом в подушку. — Я же объяснил тебе, что проверил есть ли новые шрамы! Я не, я не, — да-да, так, ага, угу, да, — я не домогался!       Ваня ещё громче заливается, почти до хрипоты, Даня сдерживает улыбку, сжимая губы и наблюдая, как кадык парня дёргается от радости, хотя алая мимика мальчика не спешит сползать с его милого лица и тонкой шеи. — Верю, заяц, верю. Увидимся в суде, — снова хихикает, протягивая руки к названному.       Малой моментально пыхтит и на фразу, и на действия, когда его усаживают на крепкие бедра, он выгибается как кошка, упираясь руками в плечи и чуть ли не отталкиваясь от садиста, которому Даня правда по силе как кот, удержать много сил не требуется. Главное, чтобы не поцарапал. — Так, отпусти, куда грабли распустил? — почти врезается лицом в локоны, ощутив приятный запах кондиционера.       Ваня тыкается носом, втягивая воздух с места соединения шеи и ключиц, обнимая талию, как дети обнимают свои игрушки перед сном, после вбирая кожу губами до боли, засоса не останется, только крапинки от подобной манипуляции. — То есть, мне нельзя, но пока я считаю пушистых овечек в своих снах, тебе можно тискать меня, как вздумается? — малой фыркает: — Я не «тискал», — здесь младший его передразнивает, хмуря брови и надувая губы, наигранно соглашаясь с его репликой. — Вань, честно, я тебя, -… — Успокойся, малыш, я же шучу. — вот как светлый теряется, иногда застывая на груди садиста, так тот как накуривается с запаха мужа, забывая как два слова связать; прикрывает глаза, снова качнувшись к шее зайки, — я принадлежу тебе, — осторожно выпуская из рук на постель (неохотно, но для комфорта его мальчика), — так что можешь проверять мои шрамы и вены, — спалил за последним действием, — сколько душе угодно.       Даня, кажется, планировал что-то сказать, но после таких слов, которыми на ветер не бросаются, хотя брюнет ими вообще не бросается, нечто между пятым и шестым рёбрами больно-приятно ойкает. Младший несколько секунд всматривается в собеседника, как в картину, что вешают в спальне над головой или в кабинете за спиной, просто наслаждаясь его привлекательностью, затем наклоняет голову и лыбится, не могу сказать улыбается, лыбится и плюхается обратно на подушки. То, что Иванов способен в одном флаконе смешать чистую истину и слова, от которых хоть стой, хоть падай, заяц знал это чуть ли не с их знакомства, но приспособиться не может до сих пор. — Вань, скажи, — тот снова промурчал в знак того, что внимает, — а какие у тебя сексуальные предпочтения?       Старший говорит это спокойно, но твёрдо, смотря в проход и не испытывая сейчас особого смущения, снова теоретический интерес, который высокий интеллект не сможет утолить, пока не получит ответы и информацию. А также тактика шатена «сказать так, что хоть стой, хоть падай», не одному же ему веселиться?       Садист, уже зная избранника и его опыт, также зная, что если в моменте упустить или спутать его интерес, что является искренним, легко поворачивает малахит к нему и аналогично расслабленно отвечает — любой, даже самый тонкий намёк на усмешку отпугнёт зайку обратно в лес как звук выстрела. — До тебя, я спал в большинстве своём с девушками, но несколько раз и с парнями, сначала — для опыта, после, если парень мне более-менее нравился. — спокойствие в его голосе не может не гипнотизировать слушателя. — Я считал себя бисексуалом, больше повёрнутым к парням, но мне мало кто нравился. — А сейчас? — Даня следит за его губами с того момента, как они начали воспроизводить звук. Проход оказался не таким интересным, как опыт брюнета и его открытия касательно секса и ориентации. — Я же тебе говорил. Меня после тебя никто не интересовал, — здесь плотоядный поднимается с кровати, — сейчас вернусь.       Его нет около минуты, Даня видит, как он доходит до кухни, после поворачивая в сторону склада, сделано на американский манер: иметь небольшой продуктовый магазин рядом с кухней. После любовник возвращается с той же нахальной улыбкой, не сводя глаз с старшего, тот поворачивает голову на другой бок, осматривая фигуру — малому футболка чуть велика для удобного сна, у брюнета же она почти в обтяжку, они с Джеком как договорились, еще и белая. Хотя, если есть что показать, то чем бы дитя не баловалось. — С твоей нимфоманией ты не мог столько воздерживаться, — наблюдает за тем, как садист раскидистой походкой приближается к ложе, после падая, отчего малыш единожды качается, как от сильной волны.       