Без названия

= 2550 слов Эомер с Теодредом отправляются в дозор в оттепель. Эовин стоит на крыльце, с замирающим сердцем ждет прощания. Встречается взглядом с глазами брата – у него они темнее, чем у нее, в них больше зелени, а в ее же – прозрачность роханских небес в летний день. Эомер сжимает ладонями хрупкие плечи сестры, склоняется и касается губами ее щеки. Он не просит ждать. И так знает, что ее просить об этом не надо. Кивает конунгу и садится на лошадь. А Теодред привычно весел. Он еще совсем мальчишка по сравнению с братом. И Эовин дарит ему прощальную улыбку. - Смотри, Дева, замуж тут без нас не выйди. Знаем мы эти дозоры, они долгие, - он подмигивает и заскакивает на коня. А Эовин давит нервный смешок, снова переводя взгляд на брата. Тому шутка явно не понравилась, о чем говорит то, как резко он разворачивает коня и уводит за собой людей зычным криком «Рохирримы». - Да хранит вас Бэма, - бормочет Эовин. Странное чувство, особенно, если знаешь, что ты, всего лишь, разменная монета между государствами. Теоден беспредельно добр, он любит племянницу, единственную женщину в королевской семье за последние несколько поколений, рожденную под этой крышей. Но Эовин знает: если ты не рождена править, то тебе придется принести пользу своим людям иным способом. Выйти замуж, привести в этот дом новые земли. Или нового воина. Родить наследника. Или наследницу, которую тоже продадут. Все, на что остается надеяться, что Теоден будет щепетилен в выборе мужа племяннице. Конунг легко треплет Эовин по щеке и просит: - Не грусти. Я знаю, как ты без них скучаешь, но они вернутся, - в голосе вождя слышится непоколебимое спокойствие. Он воспитал лучших воинов во всей степи. Один из них его сын, унаследовавший все лучшие черты отца, открытый мальчик, еще юный для тяжести управления всадниками, но способный. Второй – племянник, который способен подставить плечо младшему Эорлингу, хотя и понимает, что вечно будет в его тени. И почему-то этот порядок вещей раздражает Деву Рохана. Но она улыбается и отвечает: - Да, дядя, я знаю. – Целует его, становясь на носочки: - Ты иди, а я еще тут постою… …первое, что замечают всадники, возвращаясь в Эдорас – знамя Рохана, реющее на ветру в любую погоду. Но иногда их встречает тоненькая фигурка со светлыми косами на краю крыльца Золотого чертога. Дева Рохана. И сердца всадников бьются сильнее. Их ждут. Эта фигурка воплощает в себе все – гордых воинов, сильных женщин, дом и будущее. Те, кто уже обзавелся семьями, думают о своих женах. А те, кто еще не созрел, ждут того дня, когда и их будут встречать на пороге с корзиной белья или с ребенком на руках, а в доме будет пахнуть свежей, горячей едой. И постель будет сухая и мягкая. И тогда все дозоры будут стоить того. Потому, что им всем есть, что защищать. Эомер не оглядывается, уносясь в степь. Он и без этого знает, что Эовин провожает его взглядом. Знает, что в тот день, когда они вернутся, она будет стоять на крыльце, почти безошибочно угадывая именно этот день. И в душе теплеет, но вместе с этим в солнечном сплетении сворачивается какой-то тугой клубок, а его пальцы крепче сжимают поводья. Слишком крепко, от чего конь дергается, не понимая, почему всадник его притормаживает, когда перед ним свобода, и он готов нестись со скоростью ветра. Однажды Эовин не будет стоять на крыльце. И с каждым дозором этот момент становится ближе. Эовин взрослеет. Черты ее лица все еще детские, все еще нежные, а взгляд безмятежный. Но с каждым возвращением Эомер замечает, как Эовин меняется. Как гордо вздергивает голову, осознавая, кто она такая. Как темнеет и затуманивается ее взгляд. Как платье очерчивает ее фигуру. И скоро к ним с Теоденом пойдут женихи, жаждущие получить в супруги Деву Рохана и в придачу энное количество лучших коней из табунов Эорлингов. И из этого списка ценнее кони, Эомер даже не сомневается. Сестра – дополнение к этому. Он не хочет такой судьбы для нее, но ничего не может изменить. Иногда ему и правда хочется, когда он видит, как тонкие сильные пальцы сжимают рукоять меча, чтобы Эовин