Начни сначала. Владыка

                    Время текло, как река, стремящаяся сгладить острые углы потерь… но года для того, чтобы смириться с болью, было мало. Расползаясь из бывшей столицы, на Эрин Гален медленно и неотвратимо опускалась тень. Гномий тракт окончательно опустел, и фонари вдоль дороги печально звенели разбитыми стёклами, качаясь на ветру. Тонкие, невидимые глазу зелёные нити опутывали лес вокруг Амон Ланк, не давая пробиться злу, но тяжёлое, гнетущее чувство безнадёжности и они остановить были не в силах. Воины, что патрулировали границы у этого рубежа, надолго не задерживались — просили перевода. И только Леголас упрямо продолжал своё бдение, возвращаясь во дворец лишь для того, чтобы восстановить истощённые душевные силы. День-два рядом с отцом — и принц вновь пускался в обратный путь, чтобы следить, искать и уничтожать врага.       Минувший год изменил Леголаса. Из ясноглазого улыбчивого эльфа он превратился в сурового солдата с вечной горькой складкой меж бровей. Одна мысль владела им неотступно, лишая покоя: отомстить. Убить всех орков, что переступят границу Эрин Гален. Больше не было восторженного трепета, горячки первого боя — только холодный расчёт. Сколько раз он спускал тетиву, наблюдая за полётом стрелы? Сколько раз потом равнодушно выдёргивал её из бездыханного тела? Не счесть. А орки всё лезли и лезли, небольшими отрядами, но постоянно. Пытаясь пробиться дальше, вглубь леса; стремясь захватить как можно больше земель вокруг Амон Ланк.       И эльфы начали отступать. Пока Трандуил и Айвендил сдвигали границы, отряды Эрин Гален сражались с троллями и орками, расстреливали полчища летучих мышей. А потом пришли пауки — и эльфы дрогнули. Те, кто помнил ужасы Нан Дунгортеб, в спешке обучали остальных, рассказывая, как проще убить, где увернуться, чтобы не подставиться под удар, как быстро обработать рану от укуса. Пауки заплетали лес поверх изумрудных нитей, и те гасли, подчиняясь злобной воле, управлявшей чудовищами.       Южная часть леса сдалась окончательно к концу 1050 года, и Дол Гулдур больше никто не смел называть Амон Ланк. Целую луну Трандуил и Айвендил провели у новых границ. Лес трещал и скрипел, оказавшись меж двух огней — изумрудной волшбы и тёмного колдовства. Песни, звучные и звонкие, заглушали карканье ворон, заставляли отступать тьму. Корни дыбились, вспучивая землю, и деревья чернели, искривлялись на глазах, теряя листву. Трандуил чувствовал боль своего леса. Боль каждого камня, каждой травинки, что оставались там, за пределами его сил. Чувствовал — и ничего не мог с этим сделать: он больше не имел власти над ними. Не будь Айвендила, он, быть может, и сдался бы раньше, и уступил бы больше — после гибели Тинвен безразличие к своей судьбе охватывало всё чаще, и в такие минуты он не узнавал сам себя. Словно огонь, что полыхал внутри, погас, и не было ни сил, ни желания разжигать его снова. Ради чего?       В такие минуты лишь майа да Синголло могли заставить его распрямиться и делать что-то, куда-то идти, о чём-то говорить. «Прошло слишком мало времени», — говорили они. И он соглашался. Потому что знал — они правы. Он вспоминал Лаэрроса и разорение Дориата. Гавани и путь в Средиземье. Огромную волну и новый мир. Новые войны и смерти, смерти, смерти. Отец. Мама. Каждая потеря оставляла свой след, но последняя всё же подкосила совсем. Иногда он казался себе дубом: снаружи мощным, высоким и крепким, а внутри насквозь сгнившим. Пустым, осыпающимся трухой к собственным корням. Вино порой рождало странные сравнения, зато помогало туманить разум и прогоняло страхи.       Страх стал частью его жизни. Ожог вновь начал напоминать о себе, зияя провалом по утрам. А ещё он начал бояться одиночества. Чувствовал, как сужается круг близких, как их разбросало по миру — но что же осталось ему? Леголас давно стал взрослым; у него свои надежды и чаяния. Он переживёт, справится, со временем встретит свою единственную. Заведёт семью. Синголло — неизменный друг, часть его. Но он тоже не может быть рядом каждую минуту. Келеборн за сотни лиг отсюда. Амрот — отрезан теперь, просто так не добраться. Он один. Совсем один — наедине со своими страхами, потерями, отчаянием. В чёрные часы, когда тьма клубилась, обступая кресло, заглядывая через плечо, Трандуил вцеплялся в подлокотники, шепча обрывки из прошлого: слова песен, лэ, признаний. Горячечный бред — едва ли хоть кто-то смог бы что-нибудь понять, услышав его.       