Начни сначала. Владыка

                    Отряд из Лихолесья в полном сборе стоял во дворе, ожидая, пока Владыка попрощается с друзьями. И хотя Элронд всё ещё пытался уговорить Трандуила остаться, тот был непреклонен. Упрямо качая головой, он отвергал все доводы и просьбы задержаться, и даже Келеборн, звавший отправиться в путь вместе, но спустя одну луну, не смог убедить друга остаться. В душе Владыки бушевало сейчас столько чувств, что ему просто необходимо было остаться наедине с собой и тщательно всё обдумать. Нарэлен тоже вышла попрощаться, и, стоя рядом с Келебриан, смотрела на Трандуила спокойно и задумчиво. Она тоже не сомневалась в принятом решении, хотя сердце и обливалось кровью при мысли, что они, возможно, прощаются навсегда. Он не стал к ней подходить, только посмотрел долгим нечитаемым взглядом, коротко кивнул и сел в седло. Затрубили рожки, всадники выехали на дорогу и вскоре скрылись за поворотом, теряясь в сосновом пролеске, спускавшемся со склонов в долину.       На ярко-синем небе сияло солнце, отражаясь в доспехах и лошадиной сбруе, над горными цветами кружили пчелы, воздух дрожал, рассыпаясь знойным маревом. Первый привал сделали на выезде из долины, и Трандуил отошёл и сел под деревом на мшистый валун, уперев локти в колени и устремив взор вдаль, на горное плато, которое предстояло преодолеть. Давно уже он не был в таком смятении. Он возвращался обратно с пустыми руками и корил себя за то, что возлагал слишком много надежд на этот Совет. При мысли о том, что в жизни его подданных, в его жизни ничего не изменится, — кулаки сжимались в бессильной злости. Надежды больше не было, они вновь оставались одни перед ликом Зла, и впереди ждала только выматывающая борьба с Неведомым, подтачивающая его силы. Трандуил мог признаться только себе, что боится. Боится, что когда-нибудь его сил станет недостаточно, все возводимые защитные ограждения рухнут, и его родной дом поглотит Тьма. Перед глазами невольно всплывал Дориат — и Менегрот, отданный на откуп морготовым тварям. А теперь схожие с ними потомки Унголианты угрожали безопасности его подданных, а он только и мог, что смотреть на это, стискивая зубы, сужая границы и посылая новые отряды на зачистку того, что ещё можно было уберечь и сохранить.       Но была ещё одна причина, принёсшая разлад в душу, и имя ей было Нарэлен. Он действительно поверил, что между ними всё может быть так, как он сам решил. Что она согласится с предложенным вариантом и будет рядом, потому что это удобно прежде всего ему. И был неприятно удивлён, что Нарэлен отказала. С другой стороны, в груди невольно вспыхивало уважение, а если заглянуть ещё глубже, в душу, то иного ответа от неё он и не ждал. Разве могла гордая внучка Махтана смириться с предложенной ей ролью? А сам он, положа руку на сердце — желал бы видеть её безмолвной любовницей? Вероятно, нет. Или да? Трандуил запутался, и это смятение раздражало, приводя в тихое бешенство. У него было достаточно проблем, чтобы ещё переживать из-за той, что ввинчивалась в душу, не спрашивая, идя напролом и ломая все мыслимые и немыслимые барьеры.       Можно было сколь угодно долго рассуждать о том, что она сделала, сколько боли ему принесла, и сколько сотен лет он пытался её забыть. Но правда оказалась безжалостной и беспощадной — ему нужна Нарэлен. Пусть не так, как прежде, пусть не было больше того доверия, полной открытости, желания бросить всё и идти за ней на край света… Но было другое: с ней было спокойно. Пусть обида всё ещё тлела в душе — а ведь Трандуил искренне полагал, что забыл… Пусть между ними ещё оставалось достаточно недосказанного, и годы наложили на обоих свой отпечаток, лишив его юношеских заблуждений, а её — прежней порывистости, но они всё ещё оставались слишком близки друг к другу, и эту связь, как оказалось, не так-то просто разорвать.       