Ваня скользит правой под подушку (Данину подушку), только после поворачиваясь, улыбки не снимая — ему очень льстит времяпровождение с супругом, Миша там наверное уже кипятком ходит от столь долго длящегося отпуска коллеги. — Я и не воздерживался. Мы спали, — как будто это мимо зайца прошло: — Нет, Вань, мы не спали. Ты меня изнасиловал, — снова отворачиваясь в сторону прохода, — и главное, — едва усмехаясь, но звучит так, словно чуть поперхнулся воздухом, — это звучит для меня как факт, а не обвинение. По здравости, — повернувшись к слушателю, — я должен тебя презирать, но мне. Мне как будто бы похуй.       Здесь, наверное, даже без наречия сравнения. Они столько пережили, столько событий и диалогов, что названный инцидент кажется отголоском прошлой жизни. Ване это вину не облегчает, разумеется, но ответить на вопрос, откупился ли он своей любовью, заяц пока не может, и может, не хочет отвечать в целом. Названный аккуратно ложится рядом, ощутив дежавю, смотря за полосками заката на потолке. — А предпочтения? — тему сменил по схеме «хоть стой, хоть падай».       Младший мурчит на подушке, медленно открывая и закрывая глаза, говорит, как будто сквозь сон, на самом деле он тупо на лютом кайфе: мальчик расспрашивает его об интимных отношениях, краснея и вздыхая — но сейчас садист имеет возможность прикоснуться к нему, а не облизываться и скрипеть зубами от недоступности. Тонкие пальцы повторяют манипуляцию, едва касаясь кожи бедра и хлопка шорт. — Ты спрашиваешь о том, что мне нравится в сексе? — без усмешки, но самодовольно. Даня посмотрел на него щенячьими глазами. Согласие. — И как ты понял, — важно, дабы указал.       Ради теоретического, научного интереса. — Ну, я доминант и садист, мне нравится контролировать партнёра и «вести», туда же кинк на похвалу, за послушание, — малой проверяет адамово яблоко собеседника, едва поворачиваясь. — Также садизм, в крупной степени, ты заметил, — ментально целуя. — Ты хочешь причинить мне боль, — невинность в голосе до предела.       Вся шутка в том, что Иванов делает это неосознанно, оттого безгрешно. Он правда не знает много и большую часть информации о сексе и чувствах получил от сводного брата, даже не от компьютера. Желудок шатена сдавливает от приятных медуз возбуждения. — Нет, заяц, не тот сектор садизма, — его пальцы скользят по бедру вверх, к талии, крайне неторопливо, не вспугнуть, — к примеру, эджинг и бридинг*, — уже видя вопросы, — первое, это контроль оргазма. Не позволять кончить, когда ты на пике, и удерживать тебя на нем, — малой выдохнул. — Второе, — коснувшись кончиками пресса мальчика, — если бы я заполнил твой живот спермой. Не острая боль, но, — Даня ощутил горячий воздух на ключице, — мне бы польстило.       Кисть по-прежнему мягко проскальзывает обратно на талию, большим садист осторожно гладит ткань футболки, чтобы незаметно приподнять ее, коснуться кожи и не напугать малыша, ювелирная работа. — Также игрушки, связывание, пробки, приятная тема, — Даня не фокусируется о каких именно игрушках сейчас рассказывает, прикрывая глаза на несколько секунд, пока пальцы брата поднимаются к груди, другой он придерживает мальчика за талию, как удерживая оттого, чтобы тот не дёрнулся. — Плевки мне нравятся, но я не до конца помню, почему такой кинк имеется.       Ваня сейчас концентрируется полностью на пальцах, хотя, видя реакцию, он постепенно возвращается к эмоциям и наслаждению, нежели жёсткому контролю собственных движений: ему удалось поднять хлопок до груди парня, теперь чуть выше, поглаживая ладонями. Ему льстит, как мозоли ладони касаются кожи и у его чувствительного мальчика вздрагивают веки, а зрачок почти плавится до предела, как и температура тела. — Проб-пки? — белые пальцы укладываются на белые плечи (цвет ткани футболки брюнета), — разве это не слишком, — младший царапает зубами его подбородок, — больно? — Почему это должно быть больно, заяц? Это довольно ласковые изделия, — наконец-то, дессерт.       