Океаны

             Он оставил мне всё: квартиру, автомобиль, содержимое банковского счета — до последнего пенни. Поверенный ничего не объяснил, только назвал мое имя и передал маленький ключик, когда-то оставленный ему на хранение. Я заявил, что не знаю, от чего он, но, конечно, это была ложь. В углу спальни мистера Вустера стоит тумбочка, ящик которой закрыт на замок. Я спросил его однажды, что в нем, но мистер Вустер сказал, что ящик пуст, а ключ он потерял. Должен признаться, любопытства моего это объяснение не убавило, и однажды я дошел до того, что потряс слегка тумбочку, чтобы убедиться, что ящик и впрямь пуст.       Тем вечером я вошел в его комнату и вставил ключ в замок. Он подошел, как я и ожидал. Столик оказался сделанным весьма искусно, и у меня немало ушло времени на поиск скрытого механизма. Потянув за уголок, я обнаружил конверт, спрятанный между планками двойного дна ящика. Я сел на пол. Скоро руки у меня задрожали, и в глазах встала пелена.       «Дживс, если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет. Надеюсь, именно ты его и читаешь, потому что только ты достаточно сообразителен, чтобы его найти. Я не пытался тебя запутать. Я пишу это по одной единственной причине: мне невыносимо думать, что ты так никогда и не узнаешь, а я не настолько смел, чтобы рискнуть и высказать все в лицо. Вдруг ты снова уйдешь.       С того дня, как ты вошел в мою жизнь, я чувствую себя так, словно получил благословение свыше, и наверняка и в раю не буду счастливее. Надеюсь, я не сильно тебя допекал. Знаю, со мной может быть трудно. Теперь все, что у меня было, принадлежит тебе, и я хочу, чтобы ты это принял и зажил полной жизнью. Отставь в стороне свою феодальную преданность. Поезжай на Кубу и вылови всю их рыбу. Сними квартиру в Париже и гуляй по улицам до рассвета. Побалуй племянниц. Ради меня.       Я не помню, когда осознал, что люблю тебя. Кажется, так было всегда, как небо всегда было голубым, трава зеленой, а тетушки злобными. Конечно, это не так, мы же всего семь лет назад встретились. Сначала я просто в тебе нуждался, а потом это переросло в нечто большее.       Прости за то, что я сейчас скажу, но ты был всем, чего этот Вустер мог пожелать. Хранителем моего очага, жилеткой, моральной поддержкой, мудрой и хитроумной головой, дополняющей мою недалекость. Сколько раз я мечтал взять тебя в жены! Да, невозможно, но будь это возможно, как бы я за тобой ухаживал, как умолял бы принять мое имя и кольцо! Наверно, тебе неприятно это читать, а может, ты просто посмеешься над моей глупостью. Но я твой глупец, и только твой,       Берти».       Леди Уорплсдон оспаривала завещание восемнадцать месяцев, миссис Трэверс с собственным юристом отстаивали здоровое состояние ума мистера Вустера и его щедрую натуру. Меня защищал мой адвокат: я хоть и не ожидал такого проявления щедрости, но не мог вынести мысли, что меня сочтут манипулятором, хитростью заставившим работодателя отписать себе имущество. Я бы больше интересовался процессом, если бы не отупел так от горя, и не будь мне стыдно, что семья мистера Вустера враждует из-за меня. Я как мог избегал леди Уорплсдон и учтиво пресекал гостеприимство миссис Трэверс.       С квартиры нашей я не съехал. Она велика для меня одного и содержать ее слишком дорого, но я все равно остался. Я не готов отпустить его, не готов упаковать его одежду, книги, фортепиано. Еще долго после того, как подушка перестала источать его аромат, я спал в его постели и играл по нотам на рояле, представляя, что эти звуки извлекают его пальцы. И ни разу, наверное, ничего не приготовил за все это время; когда я вспоминал о еде, то ходил в «Юный Ганимед».       Я долго любил мистера Вустера, но такие отношения казались невозможными. Я служил ему верно и преданно и отчаянно искал в его поведении сигналы, указывающие, что ему, быть может, не так уж и неприятны мои знаки внимания. Легкое прикосновение, хвалебные слова, нежный взгляд или слово придавали мне храбрости. А потом его поведение стало еще очевиднее. Он стал реже экспериментировать с гардеробом, чаще соглашался на путешествия. Задерживался в ванне, вытягивая длинные ноги цвета сливок, а я смотрел, как пена течет по внутренней стороне бедра, и мечтал припасть к нежной коже жадными поцелуями.       Желание росло, и скоро у нас не осталось сил ему сопротивляться. Во время нашего путешествия в Нью-Йорк на корабле он впустил меня в свою постель. Этот первый раз стал последним.       Мне больно вспоминать ту ночь. Что-то пошло не так, на нижней палубе хлестала вода, и поток было никак не остановить. На кону стояли сотни жизней, но меня волновала лишь одна. Я ограждал мистера Вустера от паникующей толпы и, шепча ему на ухо что-то успокаивающее, посадил в хрупкую шлюпку, а он цеплялся за меня обеими руками.       Я помню резкую боль, глухой удар и яркую вспышку позади, а потом стало темно — на мгновение или на целые дни. Очнулся я в белой стерильной палате, зашитый затылок пульсировал от боли, а грудь заливала паника. Я вскочил на ноги и заозирался по сторонам, но его не было.       Уже месяцы меня мучают кошмары. Страдал ли он перед смертью? Тянул ли ко мне руки, погружаясь в воду, куда я же его и отправил? Ночь за ночью он умирал у меня на глазах, с каждым разом все ужаснее. Но хуже всего были сны, в которых он мирно спал рядом. А потом я просыпался, и каждая минута жизни была отравлена болью и виной.       Отнюдь не сразу я смирился с потерей. Я осматривал мертвецов и, не найдя среди них своего возлюбленного, занес его в список тридцати двух пропавших без вести. Сердце мое замирало всякий раз, когда объявляли об очередном выловленном теле, и всякий раз я мчался, чтобы под распухшей маской утопленника узнать его черты. Мистера Вустера так и не нашли, как и еще одиннадцать мужчин и двух женщин.       Спустя несколько месяцев полиция умыла руки, заявив, что море само хоронит своих мертвецов. Но я не сдался и нанял частных сыщиков обыскивать побережье. Пусть он мертв — я должен его найти и похоронить рядом с родителями. У меня нет права упокоиться рядом с ним, но, возможно, когда-нибудь мой прах развеют над его могилой. Это все, на что я могу надеяться.