Уважая решение Нарэлен, Трандуил всё же не мог не злиться, понимая, насколько эгоистичным выглядит его желание быть с ней. Он упрямо твердил себе, что в этом нет ничего тревожного, но душа буквально выворачивалась наизнанку при мысли о том, что они расстались. Сколько лет пройдёт, прежде чем они встретятся снова, сколько они уже потеряли! Стоили ли все эти годы того, чтобы продолжать бежать друг от друга прочь, прикрываясь гордостью и разрушенными когда-то мечтами?       Он продолжал размышлять об этом всю дорогу до следующего привала, когда небо запестрело бесконечными звёздами, а серебристый свет Итиль упал на камни, делая тени резкими и острыми. Кони устало переступали с ноги на ногу, пока их рассёдлывали и кормили, а Трандуил, не чувствуя усталости, вновь отошёл от отряда, прислушиваясь к шуму горной реки, скрытой впереди. Что-то жгло в груди, назойливое, едкое, и если бы он мог, вытащил бы это наружу, выбросил, растоптал, лишь бы не чувствовать больше подобного, не тревожить мысли.       — Не спится? — тихо спросил Синголло, бесшумно подойдя и встав рядом.       — Не люблю ночевать в горах, — тихо сказал Трандуил, не сводя глаз с небосвода. В его глазах отражались звёзды, а лунный свет окутывал фигуру серебристой дымкой.       — Скажи, — Синголло повернулся и посмотрел на него, — что тебя тревожит больше: Совет или то, что Нарэлен осталась в Имладрисе?       Трандуил долго молчал, раздумывая, сказать другу правду или же слукавить, оставаясь наедине со своими мыслями и сомнениями. Наконец, нехотя произнёс:       — И то, и другое.       Синголло не сразу ответил, пытаясь подобрать нужные слова. Для него тоже поначалу всё было просто — Нарэлен, обрушившаяся, как снег на голову, вызывала лишь глухое раздражение. Синголло не мог забыть пылающие Гавани и то, как вытаскивал обгоревшего друга с поля боя — казалось, того даже не донести живым до целителей. Но помнил он и другое: как Трандуил страдал, делая вид, что всё в порядке; как не находил себе места, когда пришёл в себя и понял, что Нарэлен ушла. А ещё Синголло помнил, как друг был счастлив с Тинвен. Помнил и то, как боялся за Трандуила, когда её не стало. И пусть обе потери главных в его жизни женщин друг переживал по-разному, Синголло был твёрдо уверен — снова, в третий раз уже терять — было бы слишком жестоко. Трандуил заслужил покой. Хотя — Синголло усмехнулся про себя — Нарэлен на роль дарительницы спокойствия совершенно не подходила.       — Она вернётся, — сказал он в конце концов.       — Не думаю, — отозвался Трандуил. — Не в этот раз.       — И ты просто её отпустил?       — Она просит слишком многого.       — Что? Корону и собственное королевство? — не сдержавшись, воскликнул Синголло. — Знаешь, я долгое время относился к ней с предубеждением, хотя разве можно было иначе? Но в эти дни в Имладрисе я впервые был за тебя спокоен.       — А ты за меня беспокоишься? — насмешливо покосился на него Трандуил.       — Постоянно, — буркнул Синголло. — И не только за твою личную жизнь, уж поверь мне. И не смейся, я серьёзно говорю. Я боюсь за тебя, когда ты один. Я даже представить себе не могу, о чём ты думаешь, когда никого нет рядом. Какой груз ты несёшь, не делясь ни с кем из нас. Нет, я знаю, что есть вещи, которые невозможно объяснить, но скажи, если бы рядом с тобой была Нарэлен, смогла бы она облегчить твою ношу? Если да, то ты зря её отпустил. Если же нет… — он развёл руками. — Если нет, то ничего не изменится. Но будь у тебя возможность всё изменить, не стоило бы её упускать.       — Предлагаешь развернуть отряд и забрать её? — криво улыбнулся Трандуил.       — Тут уж решай сам, — пожал плечами Синголло. — Но я скажу тебе лишь одно: Владыка у нас здесь ты; как скажешь, так и будет.       