Начни сначала. Владыка

                    Леголасу хотелось зажмуриться и увидеть, открыв глаза, что всё по-прежнему. Он так и сделал, с трудом заставив себя поднять веки. Нет, ничего не изменилось: мама все так же лежала в повозке, неестественно бледная, с пугающим, застывшим взглядом. И эта стрела всё ещё была на месте, будто нелепое украшение. На негнущихся ногах Леголас подошёл к повозке и осторожно вытащил её, отстранённо наблюдая, как из раны вытекла тонкая струйка крови, скрываясь в волосах.       — Ваше высочество?.. Леголас? — вокруг кто-то говорил и что-то спрашивал; кажется, он даже отвечал впопад, соглашаясь, что нужно как можно скорее возвращаться во дворец. Наблюдал, как грузят корзины, ставя их друг на друга; как накрывают тело королевы чьим-то плащом. Тело. Впервые он кого-то терял, и этот опыт сразу оказался таким пугающим, острым. Где-то в подсознании билась боль, но Леголас упорно загонял её глубже, не позволяя себе даже думать о ней.       «Это я виноват!» — полыхнуло в мозгу, застив глаза красной пеленой. Скрипнув зубами, Леголас крепче вцепился в поводья, глядя прямо перед собой. Это он виноват, не уследил, не уберёг. Должен был находиться рядом каждую секунду, и что?.. Что он теперь скажет отцу?! При этой мысли в животе что-то скрутилось в тугой узел и ухнуло вниз с головокружительной скоростью. Он никогда не простит его! Да и сам Леголас, разве он сможет себя простить? Желание похвастаться первым боем и рассказать о победе сейчас казалось далёким и наивным. Он словно повзрослел только сейчас, в эти минуты. Больше не ребёнок. Кто же он теперь? Хотелось прижаться к маме, почувствовать её запах, родной, свежий. Закрыть глаза и забыть обо всём… Только он никогда больше не сможет этого сделать. Никогда — это так долго.       Леголас ехал во главе отряда, не замечая, как по щекам непрерывно текут слёзы. Никто не окликнул его, никто не посмел мешать его скорби. Да и едва ли он сейчас смог бы понять, что от него хотят. Как сказать отцу — единственное, что волновало.       Зашумела река — дворец приближался, и вскоре процессия ступила на мост. Створки ворот были широко распахнуты; там внутри — горели мягким светом фонарики, весело смеялась стража, и это казалось таким диким, неправильным, что Леголас с трудом подавил желание гневно окликнуть их, оборвать, заставить застыть в скорбном молчании. Он всё ещё не спешил покидать седло, когда увидел знакомую фигуру, пересекавшую внутренний двор. Трандуил шёл, улыбаясь, но замер, поймав взгляд сына. Стремительно преодолел разделявшее их расстояние и, обогнув Леголаса, почти бегом подошёл к повозке.       Леголас не хотел оборачиваться. Не хотел видеть, слышать прерывистый вздох, но чувствовал, как сжимается от скорби чужое сердце. А может, это его сердце сбилось с привычного ритма, набатом крови стуча в ушах: виноват, виноват, виноват!       — Как это произошло? — донёсся голос Трандуила, осыпавшийся под ноги сухой листвой.       Командир отряда принялся объяснять — сбивчиво, путаясь в словах. Где-то раздался всхлип, потом ещё один — эльфы собирались вокруг, прижимали руки ко рту, растерянно, испуганно заглядывая в повозку. И Леголас не выдержал. Буквально свалился с лошади и побежал, не разбирая дороги, по лестницам, переходам, коридорам — к себе. Закрыться от всех, не видеть осуждающих взглядов, не слышать сочувственных слов…       Трандуил не заметил, как ушёл Леголас. Хотя разум отказывался уплывать в блаженное забытье, оставаясь кристально чистым, заставлял отдавать приказы, не выпуская из руки неживую холодную ладонь. Чувства спрятались за высокими дверями, захлопнувшимися с железным лязгом, оставляя холодную пустоту. Он нехотя разжал руки, позволяя унести тело; распорядился насчёт траурного ужина, что будет после похорон. Поднялся в кабинет, сел за стол, принялся писать письма: в Лоринанд, в Имладрис, в Линдон и Харлиндон. Оповестить всех о горе, что пришло в его дом.       