родилась воином. Или не была такой женственной и красивой. Может быть, тогда для нее все могло быть по-другому. Но, увы, все расписано заранее. И он лишь может надеяться, что впереди еще долгие возвращения, в которые его будет встречать Эовин на крыльце Золотого чертога. …степь выглядит серой и безжизненной. Хотя Эовин знает – это не так, она полна жизни. И уже проглядывает трава, выглядывают первые степные цветы, просто ей со своего места не видно. Она зябко кутается в меха, когда сильный порыв ветра окатывает ее с головы до ног. Еще немного, и придет комфортная погода, когда уже нет ночных заморозков, но еще не пришла изнуряющая жара. Хотя белые шапки гор, где земли Марки сливаются с их подножием, так и останутся на месте, делая гребни седыми. Да наверное, они такие и есть. Они помнят еще праотца Эорлингов – Эорла Юного. Эовин запахивает накидку. И не сводит взгляда с горизонта. Вдруг ей удастся разглядеть лошадей и их всадников, которые должны вернуться из дозора? Но это лишь надежда, которой еще рано сбываться. В конце концов, не это причина того, почему Дева Рохана стоит на краю крыльца, на холодном ветру, и не возвращается в теплоту чертогов. Ей кажется, что взгляд Гримы, хмурого и пугающего советника конунга, преследует ее в любом конце палат. Он уже не первый день следит за ней. Или же это просто у Эовин разыгрывается воображение? Она разворачивается, чтобы вернуться в чертог, но тут же натыкается на взгляд прозрачных глаз. У Гримы они даже не голубые, а какие-то водянистые, и от этого Эовин пробирает дрожь. Она замирает, цепенея на короткий миг, а потом слишком торопливо проскальзывает мимо, подбирая юбку платья. Грима в последний момент ловит девушку за запястье: - О, прекрасная леди, - голос струится мягко, окутывая Эовин, - ты так грустна. Могу ли я избавить тебя от тоски? От его пальцев по телу бежит дрожь, и Леди Рохана выдергивает руку, бросив строгое: - Не прикасайся ко мне. В голосе звучит сталь. Женщины Марки соответствуют мужьям, если нужно, они возьмут мечи и пойдут в бой, хотя и предпочитают оставаться хозяйками, а не воительницами. Но королевская кровь не вода. И взгляд у Эовин, несмотря на голубизну и беззащитность, обещает тому, кто ослушается, наказание. Она не любит, когда ее не слушают. Грима подается назад, склоняя голову и отпуская ее. Но то, как он смотрит вослед Эовин, несет в себе угрозу. Наверное, заметь она это, то задумалась о том, что ее ждет. Но Эовин возвращается к дяде, скидывая меховую накидку на ближайшее деревянное кресло. …Грима приходит ночью. Об этом свидетельствует скрип петель деревянной двери. Эовин резко садится в постели, натягивая на себя одеяло. Тонкая сорочка полупрозрачная - лишь ореол молодому телу, такому желанному для Гримы. А страх на лице Эовин становится катализатором. - Бедная, одинокая, маленькая девочка, брошенная братом на старого дядю, который думает, как бы лучше тобой сторговать. Тебя ждет не лучшая жизнь, проще быть обычной обитательницей Ристании… - Что ты знаешь о Ристании? – Гордо спрашивает Эовин, вздергивает подбородок, отодвигаясь от присевшего на край кровати Гримы. - Ничего. Но зато многое знаю о тебе. Красивая, гордая, но никому не нужная, - его пальцы касаются белой кожи девушки, Эовин дергается от прикосновения, но Гриму это не останавливает. – Нежная кожа, золотистые волосы, голубые глаза… во всем Рохане нет прекраснее девушки… Его слова, будто, яд, струятся и проникают под кожу. Эовин хочется стряхнуть с себя оцепенение, громко окликнуть Гриму, потребовать, чтобы он ушел из ее комнаты. Ей не нравится то, как его руки в темноте скользят по ее телу, касаясь пока поверх сорочки. Лунного света мало, чтобы видеть, как его взгляд подергивается жадностью, но вот дрожь его рук чувствуется, как и сбивающееся дыхание. Она такая желанная, такая близкая, но такая напряженная, как струна. Как лошадь перед прыжком, готовая вот-вот сорваться с места. Грима прижимается губами к ее щеке, спускается на шею, чувствует, как Эовин замирает. Она боится дышать. Боится шевельнуться. Только дрожит под