И он ушёл, оставляя друга наедине со своими мыслями. А на рассвете тот вновь был в седле и упрямо вел своих эльфов домой, в Лихолесье. Больше к этому разговору никто не возвращался: до дома ехали, обсуждая Совет и его участников. Уже во дворце Леголас, заметив отсутствие Нарэлен, хотел было спросить, что случилось, но Синголло многозначительно покачал головой, и принц осёкся на полуслове, с тревогой наблюдая за мрачным, замкнувшимся в себе отцом.       А он сам себя не узнавал, пытаясь побороть смятение, шевелящееся в душе. Где, когда, что он сделал не так? Почему сейчас, на пороге новой войны, так много места в мыслях заняла Нарэлен? Трандуил пытался найти ответ. А ещё — получить прощение. Потому что чувство вины за то, что всколыхнулось в груди, жгло с каждым днём всё сильнее. Он не должен был позволять эмоциям взять верх, не должен был тогда позволять себе погрузиться в прошлое, вновь почувствовать трепет её тела в своих объятиях. Когда он успел стать таким слабым? Эти мысли пугали, тревожили, заставляя медленно сходить с ума.       Листья осыпались, обнажая лес и хмурое серое небо, с которого срывался мелкий дождь. С веток капало, и сад укрылся ярко-жёлтым ковром, под которым не угадывались очертания дорожек — ударивший с вечера мороз застал врасплох, и садовники ещё не успели добраться до этой части сада. Трандуил неторопливо шёл к фонтану, не обращая внимания на то, что серо-зелёная мантия тянет за собой тёмный хвост, с каждым шагом пачкаясь всё сильнее. Он слишком давно не приходил сюда, и за это ему тоже было стыдно. Перед собой, ведь больше было не перед кем. Кто посмел бы упрекнуть Владыку в слишком слабой скорби? Кто посмел бы сказать, что он должен не только хранить скорбную память о королеве, но и забыть о том, что сам всё ещё жив? Но Трандуилу не требовалось чужое поощрение или недовольство. Он и сам прекрасно справлялся с ролью обвинителя.       И сейчас, завидев знакомую мраморную фигуру, с привычной холодной улыбкой взиравшую на него, он остановился, не в силах ступить дальше. Что бы сказала теперь Тинвен, видя, как его сжигает тоска по другой? Так же покорно смирилась бы со своей судьбой, или стала бы бороться за любимого? А смог бы он вновь смотреть на Нарэлен по-старому, если бы была жива Тинвен? Эти мысли роились в голове бесконечным хороводом, раз за разом закручивая тугую спираль памяти крепче, сильнее, и порой Трандуилу начинало казаться, что когда-нибудь эта спираль лопнет, и он сломается вместе с ней. Глубоко вздохнув, он подошёл к статуе, поднял было руку, чтобы провести по щеке, но замер, понимая, что не может. Больше не достоин.       — Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить? — прошелестел его голос. Комок встал в горле, стремительно разрастаясь и не давая вздохнуть. Трандуил коротко выдохнул и резко запрокинул голову, вглядываясь в холодное небо. Глаза обожгло, но он позволил слезам упасть, скатиться по вискам, исчезая в волосах. Судорожно сглотнул — и вновь обратил свой взор к статуе.       — Ты ведь знала меня слишком хорошо, — горько произнёс он. — Слишком хорошо, чтобы когда-нибудь предвидеть нашу встречу. А вот я оказался слишком самоуверен.       Он криво улыбнулся, и вдруг бросился на колени, обхватывая холодный камень, обвивая его руками, словно его горячие прикосновения могли отогреть, оживить, вернуть.       — Почему тебя больше нет рядом?! — с мукой воскликнул Трандуил, поднимая глаза к мраморному лицу. Только Тинвен видела его таким: сломленным, уставшим бороться с самим собой, одиноким. Годами она видела его любым и любым любила, а он?.. Что сделал он, когда её не стало? Готов был вернуть первую жену только потому, что устал быть один?       — Я тебя недостоин, — Трандуил опустил голову, уткнувшись лбом в её ноги. — И никогда не был. Никогда не был достоин тебя. Что мне делать, скажи?       