Хлопнула дверь. У стола возник Синголло, запыхавшийся, красный. Трандуил поднял руку, призывая не отвлекать, продолжил писать. Перо скользило по бумаге, оставляя ровные красивые строчки, несшие в себе столько горького смысла. Песок рассыпался по последнему письму, и только тогда Трандуил нехотя поднял глаза на друга. Синголло плакал. Тихо, беззвучно, сжавшись в кресле, уронив голову в ладони. Трандуил вздохнул, прикусив губу, поднялся, подошёл, становясь рядом. На плечо друга легла ладонь, осторожно сжала.       — Будет время для скорби, — тихо произнёс он. — А сейчас слишком много дел.       — Дел, — горько прошептал Синголло. Помолчал, вытер лицо рукавом, поднял глаза на Трандуила. Тот стоял прямо, смотрел отстранённо, словно внутрь себя. И представлять, что творится сейчас в его душе, было страшно.       — Орки в Эрин Гален — когда такое было? — ровно проговорил Трандуил. — После похорон я лично поеду осмотреть дороги. Откуда они смогли пройти? Как?       — Когда мы будем с ней прощаться? — Синголло всё же не мог так просто уйти от животрепещущей темы. Губы Трандуила дрогнули, будто хотели расползтись в стороны, но тут же сжались в бесцветную полоску.       — Через два дня, — сухо ответил он, возвращаясь к столу и с преувеличенным интересом разглядывая готовые письма. — Амрот приедет. Остальные не успеют.       — Трандуил, я хотел сказать, что мне очень… — начал торопливо, сбивчиво, Синголло, но Трандуил остановил коротким взмахом руки.       — Я же сказал — потом, — почти прошипел он, и на миг в глазах сверкнула мука. Синголло послушно склонил голову, а когда снова поднял — Трандуил сидел за столом, делая пометки на чистом листе и заглядывая в развёрнутую карту. Вздохнув, друг собрался уходить, но у двери нахмурился: — А где Леголас?       — Не знаю, — откликнулся Трандуил, не отрываясь от работы.       Скрипнув зубами, Синголло вышел; поспешил, почти побежал по притихшему коридору к знакомым дверям, но в покоях Леголаса не оказалось. «Только бы не натворил глупостей!» — билось в голове вперемешку со злостью на друга. Закрылся, спрятался от боли, но прежде всего от близких, от тех, в ком нуждался сам и кому так сильно был нужен сейчас! Как же не хватало Тинвен! Её мягкой укоризны, с которой она вправила бы Трандуилу мозги, её… Синголло остановился посреди коридора, воздух резко кончился, — он всё ещё думал о Тинвен, как о живой. Постояв у окна, заставив сердце биться медленнее, он продолжил поиски Леголаса. С трудом заставил себя вернуться к покоям Трандуила, но заходить не стал — прислушался — тихо. Сделал несколько шагов вперёд, толкнул дверь, ступая в темноту. И почти сразу услышал шорох.       — Леголас? — позвал тихо, и в ответ донёсся с трудом сдерживаемый всхлип. Синголло шагнул к кровати, коснулся занавесок, раздвигая полог. Сердце сжалось от жалости — Леголас лежал, свернувшись в клубок, спрятав лицо в подушку. Взрослый мальчик, наконец познавший потерю. Кровать прогнулась, тихо спружинила под весом, когда Синголло сел рядом, положил руку на его плечо, с усилием поворачивая к себе.       — Это я виноват! — прерывисто прошептал Леголас, крепко зажмурив глаза. — Это я не уследил! Я виноват!..       — Тише, — только и смог сказать Синголло. Хотелось сказать множество правильных слов. Вот только толку от них сейчас не было бы никакого. Не от него должен был слышать Леголас слова утешения. Не от него ему нужно прощение. А от того, кто сейчас так же винит себя. За что? За случай, над которым никто не властен.       На дворец легла печать тишины — ступать старались неслышно, говорить шепотом, и если могли — приглушили бы свет солнца, но оно, как назло, заглядывало в окна, рассылая сотни танцующих лучиков по стенам. Шумно было только в палатах целителей, куда утром наведался Трандуил, — и устроил разнос за то, что цветы до сих пор не обработаны, что снадобье всё ещё не готовится. Он вылетел из палат, хлопнув дверями, и ураганом пронёсся по дворцу, успев, казалось, побывать везде. Его видели за воротами, во внутреннем дворе, в садах и на холме, где готовили место для погребения. Он отмахнулся от предложений поесть, зато пил много и с удовольствием, словно жгучая жажда терзала его изнутри. Заставил Сварна созвать совет и до вечера обсуждал новые меры, которые стоит принять для безопасности. А эльфы сидели, молча и с благоговейным страхом наблюдая за Владыкой, боясь возразить и не зная, как себя вести. Несколько раз Трандуил справлялся о Леголасе, но Синголло уверял, что тот при деле, и Трандуил снова забывал о сыне, возвращаясь к делам. Всю ночь он провёл на ногах, меряя шагами кабинет, размышляя о будущем разговоре с Айвендилом. Хотел попросить помощи; может, уговорить сопровождать. Время от времени его взгляд падал на меч, что стоял в углу на подставке. И тогда приходилось стискивать кулаки, сдерживая желание разнести всё вокруг, разбить, искромсать, сокрушить. Утро застало Владыку на балконе, где он застыл, впившись руками в перила, бездумно глядя на лес.       Где-то там, глубоко внутри, зрело что-то огромное, чёрное. Клубилось, заполняя собой; необъятное, неизбежное, — и Трандуил чувствовал — стоит заглянуть туда, принять, — и назад дороги не будет. Жизнь изменится навсегда, стоит смириться. Но он не хотел. Хотел оттянуть момент, когда придётся признать — её больше нет. И никогда не будет.       Он втянул в себя воздух. Глубоко, до боли в легких. И медленно выдохнул. За спиной бесшумно скользили слуги — готовили одежду. Дождавшись, пока за ними закроются двери, Трандуил вернулся в кабинет, разделся, не глядя бросив в кресло серебристый камзол, рубашку, два дня назад бывшую белой. Встал перед зеркалом, которое появилось здесь несколько минут назад, медленно завязал шнуровку на сизой рубашке. Машинально, не думая, продел руки в рукава тёмно-серого камзола, застегнул агатовые пуговицы. Надел венец — простой, без украшений; серебряные ветви стянули голову тесным обручем, сдавив виски. В сером полумраке блеснул золотой ободок на пальце, невольно приковав взгляд. Выпрямив спину до хруста, Трандуил бросил последний взгляд на отражение и вышел.       Эрин Гален накрыло серой дымкой. Эльфы вереницей шли на вершину холма, неся в руках душистые белые лилии. И Анор, будто разделяя их скорбь, скрылся за облаком, сгладив краски. Леголас и Трандуил стояли рядом, но едва ли видели друг друга. Они смотрели перед собой на тело, лежавшее у их ног. Восковая бледность кожи королевы соперничала с лепестками цветов в её руках. Ветер шевелил подол белоснежного платья, играл с волосами, лежавшими на плечах.       «Кажется, коснись её — проснётся», — подумалось Леголасу. Сквозь пелену слёз он смотрел, как подходят к Тинвен эльфы, замирая на несколько мгновений, чтобы уступить место следующему.       