пытливыми пальцами Гримы. И не говорит ни слова, закусывает нижнюю губу. А глаза широко распахнуты, и в свете луны становятся только ярче. Грудь начинает ныть под сорочкой, а соски набухают. И Эовин задыхается от того, как ее накрывает горячей волной. Ей хочется сказать, что это что-то новое, но память услужливо подкидывает солнечный теплый день, задний двор, тренировку Эомера, и его руки на ее талии. И все равно, ощущение совершенно непривычное, непонятное, тело живет своей жизнью, реагируя на прикосновения Гримы. Реагирует пугающе. Потому, что к горлу подкатывает тошнота, а по спине стекают струйки пота. …Грима приходит и на следующую ночь. Но в этот раз он заходит дальше. Его руки пробираются под ночную сорочку Эовин, все более настойчиво лаская молодое тело. А она все так же, как и накануне, цепенеет от отклика собственного тела, не понимая, почему испытывает отвращение, но все равно жаждет продолжения. Какого? Эовин и сама не знает. Руки Гримы скользят по шелковистой коже, ласкают обнаженную грудь, играют набухшими сосками, которые еще больше твердеют. Поглаживают плоский живот, и Эовин непроизвольно выгибается, а простынь под ней впитывает сочащуюся из нее влагу. Дева закусывает губу, пальцы впиваются в ткань. Это неправильно, так не должно быть. Они делают, что-то запрещенное правилами приличия, что позволено делать только мужу с женой. Но оттолкнуть Гриму так и не выходит. А он ведет себя с какой-то особенной, вместе с тем пугающей нежностью. Ему нравится, как Эовин собирает все свои эмоции в пружину. Тот момент, когда пружина распрямится, будет сладким. Помимо этого, он ведь будет держать в своих руках желанную, вымечтанную женщину. При всех обстоятельствах Грима никогда не будет ею владеть, только прокравшись ночью в ее покои. Такие не становятся невестами безродных прибившихся советников. Но он потом подумает об этом, а пока разводит ноги девушки и входит в нее пальцами. Одним, потом уже двумя. Эовин замирает. Задерживает дыхание и сводит колени вместе. Что он делает? Зачем? Как? Но главное – почему после первого чувства дискомфорта ей начинает… нет, пока не нравиться. Но тело как-то сладко ноет, а внизу живота разливается тепло. И Эовин инстинктивно приподнимает бедра навстречу руке Гримы, снова выгибается и закрывает сглаза, отдаваясь на волю методично двигающихся пальцев. Они творят с ней что-то невероятное, о чем она подумает потом. Когда Грима уйдет. Или завтра утром. Потому, что даже краснеть сейчас не хочется, когда бросает в жар, и становится так приятно, и хочется застонать, позволить Гриме большее. А он меняет ритм, как только чувствует, что девушка приноровилась. Безобразное одутловатое лицо озаряет улыбка. Сытая и довольная. Эовин просто создана для ласк, и Грима этим пользуется, доставляя ей удовольствие и себе. ...нитка вьется под тонкими сильными пальцами Эовин. Она терпеть не может прясть, слишком монотонная работа, вгоняющая девушку в состояние мечтаний. Это не учитывая того, что племянница конунга вообще предпочитает меч иголке с ниткой или любой другой истинно женской работе. Вот и сейчас она вспоминает за прялкой то, что происходило прошедшей ночью в комнате. И ловит себя на мысли, что ждет следующей. Что будет дальше? Что сделает Грима? Ее снова начинает мутить, бросать из жара в холод, стоит только поднять глаза и увидеть в дальнем конце большого зала конунга со своим советником. Она отводит взгляд от Гримы. Он все так же уродлив, совершенно непонятно, что же Эовин не позволяет прогнать его. Но сейчас она смотрит на конунга. Дядя выглядит хуже. Он вдруг в один момент постарел. Не сильно, совсем немного. Но больше седины в волосах, больше усталости в глазах. А с границы Рохана доносятся страшные новости, о том, что орки выходят не только по ночам, но и днем. Как же такое может быть? Неужели что-то изменилось в Марке и вокруг Марки? Неужели грядет война? Но Эовин не видела, чтобы зажигались костры Гондора, ближайших соседей и союзников Рохана. Хотя между ними уже не все так гладко. Сердце Эовин сжимается в страхе. Дядя не