Шея. — Но шампанское открывается с силой, как это может быть не больно?       Плотоядный смеётся в плечо мальчика, крепче сжимая его объятиях, вот кто-кто, но малой в таких моментах умеет выдать, за будущее Ваня переживать не планирует — он всему ему научит (покажет и включит практику). — Нет, заяц, это разные пробки. Они помогают партнёру оставаться растянутым, и не выпускают сперму, — бридинг, — но не закупоривают человека до боли. Дань, садист в сексе — это не всегда инквизитор с пытками, — «не всегда» — потому что ебнутые люди тоже есть.       Приятного аппетита, младший мысленно проговаривает, поднимая футболку мальчика до горла, слабо впиваясь в пространство посередине груди, на что любовник ойкает, но, прежде чем возразит, Ваня сильнее прикусывает его за вокруг ареола, намереваясь оставить след, минимум на одном, максимум — Даня будет в крапинку, если брюнет захочет воплотить весь «максимум» по его сливочной коже в реальность. Садист давит большим на внутреннюю косую, не до синяка, но дабы малой не вырывался так сильно, ибо стоит младшему повторно укусить любовника, как тот выгибается, почти дотянувшись до предела постели. — То, что я спросил тебя об этом, не значит, что я хочу попробовать.       Шатен согласно\покорно угукает, подобравшись к другому соску, в этот раз не кусая, буквально вылизывая, ему слишком льстит реакция, чтобы позволить старшему вырываться и остановить мизумоно*. Он прямо вылизывает дорожку, вылизывает грудь и солнечное сплетение супруга, которого коробит в положительном значении обозначенного термина; целует мышцы, цепляясь за шнурок шорт, справляясь с ним быстро, заяц выгибает позвоночник до боли, пока его повторно кусают в уже дважды прокушенное место — Ваня почему-то не признался в том, что оставление следов как грозный собственник является частью его садистической натуры. — Да? Мне кажется, ты очень голодный, — после вбирая до основания, на что старший вскрикивает, после шипит.       Он также быстро выпускает парня из ротовой полости, мажет языком до головки, лизнув уздечку, пока рано для того, чтобы невинный тёк, нужно было дразнить его дольше, но здесь уже волчара не выдержит. — Всё хорошо, Дань, — целуя прямые мышцы пресса, трясь подбородком об головку, побеспокоился заранее (утром) о том, дабы не поцарапать чувствительную плоть щетиной. — Просто позволь мне позаботится о тебе.       Названный хрипло хнычет, впившись пальцами в крепкий плечи так, словно старается отдалить Иванова от себя, хотя ему элементарно нужна точка опоры, возможность держаться за что-то, пока тело предательски вздрагивает и трясётся. Он едва наклоняет подбородок вниз, после вверх, не маша им как в такт музыке, если бы это был обычный диалог, никто бы и не заметил, потому как движение настолько незримое и лёгкое, что посчиталось бы просто движением, а не жестом согласия. Ваня ухмыляется, беря правую руку мальчика и целуя в ладонь, после положив себе на кудри, когда проглатывает парня: заяц мяукает, потому что чувствует горячие гланды и язык венами. И не только венами. Младший втягивает щеки, усиливая эффект глотания, малой до побеления сжимает чужие пряди, не заботясь об уколах боли на голове брата, сам отворачивается в подушку и шипит. Как бы самому слюну не пустить, хотя можно на этот счёт не волноваться, Ваня поделится.       