Но рядом никого не было. Только огонь в камине и бутылка с вином. А ещё он перестал спать в кровати. Не мог заставить себя лечь в постель в спальне. Не мог долго там оставаться. Ругал себя за малодушие, но снова закрывал двери, возвращаясь в неизменное кресло.       — Это пройдёт, — шептал он, щурясь на пламя. — Пройдёт, только надо выждать время. Несколько лет, и всё снова будет по-прежнему.       — Не будет! — тут же отвечал голос внутри. — Она всегда была с тобой. Всегда. Когда не стало Лаэрроса, когда ушла Нарэлен, когда погиб отец… Всегда утешала. Кто же утешит теперь?       На этот вопрос ответа не находилось. И бутылки множились под столом, а по утрам слуги сгребали очередные осколки, стирали красные потёки с камина. Никто не осуждал, все всё понимали, и от этого понимания становилось ещё хуже.       Трандуил не привык быть таким. Он не умел быть таким.       Но и другим он быть больше не мог.       Он был жалок и ненавидел себя. Делал вид, что интересуется делами королевства, но внутри была лишь пустота. Он машинально разговаривал, ел, объезжал лес, принимал соболезнования от подданных в дальних селениях, кивал и снова говорил. Замечал взгляды, что бросали на него Синголло и Сварн. Злился. Срывался. И снова молчал. Оживал лишь во время коротких встреч с Леголасом, с болью понимая, что в сыне видит отражение себя. Отражение своих мук, своей боли.       Боль. Они справлялись с ней, каждый по-своему. Но всё-таки времени прошло слишком мало. И только это помогало удержаться на грани безумия и ясного рассудка.                     Очередное утро, пересыпанное снегом, искрящимся на солнце, заставляло его недовольно щуриться, разбирая принесенные Кутэгилом бумаги. Приближался первый праздник этой зимы, и как бы Трандуилу ни хотелось его пропустить, но подданные в нём нуждались. Тинвен всегда любила праздники, когда дворец одевался в цветы или венки, мерцал тысячей свечей и звенел звонким смехом. И при всём желании забиться в свой тёмный угол, Трандуил не мог игнорировать праздник. Покосившись на одежду, приготовленную к торжеству, он вновь вернулся к бумагам.       — Не занят? — с недавних пор Синголло начал осторожничать, входя в его покои, после того, как пару раз застал друга в странном полубреду, в окружении вина и воспоминаний. Если бы он мог забрать часть скорби, съедающей Трандуила — с радостью сделал бы это.       Трандуил качнул головой, не отрываясь от дел. Подойдя к окну, Синголло остановился, глядя на белоснежный чистый лес. Ясный Бор. Усмехнулся горько.       — Ты слышал, как теперь называют Эрин Гален эдайн?       — Не интересовался, — с лёгким сарказмом бросил Трандуил, поднимая наконец глаза. — Мрачный лес? Чаща разбитых надежд? Безнадёжная пуща?       — Почти. — Синголло отвернулся от окна. — Лихолесье.       — Очень метко, — кивнул Трандуил, откидываясь на спинку стула. — Значит ли это, что люди перестанут приближаться к нам?       — Это значит, что к нам скоро все перестанут приближаться, — вздохнул Синголло. — Хотя меня удивляет, что нечисть, которая оплетает Дол Гулдур, не выходит за пределы нашего леса.       — Хотелось бы мне знать, чья воля держит пауков у замка, — задумчиво проговорил Трандуил. — Когда мы получим подтверждение худшим страхам?       Синголло молчал. Знал, что Трандуил продолжает упорствовать в своих догадках — Саурон. Но старый Враг был слишком силён: одно его появление сотрясало незримый мир. Едва ли Айвендил смог бы проглядеть его появление. Хотя и здесь у Трандуила всегда находился довод: Аннатара тоже мало кто мог принять за Саурона. И Кирдан, и Келебримбор обманулись. Что стоит темному майа сейчас скрывать свою сущность? В глубине души Синголло понимал — скорее всего, друг прав. Но ему отчаянно не хотелось в это верить. Представлять, что враг так близко, почти у ворот. И они совершенно ничего не могут сделать…       — Значит, Лихолесье, — голос Трандуила вывел из задумчивости. — Что ж, стоит оправдывать новое имя, — глаза его недобро сверкнули.       — О чём ты? — нахмурился Синголло. Но Трандуил только зловеще улыбнулся, смотря новым, пугающим, но уже ставшим привычным взглядом — словно обращенным внутрь себя.                     