молод, хотя всадники Рохана долгожители, и правят долго. Но что-то с ним не так. А Эомер с Теодредом совсем далеко, где-то на просторах степи. А может быть уже… Эовин встряхивает головой, пряди золотистых волос рассыпаются по плечам. Она не часто носит косы, да и обруч, который выделяет ее королевский статус – тоже забывает надевать. И без этого заметно по осанке и поведению, кто она такая. Эовин останавливает прялку и поднимается со скамьи. Ее девушки затихают, внимательно наблюдая за госпожой, которая царственной походкой направляется к конунгу: - Дядя, ты выглядишь утомленным, давай я тебе постель приготовлю, - его ладонь велика даже для двух ее рук. Эовин ласково тянется к Теодену, но он бросает на нее тяжелый взгляд, который заставляет отшатнуться девушку. И отпустить руку. - Мне некогда спать днем, - голос дяди звучит резко: - твой брат увел моего сына в степи, но так и не вернулся, хотя во всей округе ходят опасные слухи об опасности из-за границ. И мне нужны все мои маршалы, все мои люди. А он бездарно тратит силы на бесполезные дозоры, забирая лучших! У конунга в голосе раздражение, совсем непривычное для Эовин. Она удивленно смотрит на него. Дозоры – всегда были важны для Рохана. Это способ убедиться, что в государстве все спокойно. И этим всегда занимались лучшие, элита рохирримов, возглавляемая маршалом. Тогда почему Теоден сердится на Эомера? И почему считает, что тот специально увел Теодреда от отца? Глупости это все. Эовин встает с колен и мягко сообщает: - Тогда я позабочусь об обеде, дядя, - она дарит Теодену улыбку. И получает ответную, что согревает девушку. Если он ей улыбается, значит, он и правда просто устал, поэтому так рассуждает. Уходя, Эовин встречается взглядом с Гримой. И вздрагивает. У нее в глазах сквозит торжество. Какое-то… жадное. Грима забывается на короткий миг, позволяя проницательному взгляду принцессы увидеть лишнее. И понимает это, спустя мгновение. Опускает глаза, беря паузу для того, чтобы подавить победное чувство, ему не хочется объясняться с Эовин. Но ее легкие шаги свидетельствуют о том, что она ушла на кухню. …он снова приходит к ней. И в этот раз Грима решает, что пора завершить начатое две ночи назад, что Эовин уже созрела. Ее тело все ярче и острее реагирует на ласки. Но девушка почти сразу же зажимается, стоит ему навалиться на нее. В глазах Эовин читается страх перед чем-то незнакомым. Но Грима старается быть нежным настолько, насколько может. Насколько позволяет желание владеть, все больше зашкаливающее. Эовин закрывает глаза. Если так сделать, то она не может видеть его лица. И тогда избавляется от тошноты. Потому, что он все так же пугает ее, все так же вызывает отвращение. Но не видя его, она думает о другом. О том, кто выше, стройнее, прекрасно держится в седле. Чьи светло-золотистые волосы развеваются на ветру, а аккуратно подстриженная бородка приятно щекочет, когда он целует ее в щеку. Чей внимательный взгляд проникает в самую душу. И чьи руки способны просто одним прикосновением дать ей все. Мысли об Эомере отвлекают в тот самый момент, когда Грима овладевает ею. Эовин пытается сдержать судорожный вдох боли и дискомфорта. Хочется зажаться, лечь на бок, подтянуть колени к груди и заснуть. Дыхание Гримы обдает лицо, а Эовин так и лежит, даже не двигается. Насколько были приятными все ласки Гримы, настолько неприятным был именно этот момент. И под опущенными ресницами девушки собираются слезы, но так и не срываются, пока Грима не кончает. О да, его более чем устроит, если племянница конунга понесет. И советник даже не пытается сделать вид, что вовремя остановился. Но Эовин сейчас даже не понимает, что к чему. Его поцелуи кажутся ей отравой, и она старательно пытается отвернуться от него, от его губы, выпутаться из его рук и объятий. Мечтает, чтобы он ушел. А когда все-таки Грима уходит, то долго плачет, уткнувшись в подушку. Она испорчена. Она отравлена Гримой, и теперь ничего хорошего ее не ждет. Она подвела всех – Теодена, Теодреда, Эомера. Хуже всего, что она подвела Эомера. И думать об этом невыносимо.