Его пробирает холодом, когда последний поднимается, кусая в четвёртый раз, малыш ругается, чувствуя столько же крови на правой стороне груди, сколько в области паха, укус начинает покалывать и пульсировать, садист пускает пальцы по спине мальчика, задирая футболку, чтобы она, следовательно, не падала вниз спереди и не мешала ему, затем сжимает медные пряди, впиваясь в кадык невинного и также проглатывая его, как вишенку на торте: он скользит бедром меж ногами любовника, заставляя его чуть развести их, что проехаться внешней частью по стволу и придавить его к животу мальчика, который начинает плавиться в действительности. Шатен отстраняется телом, сжав сильнее пальцы на затылке, дабы заяц приоткрыл рот в вдохе, ловя момент для того, чтобы лизнуть его нёбо и верхнюю челюсть, также осторожно спуская шорты с супруга. Младший обнимает его, притягивая (на самом деле, он ходил за смазкой во время их диалога и корыстно подсунул ее под подушку, а путём объятий передаёт ее из левой руки в правую), после наклоняется к шее и впивается в яремную вену, начиная прокусывать себе путь до сустава, выдавливая лубрикант на пальцы, слышит, как малой измученно выдыхает ему в шею: но шатен планировал позволять ему кончить себе в рот, на этот раз.       Стоит указательному скользнуть внутрь, как старший выпутывается от лица любовника, вытягиваясь вверх и снова начиная упираться ладонями в грудь, как будто ему позволять убежать. — Заяц, опустись, — намеренно не вдавливает фалангу обратно, чтобы названный сделал это сам. Тот несколько секунд игнорирует наказ хищника, смотря расфокусированными глазами сквозь последнего. — Хочешь меня позлить?       Малой кратко кивает, как отнекивается от заданного вопроса, находя новую точку опоры в раздутых зрачках и потемневшем малахите, опуская и игнорируя напряжённость мышц касательно вторжения — смазка является нежно-выгодным союзником. Садист не предупреждает или пережидает подготовленность зайца, добавляет средний, разрезая его, ножницы пальцами для более удобной и быстрой растяжки. Даня снова дёргается в побеге, когда младший сгибает фаланги внутри: — Ха-а, вот так, не сбегай, — опора, помнить где и кто точка опоры, — умница, — похвала, потому как заяц не делает попыток подняться или отстраниться, чуть вздрагивает бёдрами, едва разводя их. — Ты же не станешь, меня злить, верно? — Ваня слабо качает головой, любовник отзеркаливает, — не будешь непослушным, чтобы мне не пришлось хлестать тебя?       По зрачкам вполне ясно, что потребность в ласке (оргазме) и касаниях, точнее их продолжении, что светлый наполовину осознает свои действия, готов принять все, что садист даст ему; Даня повторно качает подбородком, отказываясь от вопроса, когда большой левой падает на уголок его губ. Невинный так сминает футболку плотоядного, что утюг потребуется несколько раз, русак покорно открывает губы, впуская палец и отражая брата, втягивая щеки, вызывая у последнего оскал. Он давит на простату, приоткрывая большим рот (надавить на нижнюю челюсть), пуская слюну на его язык, ухмыляется: — Хороший, жадный мальчик, — не наказывает, хвалит за голод, грубее вдавливая пальцы.       Он выскальзывает изо рта, переместив кисть на шею, куда и взгляд, сминая кожу, но без асфиксии, пуская язык внутрь, на что Даня мычит, не отдаляется. Но затем он резко отодвигает голову назад, ощутив, как по солнцу ударил импульс, после ещё один: заяц прерывисто мяукнул, не до конца осознавая, что подходит к черте. Брюнет опускается к его груди с хищно-довольными глазами, снова вбирая кожу и не позволяя себе опустить спектр эмоций, которые демонстрирует любовник при приближении оргазма. Наклоняет голову, в то время как старший запрокидывает ее до хруста, закатывает глаза и стонет: блять, он так стонет, что это становится опасным для темноволосого — дабы слышать эту композицию, он готов доводить его часами — смесь мычания, шипения и скулежа, его имя и сжатые пальцы, прикрытые глаза, влага и почти слезы, Ваня выдыхает, чувствуя, как сам пульсирует от жажды. Семя идёт плавно, пачкая живот мальчика — разумеется, ведь не та стимуляция и количество воздержания, брюнет улыбается, опаливая кожу солнышка* горячим дыханием, грубее толкаясь тремя пальцами, которые тело мальчика втягивает.       Мажет языком, вбирая немного и глотая, после целуя и хваля супруга за выдержку. Он осторожно вынимает фаланги, ноги старшего дёргаются оттого, как садист покидает тело юноши, поднимаясь — поправляя штаны от боли, забирая морковку и поворачивая Иванова так, чтобы лёг низом живота на подушку. Пока Ваня возится (а Ваня будет возиться, как хороший мальчик, если хочет, чтобы его возлюбленный получал исключительно удовольствие), даёт парню более-менее прийти в себя, снимая с него футболку, брюнет не может позволить какой-либо тряпке укрывать малейшую часть зайца, когда он трахает его. Малой трётся грудью и мычит, чувствуя, как горит укус, но это слабо отвлекает его: — Так вот зачем эта подушка, — получив поцелуй в плечо.       