Парадная мантия с лёгким шелестом скользила по ступеням, в серебряной короне искрились хрустальные капли и нежный голубой топаз. Трандуил шёл в зал, отвечая на приветствия подданных, с горечью ощущая их настороженное сочувствие. И улыбка с каждым шагом становилась холоднее, резче, а из глаз исчезало показное радушие. Нет смысла притворяться, если маска и так трещит по швам, выставляя наружу уродливые шрамы на душе.       Распахнулись двери, и гости замерли, провожая взглядами высокую фигуру в серебре. Он казался им сейчас олицетворением царящей за стенами стужи: ледяной король с застывшим сердцем. Плечи расправлены, голова чуть склонена набок — он шёл, глядя прямо перед собой, гордо неся увенчанную короной голову. Но перед троном замер, сбившись с шага — рядом с его высоким креслом всё ещё стоял её трон. Хрупкий, изящный. Казалось, что она вот-вот войдёт следом, мягко улыбнётся и прошепчет, что сегодня обязательно хочет танцевать. Почувствовав замешательство отца, Леголас спешно подошёл, приветствуя своего Владыку. Трандуил вздрогнул, ловя взгляд сына, и впервые за вечер искренне улыбнулся. Напряжение рассеялось, в зале снова послышались голоса и тихий смех.       Трандуил опустился на трон, Леголас — в кресло, стоявшее чуть позади. За спиной зашуршали слуги, наполняя бокалы тягучим вином из дикого северного винограда.       — Надо было убрать, — наконец проговорил Леголас, понимая, что сейчас занимает все мысли отца.       — Пусть унесут завтра, — ровно ответил Трандуил, принимая бокал из рук слуги. — Проследи.       — Завтра я уезжаю. — Леголас внутренне сжался, ожидая новые просьбы остаться. Отец неизменно говорил, что бегать по лесам, отлавливая орков по одному — не лучшее занятие. Хотя сильно не настаивал — будь его воля, сам бы крушил, убивал, упивался чёрной кровью.       — Когда ты вернёшься домой, Леголас? — голос звучал устало, надтреснуто. Леголас упрямо сжал губы, пытаясь не поддаться жалости, что разрывала сердце. Он же видел, прекрасно видел, как одиноко сейчас отцу. Знал, что ему самому в разъездах и в упоении мести переживать потерю легче. А отец заперт в клетке, которую не может покинуть.       — Когда придёт время, — наконец ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Трандуил кивнул — спорить не хотелось. Хотелось сказать, что скучает. Предложить поехать куда-нибудь только вдвоём. Но пока — не время. Успеют ещё и на охоту, и на рыбалку. Когда-нибудь…       Праздник меж тем расшумелся, выплёскиваясь громким смехом в коридоры дворца. Вино зажигало глаза и сердца, танцы становились веселее, словно каждый решил сбросить сегодня тяжёлый груз скорби, висевший над замком больше года, и вкусить все радости жизни. Трандуил поднял руку с пустым бокалом, не глядя на то, как тот наполняется. Поднёс к губам, делая глоток и почти не чувствуя вкуса. Леголас с кем-то весело спорил, Синголло и Истимаэль танцевали, Сварн громко хохотал — жизнь кипела вокруг, бурлила, разбиваясь о ступени трона.       И одиночество в этой весёлой толпе стало нестерпимым. Пронзительным.       Трандуил поднялся, и эльфы, что стояли рядом, тут же обратили на него взоры. Надеялись, что он присоединится? Но король лишь пошёл сквозь них, рассекая на две неравные половины, остановившись в дверях.       — Надеюсь, вина хватит, чтобы веселиться до утра, — небрежно заметил он, поворачиваясь к Гэлиону. Тот оскорбленно посмотрел на Владыку, вызывая невольную улыбку. Кто-кто, а главный виночерпий никогда не забывал о своих обязанностях.       Ему стало тихо только на своём этаже. Здесь было пусто, только лунный свет скользил по полу неровными квадратами, соперничая с пляшущими огоньками светильников. Положив было руку на ручку двери, Трандуил вдруг остановился, зло усмехнулся и пошёл дальше. Спустился вниз по другой лестнице, стараясь не попадаться на глаза празднующим, и вышел в длинный коридор. Лунным лучом прошёл мимо высоких окон, и хрусталь в короне вспыхивал холодными искрами, ловя поцелуи Итиль. Решительно распахнул дверь, оказываясь в большом зале. Как давно он здесь не был? Когда в последний раз вообще брал в руки оружие? Металл тускло блестел в призрачном свете. Но рука потянулась не к мечам. Трандуил взял лук, высокий, тисовый. Вложил стрелу, посмотрел на камин, на гобелен со сценой охоты, привезённый из Амон Ланк. Вздохнул, натягивая тетиву, и замер, считая удары сердца.       