Но никто не ответил, и в саду повисла тишина, прерываемая лишь звуком тяжёлого, прерывистого дыхания. Наконец Трандуил медленно поднялся, расправил складки, которым прилипли мелкие листочки и, бросив последний долгий взгляд в застывшее лицо, отвернулся. Леголас нагнал его, когда Трандуил шёл по коридору к своим покоям.       — Отец! Ты занят?       — Что-то серьёзное? — рассеянно спросил он, всё ещё пребывая в своих мыслях.       — Не слишком, — растерялся Леголас.       — Тогда зайди позже, — сказал Трандуил, но уже у дверей остановился и обернулся. — Впрочем, пойдём, расскажешь, что там.       Он не хотел оставаться наедине с собой. Пытаться унять голос, кричащий в голове, рвущий душу на части. С Леголасом они засиделись допоздна, а после, когда сын ушёл, Трандуил зарылся в многочисленные бумаги и только к рассвету, устало протирая глаза, отправился спать, чтобы к утру вновь быть на ногах.              — Я беспокоюсь за него, — поделился Леголас спустя луну, наблюдая, как Трандуил мрачно осушает кубок за кубком на празднике Первого Снега.       — Я не знаю, что ему сказать, — сказал Синголло. — И выбор за него сделать тоже не могу.       — Ты о чём? — не понял Леголас. — Хочешь сказать, что он так переживает из-за Нарэлен?       — А из-за кого? — фыркнул Синголло. — Не из-за Дол Гулдура же. Крепость и те, кто его населяют, уже давно не дают покоя. Ничего нового.       — Но и нолдор появились у нас не вчера. — Леголас нахмурился, пристально вглядываясь в застывшее лицо отца. — Что заставило его так перемениться?       — Знаешь, — осторожно заметил Синголло, — не злись, но обсуждать с тобой это я не могу.       — Понимаю. — Леголас упрямо поджал губы, чувствуя, как вскипает в груди раздражение на эту стену молчания, которой окружил себя отец. А теперь и Синголло не хочет ничего рассказывать. Хотя, может, здесь не о чем и говорить? Отец ведь сказал, что не любит больше Нарэлен. А она говорила, что не станет его тенью. И пусть сердце принца пока ни разу не трепетало от любви, но не понять её силу он не мог. Вот только та ли это сила, что сейчас омрачила чело отца? Или это лишь упрямство, вызванное тем, что Нарэлен отказала и осталась в Имладрисе?       — Ты знаешь, что Леголас волнуется за тебя? — спросил Синголло тем же вечером.       Трандуил нахмурился, обернувшись к другу.       — О чём ему волноваться? — сухо спросил он.       — Он ведь не слепой. И не маленький мальчик, — Синголло укоризненно покачал головой. — Тебя так сильно тревожит отсутствие одной рыжеволосой головы?       — Нет, — слишком быстро ответил Трандуил. Потом глубоко вздохнул и добавил спокойнее: — Каждый из нас сделал свой выбор.       — Знаешь, — из-за колонны возник Даэрон, покачивая кубок в руке, — говорить о выборе можно бесконечно. И мы выбираем ту или иную дорогу бесчисленное множество раз за свою жизнь. Но иногда можно вернуться и изменить своё решение. Может, сейчас именно тот случай?       — Я не собираюсь ничего менять, — вздёрнул подбородок Трандуил, разом напомнив Даэрону мальчишку в лесах Дориата.       — А иногда исправить ошибку уже невозможно, — словно не слыша его, сказал Даэрон, и в его глазах плеснулась застарелая боль.       Трандуил не стал отвечать. Дёрнул плечом, припал к кубку, наблюдая за танцующими. Синголло раздражённо цокнул языком, плеснул ещё вина и покосился на Даэрона.       — Он просто слишком привык страдать, — философски пожал плечами менестрель. — И, зная по себе, могу сказать лишь одно — из этой привычки очень тяжело выбираться.       — Но ты как-то справился, — возразил Синголло. — И он справился. Ты уже был счастлив с Тинвен, Трандуил! И знаешь, то, что ты не решаешься сейчас начать, связано не с неизбывной скорбью, а с чувством вины перед погибшей женой.       Ноздри Трандуила затрепетали, он открыл было рот, чтобы возразить, но Даэрон положил руку ему на плечо, призывая выслушать.       — И это мне тоже знакомо. — Даэрон опустился на стул, стоявший рядом с троном. Откинувшись на высокую деревянную спинку, он прикрыл глаза и неспешно заговорил: — Я не мыслил жизни без Лютиэн, годами бродя за ней бледной тенью. Я ведь даже не коснулся ни разу её губ, не держал в своих руках, но готов был целовать землю, по которой она ходит. А потом… — Даэрон обернулся к Синголло и грустно улыбнулся: — А потом она ушла с другим. И умерла. А я остался. С неизбывной болью, с потерей, которую невозможно возместить, с чувством вины, настолько глубоким, что дна ему не было видно. Я умирал с каждым новым днём, не замечая, как годы текут мимо, а потом, попав в плен, вдруг понял, — он усмехнулся, — что хочу жить. Представляешь? Понял, что хочу жить, потому что жизнь там, за стенами Барад Дура, вдруг показалась яркой, насыщенной и настоящей. Но кроме жажды жизни день за днём меня сжигало чувство вины за то, что я посмел мечтать о жизни. Столько лет предаваясь тоске по Лютиэн, я вдруг понял, что могу жить без неё.       — Тинвен не уходила от меня к другому, — напомнил Трандуил сухо. — Она умерла.       — А Нарэлен напомнила тебе о том, что ты всё ещё жив, — в тон ему ответил Даэрон.       — Почему я вообще это с вами обсуждаю? — Трандуил раздражённо отставил кубок и поднялся, присоединяясь к танцующим.       Очередное утро застало Владыку в кабинете. Ярко горели свечи, разгоняя зимнюю хмарь, и их отблески отражались в многочисленных кольцах на пальцах Трандуила. Он медленно водил по карте, разложенной на столе, время от времени останавливаясь, чтобы сделать пометку. Ещё луну назад здесь было чисто, а вчера доложили о том, что под снегом что-то шевелится. Расковырять решились лишь один подозрительный холмик и наткнулись на гнездо, в котором копошились крошечные паучки, объедая останки своей матери. Сколько таких гнёзд таится под снегом и сколько из них раскроются, когда ослабнут морозы? Сколько тварей хлынет в лес, населяя его и губя всё живое? И как справиться с ними сейчас? Посылать воинов вслепую? К югу лес уже не слушается, и просить помочь бесполезно…       Трандуил тяжело опёрся о стол, опустив голову, разглядывая сделанные пометки и прикидывая, сколько придётся выставить дозоров, чтобы просто следили за снегом. Просто за снегом, Кархарот его задери! В висках пульсировало — слабо, на грани между болью и навязчивым зудом — и Трандуил невольно помассировал их пальцами. Гниль разносилась по воздуху, не заметная никому, кроме него. Она словно опутывала липким, мерзким, свисала с ветвей, цеплялась за волосы. Стоило на несколько лиг отъехать от дворца, и запах тлена становился невыносимым, а Трандуил недоумевал: отчего никто больше не слышит, не чувствует его? А потом пришло понимание: это очередной ход Саурона. Новая попытка подточить его изнутри. И Трандуил смирился. Принял новую тяжесть на плечи с поразительным равнодушием. Но сейчас, глядя на карту и понимая, что просто не может представить даже примерное количество гнёзд, где они заложены и откуда придёт беда, он чувствовал: его охватывает бессильная всепоглощающая ярость.       Кулак с силой опустился на карту, звякнула крышечкой чернильница, задрожали свечи. По пальцам расползлась боль от впившихся колец. Камни в них треснули и раскололись, мелкой крошкой усыпав карту. Он не справлялся. Упав в кресло, Трандуил откинул голову на спинку и уставился в потолок, отстранённо подумав о том, что этого сгустка тьмы над головой раньше не было. Или он просто не замечал? Ему вдруг стало всё равно. Равнодушие накрыло серым покрывалом, обнимая за плечи. Если эта тьма сейчас его поглотит, сколько продержится лес? А с чего он вообще взял, что нужен этому лесу? Если он просто уйдёт, его подданным будет лучше. Всем будет лучше, а он — просто жалкая тень собственного величия. Давно забытая, дряхлая, никому не нужная тень…       — Отец! — в кабинет вбежал Леголас, который стоял у дверей и разговаривал с Кутэгилом, когда услышал стук в кабинете, а после — оглушительную, пугающую тишину. Принцу показалось, что часть коридора перед дверью накрыли колпаком, отсекая все звуки. Тишина казалась глухой, ватной.       