Брюнет улыбается, сажаясь сверху и разводя бедра старшего, наклоняясь к позвонкам и целуя, Даня сопит. — У меня был выбор между подушкой-морковью и вибратором-морковью, — заяц фокусируется на левой руке и венах на предплечье, которая упирается в одеяло. — Ни за что, — младший усмехается от протеста парня. — В этом мы солидарны, — снимая с себя почти мокрую футболку и откидывая ее с кровати. — Мне тоже больше симпатизирует вибро-пробка, — говорит в золото головы, — позволит мне пытать тебя. К тому же, в виде пушистого заячьего хвоста не столь сложно найти. — Ни за что.       У садиста начинают побаливать щеки от постоянной ухмылки, он прикусывает завиток ушка, пока Даня кратко мычит и дёргает бёдрами, ударившись о пах брата, после замирая, в следующий раз плотоядный постарается потянуть этот момент, но сейчас ему физически тяжело продолжать играться. Он нажимает на спину парня, вдавливая его в матрас, потому что помнит о его любви к побегам, после медленно вдавливаясь сам — малой, естественно, дёргается, рвано выдыхая и скуля, после машинально приподнимая зад, дабы облегчить ощущения от размера. Шатен единожды двинул бёдрами, на что получил скулящую сладкую просьбу: — Ха-х, подожди, пожа-луйста, — тонкие горячие пальцы коснулись внешней стороны бедра любовника, — т-ты. Ты очень пульси-ируешь и гор-ячий, — после ахая, потому как садист не смог сдержать толчка. Не резкого, на том спасибо. — В следующий р-аз мне следует завязать твой ро-т, — тот злобно оглядывается, но Ваня мешает его насторожённость и агрессивность полуприкрытыми полу-толчками, — твои слова пыта-ют меня, заяц.       Или вынуждают спускать в штаны. Ваня начинает двигаться чуть интенсивнее, хотя продолжает сдерживаться, игнорируя даже фактор смазки, выходя до головки и плавно погружаясь обратно, чувствуя, как мята пропитывает кленовый пломбир, вылизывая удовлетворение младшего. Находит медленный секс ещё более привлекательным (любой вид секса со старшим), потому как чувствует, как Данины кости таза чуть ломит от движений садиста, когда он толкается грубее. Невинный в один момент так сильно сжимается, что зверь рычит и глаза закатывает, замирая на парочку мгновений, в то время как светлый поджимает руки к груди и шипит в одеяло, пока ему над ушком не прилетает сладкое: — Даже и не надейся, — выходя, дабы сменить позицию в спун.       Дело в том, что малой начинает неосознанно тереться бёдрами об парня позади, в свою очередь, машинально ища трения либо задевания простаты; если заяц кончит слишком быстро, Ваня точно не наестся. Он приподнимает ногу мальчика, входя, на что тот так мило ойкает и так сладко скулит, что брюнету требуется два вдоха и одно томное моргание, дабы угомонить медуз в желудке, хотя бы ненамного. Младший шипит в тонкую шею, делая темп жёстче, не до шлепков, скорее водя полностью и давя, после: свободной кистью он давит на низ живота, буквально на себя, только через кожу супруга. Несколько новых красных овалов появляются на молоке шеи, каждый дальше друг от друга и главное — от яремной вены, на соединении плеча и шеи, после и само плечо, пока шатен сдавливает двумя пальцами грудь, малой запрокидывает голову и мычит, почти ударившись золотом о лицо садиста. Последний нарочно замедляет движение, плавно, после вовсе перейдя на едва ощутимое покачивание, а все ради подтверждения теории, которую он ощутил — его мальчик сам насаживается, стараясь ударить себя его членом по простате. Это сносит крышу. «Это» — заяц ищет удовольствие с ним. В нём. — Черт, знаешь, — шипя, не двигаясь и тупо наслаждаясь, — каждый раз, трахая тебя, у меня в голове появ-ляется ещё десять сценариев для секса, — выдох\стон, — но если ты захочешь одну позу до конца жизни, я не буду против.       