Трандуил смотрел на неё, не отрываясь, понимая, что перед ним пустая оболочка без искры фэа. Неживая, ненастоящая, будто кукла. Не его Тинвен. Не та, что просыпалась рядом; не та, что дарила свою любовь; не та, что была верным другом долгие столетия. Он первый пошёл вниз, не оглядываясь, пока подданные всё несли и несли цветы на обложенный камнями холмик. Там больше не на что было смотреть. Его Тинвен умерла.       — Ты не спустишься в зал? — Синголло заглянул в кабинет, спустя час, может, больше — Трандуил потерял счёт времени. Сидя здесь, в тишине перед камином, он настолько погрузился в себя, что не сразу услышал вопрос. А когда услышал — не понял, чего от него хотят.       — Не думаю, что моё присутствие необходимо, — прошелестел он, не оборачиваясь.       — Тогда, может, поговоришь наконец с сыном? — не выдержал Синголло, вспыхнув. — Он сам не свой! Винит себя в её смерти!       — Глупости! — фыркнул Трандуил. — Если кто и виноват в этом, то только я. Нельзя было отпускать её.       — Так пойди и скажи ему об этом! — крикнул Синголло. — Утешь! Скажи, что по-прежнему любишь!       — Будто это сможет его утешить, — горько откликнулся Трандуил.       — Он потерял мать, Трандуил! — Синголло подошёл, нависая над ним, добавил с укором: — Или отца он теперь тоже потеряет?       Трандуил наконец поднял глаза, потемневшие, обведённые тёмными кругами. Слова Синголло доходили тяжело, будто сквозь плотный ком ваты. Тьма, что клубилась внутри, рвалась наружу, разрывая грудь, колотясь о рёбра. Он открыл рот, пытаясь возразить, но со страхом понял, что не может произнести ни слова. Только беспомощно шевелил губами, пытаясь вдохнуть.       — Можно… — прошептал он наконец хрипло, — можно, я поговорю с ним позже?       Синголло вздрогнул от мольбы, звучавшей в голосе. Хотелось обнять его, успокоить. Сказать, что всё будет хорошо. Вот только это тоже обычно делала Тинвен. А он?.. А он никогда не умел находить нужные слова. Только кивнул, испытывая постыдное, жалкое желание уйти отсюда как можно скорее.       — Позволь себе боль, — только и смог проговорить он. — Если ты ждёшь, когда придёт время для скорби, то оно наступило. Сейчас. А завтра возвращайся к нам. К Леголасу.       Синголло ушёл, и снова стало тихо. Только за окном шептался с деревьями ветер, шелестя листвой, и соловей пел пронзительно и нежно. Трандуил поднялся, подошёл к двери в спальню и так и замер с протянутой рукой, не в силах толкнуть её и войти. Наконец вздохнул, повернул ручку, замер на пороге, глядя на широкую кровать. Сердце ухнуло, упало вниз, когда он увидел светловолосую голову на подушке. Сын зашевелился, оборачиваясь, еле слышно прошелестел:       — Папа?       Леголас почти забыл, как дышать, наблюдая за медленно приближающимся Трандуилом. В тёмных одеждах, в полумраке комнаты тот казался призраком, плывущим над полом. Но вот призрак вздохнул, сел рядом, склонив голову набок. И в следующую секунду Леголас уже обнимал его, пряча лицо на груди, не стыдясь своих слёз. Руки Трандуила обвили его, сначала осторожно, потом крепче прижимая к себе; отец шептал что-то успокаивающее.       — Прости, — проговорил Леголас, содрогаясь от рыданий.       — Ты не виноват, — прошептал Трандуил, беря его за плечи и отстраняя от себя. — Ты слышишь? Ты не виноват.       — Н-нет, — прерывисто вздохнул Леголас, опуская глаза. — Я должен был остаться рядом с ней. Должен был уберечь от…       — Одной стрелы достаточно, чтобы прервать жизнь, — горько ответил Трандуил. — И защитить её ты смог бы, только если бы закрыл собой. Думаешь, так было бы лучше?       Леголас упрямо кивнул, всё ещё не решаясь посмотреть в глаза отцу. Но тот сам взял за подбородок, вынуждая поднять голову.       — Мама никогда не простила бы себе, если бы ты умер из-за неё. И ты это знаешь. — Он вздохнул, дёрнул губами, словно пытался улыбнуться. — Мы можем бесконечно долго винить себя, но что бы мы ни думали, нам остаётся только одно — жить дальше. Без неё.       Леголас снова всхлипнул, чувствуя себя маленьким мальчиком, который пришёл ночью в родительскую постель искать защиты от детских страхов. Рядом с отцом было спокойно, и его слова, простые, но правильные, успокаивали.       Они ещё долго сидели вдвоём, обнявшись, пока Леголас, неловко поёрзав, не высвободился из кольца его рук, поднимаясь с постели.       — Пойду к себе, — грустно улыбнулся он.       — Выспись как следует, — улыбнулся в ответ Трандуил, провожая его взглядом.       И снова стало тихо. Трандуил провёл рукой по кровати, разглаживая складки. Посмотрел на смятую подушку на стороне Тинвен, потом на свою — нетронутую. И резко поднял голову к потолку, хватая широко открытым ртом воздух. То тёмное, что копилось всё это время внутри, наконец нашло выход, выплёскиваясь наружу сухими рыданиями. Стержень, державший спину ровной, а плечи — расправленными, с треском надломился, и Трандуил съёжился, сжался в комок, обхватывая себя руками. Упал на кровать, слепо потянулся к подушке, обхватил, зарылся в неё лицом, заглушая рвущийся наружу крик.       Отчаяние захватило, необъятное, оглушительное. Он падал в него, проваливался в тёмную бездну, впиваясь зубами в тонкий белый хлопок. Не было злости, только боль, всепоглощающая, сдавливающая грудь. Ему казалось, он сможет пережить любую потерю. Сколько их было в жизни, сколько ещё будет? Но Тинвен…       Почему именно она, почему ее, самое светлое создание у него отняли? Неужели не заслужил хотя бы немного счастья? Что он сделал, чем прогневал Валар? Пусть бы наказывали его, но за что Тинвен? Почему Леголаса?       Наверное, он забылся, потерялся в лабиринтах рассудка и пришел в себя, когда за окном начало сереть. Сколько рассветов они встретили здесь вдвоём? И сколько теперь придётся встречать в одиночестве? Руки затекли, Трандуил с трудом сел, откладывая истерзанную подушку в сторону. Ладони заледенели, и пальцы с трудом слушались, когда он расстёгивал пуговицы камзола, оставшись в одной рубашке и штанах. Сбросил сапоги и босиком прошёл на балкон. Лес был тем же. Стоял там же, так же качал кронами, так же просыпался, готовясь к новому дню. А он стал другим. Пустым внутри, бесконечно одиноким. Сейчас казалось, что рядом нет ни одной живой души, которой он когда-нибудь сможет довериться. Никого, с кем сможет разделить свои страхи и надежды. Кто улыбнётся и ласково проведёт по лицу нежным касанием, обнимет и мягко пожурит за то, что снова пришёл спать под утро…       Губы дрогнули, и слёзы, спасительные, очищающие, наконец хлынули из глаз, туманя взор. Солнце медленно вставало, искрясь в прозрачных каплях на лице, когда пришло спокойное равнодушие. И все мысли, совсем недавно приводящие в отчаяние, развеялись.       Он не один. Есть Леголас, есть Синголло, есть Эрин Гален. Есть целый народ, который нуждается в своём короле. Время для скорби прошло, и боль теперь будет возвращаться украдкой, заползать в усталую душу одинокими вечерами в холодной постели. А сейчас начинается новый день. И множество дел требуют срочного решения.       Бросив последний взгляд на утренний лес, Трандуил вернулся в спальню, не глядя, прошёл мимо кровати к гардеробной, на ходу решая, чем надо заняться в первую очередь: собрать отряд проверить орочий след, или ехать с Айвендилом проверять прочность границ.