Океаны

             Мистер Вустер поцеловал меня так требовательно, как обещал в своем письме. Не успел я закрыть за собой дверь, как мой господин со всей страстью прижал меня к дверной коробке. Я охотно его обнял, и вскоре поцелуй из жадного стал нежным и ласкающим. Мистер Вустер покусывал мою нижнюю губу, а я гладил его по виску и забыл, что так и не снял шляпу, а чемодан стоит у меня в ногах. Наконец он отпустил меня и позволил по-настоящему войти в квартиру.       — Я не мог приехать раньше, сэр, — выговорил я, внимательно его осматривая. При этих словах улыбка его стала шире, усталые глаза засияли, а на щеках заиграл счастливый румянец. Я стал подмечать детали. Квартиру явно пытались убрать, она больше не напоминала тот кавардак, в который я привык возвращаться из отпуска. Сухих цветов не было, вместо них в вазах кое-как торчали свежие. Такое же внимание мистер Вустер уделил и себе: он выглядел безупречно. Этот серый летний костюм выбирал я, как и галстук с жилетом. Никаких попыток добавить в ансамбль что-нибудь жизнерадостное, вроде лилово-серебряного клетчатого галстука, тоненьких, словно карандашом нарисованных усиков или красно-желтого вязаного кардигана. Все сияет, от волос до кончиков туфель. Должен признаться, его усилия меня порадовали, хоть и обеспокоили. Я не мог не обратить внимания на следы изнеможения в его счастливом лице.       — Дживс, ну наконец-то. — Он нервно улыбнулся.       — Сэр, вам снились кошмары? — тихо спросил я. Даже заверив себя, что короткая разлука необходима, я чувствовал себя виноватым. Я оставил его одного.       — Я плохо сплю один, дорогой мой, ты же знаешь. — Он накрыл мою ладонь своей и посмотрел мне в глаза искренним взглядом. — Все в порядке. Правда. Я просто счастлив, что ты вернулся, больше, чем могу выразить словами. Гораздо больше. — Он опустил взгляд. — Да, я хотел поблагодарить тебя. За письмо. Я сжег его, как ты и сказал, но сначала запомнил каждую буковку.       Его ладони лежали у меня на плечах, и я наклонился, чтобы вдохнуть аромат его волос. Я хочу его, а после недели разлуки, находясь физически близко и ощущая тепло его тела, сложно думать о чем-либо еще.       — Я тоже запомнил ваше письмо, сэр. Мне было больно его сжигать.       Он хмыкнул и сжал мою ладонь.       — Да ладно, что тут такого. Я попробовал, но получилось сыровато, так что…       — Вовсе нет, сэр.       Я налил бренди и вложил стакан в его ладонь.       — О, налей и себе. — Он прошел к честерфилду и махнул, чтобы я сел рядом. Я только поднял бровь и подчинился.       Он сделал большой глоток и отставил стакан.       — Дживс, послушай. Ты когда-нибудь думал о любви?       — Меня часто занимает эта тема, когда я нахожусь в вашей компании, сэр, — ответил я и порадовался, когда у него заалели уши.       — Конечно, — пробормотал он. — Я в этом не сомневаюсь, любимый. Ты это доказал. Я имею в виду, что ты так и не махнул рукой на этого Вустера, даже когда все остальные объявили меня мертвым. Ты столько для меня сделал…       Он допил бренди, и я встал было, чтобы снова наполнить стакан, но он взял меня за руки и потянул за собой.       — Дживс, у меня для тебя сюрприз. Пойдем посмотрим, что ли?       Заинтригованный, я последовал за ним. Мистер Вустер подвел меня к гостевой комнате и открыл двери. Комната, в которую я вошел, отличалась от той, что я помнил. Кровать и гардероб исчезли, их место занял красивый кабинет. На стенах появились книжные полки, ждущие, чтобы их заполнили. В центре комнаты на кремовом коврике стоял длинный, массивный рабочий стол, отполированный до блеска, а рядом — два современных обитых кожей стула. На столе стояла печатная машинка Ундервуд гораздо более дорогой и изящной модели, чем та, что хранится у меня на кухне. Единственным предметом, оставшимся с прежних времен, была тахта — ее отодвинули к стене. Комнату красивее и удобнее я бы не мог себе представить. Я стоял, завороженный, и слушал торопливый щебет мистера Вустера.       — Это для тебя, любимый. Ну, для нас. Я собираюсь начать писать снова, а ты помогаешь мне с редактурой, хотя ты, конечно, мог бы и сам писать еще лучше меня, что за интерес в редактировании? Так вот, дело в том, что в жизни каждого мужчины наступает время, когда… В общем, к черту, Дживс. Я хочу написать нашу собственную историю.       Я повернулся и увидел, что он опустился на колено. Наверное, в это мгновение я разучился дышать. Лицо у меня горело, ладони словно превратились в лед. Я угодил в ловушку его внимательного взгляда и думать мог только о том, как сильно желал взять с него это невозможное обещание и как мало я его достоин. Боюсь, я слишком долго не мог найти слов.       — Дживс, скажи да, — прошептал мистер Вустер. — Реджи, если ты откажешься… — его глаза непривычно посерьезнели, и в них показался страх.       Он редко называет меня по имени, только в минуту страсти. Этого хватило, чтобы привести меня в чувство.       — Да, сэр. Пожалуйста!       Я был рад услышать его смех. Он уже вскочил на ноги и жадно меня поцеловал. К бедру прижался твердый член, и я застонал.       — Брачная ночь будет перед клятвами или после? — промурчал он.       — Боюсь, сэр, я не смогу сопротивляться вам так долго.       — В таком случае…       Он улыбнулся во весь рот и, набравшись храбрости, легонько провел кончиком пальца вдоль пуговиц на моих брюках. На игры меня не хватит, так что я живо раздел его, потом разделся сам и небрежно отпихнул одежду в сторону.       — В кровать, сэр? — Я был нетерпелив, даже неистов.       — Еще нет, дорогой мой. — Он порылся в разбросанной одежде, достал из жилетного кармана флакон и протянул мне. Глаза его озорно блестели. — Сначала я хочу, чтобы ты хорошенько меня трахнул.       Он слегка раздвинул ноги и уперся в стол. Я искренне считаю, что этот человек испытывает извращенное удовольствие, наблюдая меня смятенным, неспособным ни говорить, ни связно мыслить. Но его глаза смотрели так же безумно. Я обнял его одной рукой и, пока другой готовил себя, поглаживал слегка его розовый сосок. Когда я задел зубами нежную кожу у него на шее, он задышал хрипло и так вцепился в стол, что костяшки пальцев побелели. Я ввел в него смазанный палец и в ответ получил резкий вскрик одобрения. Скоро он уже подавался мне навстречу, насаживался на мою руку, умоляя о большем.       Тупая боль в паху и резкие звуки, которые издавал мистер Вустер, подсказывали, что ни один из нас долго не продержится. С низким стоном я вошел в него и быстро установил бешеный ритм. Он тяжело ахал с каждым толчком, а я, боясь потерять контроль, схватил его член и яростно подрочил. Скоро он выгнул спину и затих. Чувствуя его семя на своих пальцах, я толкался как можно глубже. Когда я кончил, он еле стоял на ногах. Я потянул его на пол и собственнически прижал к груди, пытаясь отдышаться.       — Отведи меня в постель, — вздохнул он. Я был только рад исполнить это желание.       Той ночью в полусне мы обменялись бесчисленными клятвами. Я обещал уважать, подчиняться, почитать и всегда оставаться рядом. Он — хранить верность, любовь и преданность. Множество клятв и никакого страха перед обманом и хитростью.       

***

      — Послушай, Дживс, ты случайно не помнишь имя этого-как-его-там? Того плотного типа в модных брюках, я про него однажды писал. По-моему, это его мы на прошлой неделе видели в Бринкли. Я читал про него в рукописи, а потом отвлекся и забыл, в какой именно. 
      — Вы имеете в виду майора Брабазон-Планка, сэр. Согласен, личность крайне неприветливая. — Я положил перед ним нужную книгу и вернулся к рукописи, которую редактировал. Мистер Вустер так и не расстался со своей страстью к мрачным детективным рассказам и иногда сочинял их между написанием мемуаров. Глава, которую я просматривал, представляла собой неприкрытый панегирик высокому умному детективу с кривым носом — любимому герою мистера Вустера.
Через несколько минут послышалось резкое «Ага!», мистер Вустер улыбнулся и продолжил писать. Эта конкретная улыбка означала, что рукопись помогла ему вспомнить очередной кусочек своего прошлого. Каждый день приносил с собой очередную мелкую деталь, и пусть он никогда не вспомнит всего, его старые записи всегда будут с ним. Кроме того, как он часто мне говорит, нам будет что вспоминать всю оставшуюся жизнь.