Целомудренный поцелуй в щеку, когда младший входит до конца: у брата на пару секунд косятся возведённые вверх глаза, брюнет усмехается, после опускаясь к плечу. Его руки переплетаются на желудке старшего в объятиях, прижимая позвоночник к своему прессу и задав жёсткий быстрый ритм, от которого сам рычит — он бы извинился, но занят слишком, и ему слишком нравится. Шатен закрывает глаза, прижавшись губами к крылу и вслушиваясь в хриплое мяуканье невинного, который также вцепляется в его предплечья на своём животе. — Ваня, — вытягивает, — пожалуйста.       И Ваню ломает. Потому что красный и мокрый мальчик в его руках владеет и его сердцем, и душой, и всем чем только пожелает владеть, его возлюбленный будет владеть. Он делает еще несколько мощных толчков и кончает, не столько оттого, как заяц сжимает его, а сколько от задыхающихся звуков и полу-криков, изводя желудок брюнета от возбуждения.       Он не испытывал бабочек (называю их медузами, потому что какие нахуй бабочки?) класса с восьмого, когда впервые поцеловал мальчика, а после этого девочку (трио сорвалось из-за того, что она хотела только Ваню, а парень слишком быстр кончил в штаны (он кончил пока Ваня целовался с девочкой, сжимая его бедро)), после во время прелюдий (любых) с зайцем, но жизнь делится до и после встречи с Даней, поэтому в расчёт не берём. Но сейчас медузы задевали каждую стенку его желудка и сердца, отдавая в пах: он намеренно сжал мальчика, когда кончал, потому что тот резко и громко захныкал, царапая кожу любовника, опустив голову и зажмурившись. — Потерпи, заяц. Потерпи, — сам давится воздухом, пока брат вертит бёдрами в попытке вырваться. — Слишком горячо, — малой почти визжит, совершая последний толчок прочь, неудачный.       Шатен прямо чувствует, как спускает ещё от слов невинного, потому как каждая его фраза или стон как нажим на все эрогенные зоны садиста рядом. Около минуты последний тяжело дышит в шею старшего, успокаиваясь сам и не позволяя малышу отдалиться, пока тот не начинает мычать и хныкать, позже Ваня заметит, что брат прослезился (он не плачет, просто глаза мокрые и слезы текут), такое бывает, если очень часто давить на точку G\простату или особо чувствительные зоны человеческого тела. Плотоядный рассоединяется с зайцем крайне медлительно, в основном, с целью не причинить вред или болезненные ощущения, чуть разводя бедра парня и скользя пальцами по внутренней стороне, собирая сперму и вдавив обратно, где ей самое место. Даня что-то мычит в подушку, пока его крылья, позвоночник и ребра покрывают краткими поцелуями и едва заметными укусами; Иванов покорно ждёт около трех минут, дабы малой более-менее вернулся в состояние понимания происходящего — если он бездумно будет доводить его раз за разом, то светлый выключится слишком быстро, к тому же, правило трех раз*.       Когда мальчик дёрнул головой, которая казалось медной от мокрых прядей, брюнет хмыкнул, подтягивая любовника к себе и укладывая на своё тело, тот буквально вбирает пар с груди Вани. — Ты… Ты опять хочешь, — приподнимаясь, брюнет замечает, как левая чуть дрожит.       Иванов смотрит на Даню щенячьими глазами, чуть поджал губы и кивает, кратко и прося, малой всматривается в малахит, выдыхая как от пробежки, выжимая силы поднять себя: — Хорошо, — смотрит куда-то назад, Иван резко поднимает его и также резко опускает, себе на член.       Заяц взвизгивает и ругается, сжимая плечи парня в наказание, но тот снова отчего-то ухмыляется котом. — Заметил, тебе нравится «кататься», — нажимая на тазовые кости, дабы опустился, — на здоровье, — закатив глаза от кайфа. — Как ты, почему ты, — хоть и ворчит, относительно, правда поднимается вверх, ахая, — ха-х, почему ты такой твёрдый так быстро.       Ваня хихикает с закрытыми глазами, намеренно надавливая на солнечное сплетение невинного, который вздрагивает по мере того, как пальцы опускаются, нажимая на мышцы, после скользнув по мокрому от спермы стволу. — Потому что с тобой, — младший скалится, но недолго. — Ты, — ощутив реакцию тела мальчика, — пиздец тугой.       