Кутэгил в ужасе застыл на пороге, глядя на Владыку, распростёртого в кресле, смотрящего в потолок широко распахнутыми глазами в которых отражалась тьма. Леголас, видевший подобное ранее, первым делом бросил взгляд на кольца, замечая, что на одной руке остались пустые оправы, а на другой перстни сияют ярким светом. Не помня себя от страха при мысли, что может не успеть, Леголас метнулся к спальне, к камину, снял меч и бегом вернулся обратно.       — Держи, — зашептал Леголас, обхватывая ледяную ладонь и насильно сжимая её вокруг рукояти. — Ну же, держи! — отчаянно крикнул он, видя, как рука безвольно падает, а тьма словно начинает всасываться в глаза, заполняя радужку.       Леголас задыхался, не замечая, как слёзы катятся по щекам, не слыша, что за его спиной кричит Кутэгил, выбегая в коридор. Он просто сжимал руку отца снова и снова, глядя, как тускнеют камни на второй руке, как замедляется дыхание… Озарённый внезапной догадкой, Леголас посмотрел на меч, извлёк его из ножен, отбрасывая их в сторону, и положил меч на колени Трандуилу, не разжимая рук. Он помнил, точно помнил, где прячется вязь охранных рун, но сейчас, как назло, не мог разглядеть ни одной буквы. Но вот глаза нашли кувшинку, а от неё, повинуясь его голосу, начали разгораться письмена, пульсируя, сначала медленно, постепенно ускоряясь, пока не поглотили всё лезвие. Пальцы Трандуила дрогнули, сжали рукоять, а Леголаса вдруг отшвырнуло от кресла к столу. В глазах резко потемнело, а когда он вновь смог их открыть, Трандуил уже смотрел на него привычным льдисто-голубым взглядом. Лоб блестел от пота, белые пряди прилипли к вискам, он дышал так тяжело, словно сражался несколько часов подряд.       Трандуил попытался улыбнуться, но улыбка вышла слабой. Хотел было стереть заливающий глаза пот, но рука так сильно дрожала, что он с трудом смог приподнять её.       — Сиди, отдыхай, — рядом мигом оказался Леголас, и кажется, Трандуил впервые видел сына настолько напуганным. И он действительно почти поверил, что никому не нужен?! Взгляд невольно опустился на меч, лежавший на коленях, и большой палец осторожно провёл по рукояти, огладил её навершие, с удивлением чувствуя, как проходит усталость и унимается дрожь. В ноздри ударил резкий пряный запах трав, и на пороге возник Кутэгил, а за ним двое целителей. Трандуил вновь посмотрел на меч и перевёл взгляд на секретаря:       — Принеси мне портупею, — и улыбнулся, глядя на сына: — Спасибо.       — Это не я, это меч, — голос Леголаса всё ещё слегка дрожал. В голове промелькнуло, что отец с залитыми тьмой глазами ещё не раз ему приснится.       — Спасибо, — снова улыбнулся Трандуил Леголасу, принимая из рук целителя чашу с отваром и взглядом приказывая лекарям удалиться. — Отныне, видимо, придётся носить меч всегда с собой.       — Это был он? — Леголас налил во вторую чашу отвар и сделал большой глоток, кашлянув — тот оказался горячим.       Трандуил кивнул. От страшного приступа осталась только головная боль и усталость. Но он вдруг понял, что боится ложиться спать. Слишком сильны пока воспоминания о мыслях, что почти привели его к концу. В дверях появился Кутэгил, и вдвоём с Леголасом они застегнули ремень, покрытый золотой вязью, на торсе, вложили в ножны меч.       — Почти как на войне, — пошутил Леголас, оглядывая отца, который смотрелся непривычно в пышных дворцовых одеждах и с мечом.       — Давно на войне, — усмехнулся Трандуил, снимая с пальцев пустые оправы колец.