Тонкий звон, свист — и вот стрела уже дрожит в плотной ткани, а следом летит новая. Вот так просто — короткий полёт, неминуемая смерть. Он никогда не был отличным стрелком, потому и стрелять не любил, лишь по необходимости. Но сейчас хотелось посылать стрелы одну за другой с тупым безразличием, механически, не думая. Увидел бы его кто-то сейчас — в праздничных, богато расшитых одеждах, в высокой короне — и с простым тренировочным луком — решил бы, что Владыка сошёл с ума. Может, так оно и было в этот момент. Потому что мыслей не было. Только свист стрелы, дрожание тетивы и гулкие удары сердца.       Стрелы закончились, и рука несколько минут слепо шарила в пустом колчане, стоявшем у стены. Трандуил недоуменно обернулся, посмотрел вниз, поджав губы. Пересёк зал, методично выдёргивая одну за другой стрелы из гобелена. Последняя пронзила голову оленя, увенчанную ветвистыми рогами, так похожими на корону. Трандуил присмотрелся, подходя ближе, разглядывая сцену: охотники, трубящие в рожки, веселье и предвкушение на лицах. Зелёный лес, пронзённый солнцем.              …В кронах, как в ладонях — свет;       Трав медвяный перезвон.       Темноствольный Нелдорет,       Златолистый Регион.              Прошумел, как летний дождь,       Все печали прочь унес       Ниврим — край дубовых рощ;       Бретиль — светлый мир берез…              Он помнил это! Он не забыл! Охота Тингола; увитые глицинией пестрые шатры на берегу Эсгалдуина; Мелиан под сенью огромных ив, склоняющих в воду серебристые косы; государь Элу и золотоволосый Финдарато беседуют о подземных дворцах; нежные звуки арфы… Костер, у которого он сидит с друзьями — сплетенный принцессой венок на волосах, радость и смех, на устах — простые строчки его песни и лютня в руках…              …Оплетет узором тень       Самоцветный твой наряд;       Златолиственную сень       Крон твоих, о Дориат;              Слышу твой упрямый зов,       Шорох, шелест, птичий свист:       Я — дитя твоих лесов:       Корень, стебель, ветвь и лист…              Как мог он так просто от всего этого отказаться? Забыть, ради чего пришлось столько потерять?       Что сказал бы сейчас своему сыну бывший советник Тингола, первый Владыка Зеленой Пущи, избранный правитель синдар и нандор?.. «Ветер гнет дерево — и дерево выпрямляется. Буря ломает дерево — но из его корня поднимаются к солнцу тысячи зеленых побегов»?..       …Умоляю, Элберет,       Звездноокая, внемли:       Сохрани от всяких бед       Все леса моей земли…       Как часто отец жил ради себя? Сколько раз терял — и вновь поднимался на ноги? Трандуил вздрогнул: на миг показалось, что Орофер стоит рядом, за спиной; стоит обернуться — встретишься с укоризненным взглядом.       …Чтобы, Тьме наперекор,       Жили, мир целя от ран,       Эрин Гален-Ясный Бор,       Лаурелиндоренан…       Он всё-таки повернул голову, и разочарование мазнуло по сердцу — зал был пуст.       — Мне вас не хватает, — прошептал он еле слышно, склоняя голову. Глубоко вздохнул и замер, не веря своим чувствам: в воздухе отчётливо повеяло липовым цветом. Медовым, сладким, словно прямиком из садов Дориата. Слабое прикосновение к щеке — тёплое дыхание ветра; и боль, что, казалось, проросла в сердце навечно, начала таять. Уходила горечь, оставляя печаль, неизбывную, но светлую. Глаза наполнились слезами, размылся гобелен, и лук в руках, и весь зал. А в разуме зазвучал голос — ласковый, нежный:       — Ты не один, родной. Не забывай об этом.       …И от волн и до песков       Простирался, зелен, злат,       Кементари, твой покров,       Дивный полог Эннорат…       Тебе не сломать меня, Тьма.       Не сломать меня. Не сломать.       Праздник утих, и уже занимался рассвет, когда Трандуил возвращался в свои покои, впервые за долгое время разглядывая дворец, будто видел его в первый раз: анфилады комнат, коридоры, воздушные мостики, колонны, поднимавшиеся к расписным сводам. Возвращался, ощущая гордость. Он сам построил его, пусть и не своими руками. Создал что-то из ничего, привёл народ в новый дом, дал им безопасность, подарил будущее. Ему было чем гордиться, было за что принимать любовь подданных. Трандуил её чувствовал. Сейчас чувствовал каждой клеточкой, как нандор и синдар переживают за своего Владыку, просят Эсте забрать его печали, а Ирмо — подарить крепкий сон. И их мольбы касались сердца, наполняя светом уставшую душу. Трандуил остановился посреди моста, ведущего в его покои. Глубоко вздохнул и улыбнулся. Кротко, благодарно. Он сможет пережить любую потерю, пока у него есть его народ. Потому что они — часть его, и так будет вечно.