Здесь у плотоядного автоматически закрываются глаза, а воздух срывается с голоса, будто он взял меньше нужного и теперь был вынужден поплатиться за подобную небрежность относительно собственного дыхания. Даня в один момент опускается, сдавливая плечи парня под и прикусив нижнюю так, что та в итоге красит его резцы багровым веществом, но, кажется, сейчас малой не особо внимателен и не обращается особого внимания на ранку на губе. Заяц реально занимается cock-warmin-ом*, сидит на брате и тяжело дышит, пока Ваня не замычит от напряженных мышц. — Что случилось? — его пальцы сдавливают нежную кожу бёдер, хотя там уже образуются новые синяки от предыдущих касаний.       Даня мнётся, прежде чем ответить: он бы покраснел сильнее, если бы мог, сейчас мальчик выглядит влажным и алым, словно только что вышел из сауны, в которой сидел первым и сидел полчаса безвылазно. Садист облизывается, смотря как капли пота скатываются по коралловому укусу на груди; зверь ненарочно толкает бёдрами, вынудив мужа вздрогнуть, зашипеть и сжаться. — Не издевайся, я не умею, — чуть не плачет, опустив голову и веки, хныкает и замирает окончательно, едва дыша.       Ваня резко поднимается, покрывая шею и нижнюю челюсть зайки поцелуями, успокаивая, обнимает старшего, машинально притягивая его вверх, стараясь не сдавить объятиями и не «прокатить», терпения не так много, старая проблема. — Ты лучше всех, — малыш открывает глаза, отстраняясь, но до того как возразить, Ваня успевает переубедить несколькими мягкими поцелуями губ и подбородка, — обопрись на колени и трись бёдрами, не нужно бешеных скачек, — еле ощутимо улыбается уголком губ, целуя Даню нежно, но не долгосрочно, падает, закрывая глаза.       Зайцу хуже, заяц красный, но он слушается совета, следует указанием, затыкая себя тем, что задирает голову и до крови (снова) прикусывает итак распухшие губы, отчего только больше всхлипывает. К оргазму, не к счастью или сожалению, к оргазму, Даня не догадываясь находит угол, под которым легко задевает простату и начинает насаживаться быстрее и резче, переходя с томных вздохов и мычания до несдержанных громких стонов. Ваня же палится, причём так, как охотнику вообще не подобает: ломает дыхание и смотрит вниз, двигая пахом, а затем задирая подбородок и выпуская несколько хриплых стонов. Он впервые не сдерживается, снова поднимается, стискивая брата в объятиях, насаживает его, отчего тот впивается пальцами в волосы и впивается зубами в напряжённую шею, позволяя.       «Близко, ближе, ещё» — роковыми ударами раздаётся в двух разумах, и оба отстраняются друг от друга, переходя на чистейший ментальный поцелуй: не отрывая глаз от губ персоны напротив. Даня успевает назвать младшего по имени, как тот накрывает его губы, сплетаясь языками, целует грубее и не изощреннее, ибо желание перебивает все садистские игры. Он кусает малыша за губы, за подбородок, но делает это чтобы старший успел набрать кислорода, — и вновь впивается поцелуем. Ваня сам насаживает невинного, путём хватки за бёдра, заяц мстит ему сдавливая тёмные пряди пальцами, но, кажется, садисту очень нравится такой вид боли, делая его мазохистом, теперь. Он смотрит на мальчика с открытым ртом (соединённым с его слюнными нитями) и полной сфокусированностью в изумруде, потому что где-то на подкорке ему мерещится, что чувствовать такой кайф незаконно. Даня не выдерживает, обнимая шею плотоядного, утыкаясь в плечо и позволив рукам Иванова полностью владеть ритмом, он задыхается и стонет в слух шатена, сжимаясь, вибрируя и пачкая пресс младшего. Названному не требуется много времени, ибо такие звуки от его мальчика и его пульсация от оргазма почти насильно приводят брюнета к оргазму. Он повторно удерживает зайку, дабы тот не сбежал.       Даня шипит, когда его наполняют дважды и удерживают, но, больше не пытается сбежать. Брюнет наклоняется к нему, выдыхая в пряди, после целуя над бровью, скулы, губы, пока малой вдруг усмехается, лизнув подбородок младшего, и они, разумеется, целуются. Засыпают мокрыми, горячими, но довольными, предельно довольными, почти до границы счастья, если давно не за ней. Мне нравятся твои движения, но я ударю в ответ — кинув в тебя цветами, ведь, кролики едят цветы?