Начни сначала. Владыка

             2510 г.Т.Э.              Солнечный луч, вырвавшись из плена облаков, нависших над дворцом, нырнул в окно, пробежал по столу, отразившись в тёмно-зелёном стекле чернильницы, и с интересом замер на бледно-голубом сапфире, рассыпав разноцветные блики по сторонам. Трандуил задумчиво пошевелил пальцами, наблюдая за игрой света на кольце, и тяжело вздохнул. Последнее письмо, с трудом пробившееся сквозь заслон, окруживший лес, принесло хорошие вести, и впору было бы радоваться, но не получалось. Келебриан спасли, и всю зиму Элронд, Маглор и все целители, что были способны помочь, пытались излечить Владычицу Имладриса. Но всё было тщетно. Её фэа, измученная, истерзанная больше, чем хроа, отказывалась жить, и единственным спасением для Келебриан стала дорога в Валинор. На момент написания письма она уже покинула долину и направилась к гаваням. Вот и Элронд остался один… Трандуил в полной мере разделял его боль, чувствуя её даже на расстоянии. Или же ему просто казалось, что чувствует, а это отголоски его собственного прошлого отдавались в груди, напоминая о том, как тяжело терять любимых?       Снова вздохнув, Трандуил поднялся и подошёл к окну. Солнце спряталось, и серые, полные воды тучи повисли над лесом, цепляя верхушки деревьев. Одинокая гора скрылась за пеленой дождя, и ветер доносил запах далёкой грозы и свежести, который хотелось вдыхать полной грудью. Дол Гулдур был за спиной, скрытый толщей камня, милями леса, и всё равно чужой взгляд зудел меж лопатками, напоминая о своём присутствии. Но не только извечное присутствие Тьмы беспокоило — по слухам, орки разорили Каленардон, находившийся так близко к Лотлориэну и южным границам Лихолесья! Армии кто-то направлял, ведь не стали бы они по собственной воле нападать на земли Гондора, — но предводитель оставался в тени, а Дол Гулдур был слишком близко к Каленардону, чтобы приходилось сомневаться, чьих рук это дело. Война подступала, грозила, скалилась, но пока не переливалась за границы эльфийских лесов, хранимых своими Владыками.       Трандуил прикрыл глаза и осторожно помассировал веки — тревога не отступала. В глубине, на задворках подсознания гнездилось беспокойство за ту, что сейчас находилась так далеко. Хватит ли у Маглора и Нарэлен ума, чтобы не сунуться в очередную чужую междоусобицу? Или же они решат покинуть Имладрис после ухода Келебриан и вновь пуститься в путь по Средиземью, что медленно, но верно начинает полыхать?       — Ваше величество, — на пороге кабинета возник Кутэгил с неизменными свитками в руках, — письма от разведчиков с юга.       — Что-то важное? — Трандуил не спешил оборачиваться. Вести с юга почти никогда не несли ничего хорошего, и хотелось отсрочить погружение в чужую боль и чужие потери.       — Напротив! — голос секретаря звенел от тщательно скрываемой радости. — Гондор смог отбиться, им на помощь пришли эдайн, называющие себя рохиррим. Кажется, у нас появились новые соседи.       — Даже так? — Владыка наконец обернулся и в удивлении приподнял бровь. — А это действительно интересно. И кто же их предводитель?       — Адан, зовущийся Эорл Юный. Кирион, нынешний наместник Гондора, передал его племени земли Каленардона, кроме Изенгарда. Теперь они зовутся Рохан, а жители — рохиррим.       — Что ж, пора наладить с этими соседями связь, — пробормотал Трандуил, беря протянутое Кутэгилом письмо и пробегая по нему глазами. — Что эти эдайн ценят, что могут нам предложить?       — Думаю, предложить им пока нечего, — осторожно заметил Кутэгил. Трандуил опомнился, поднял глаза на секретаря.       — Позови Сварна, Синголло и Леголаса. Нам есть, что обсудить.       Многим позже, когда утихла радость от сознания того, что опустошённые Великой Чумой земли отныне заняты племенем эдайн, которые явно готовы сражаться с силами Зла, эльфы решили направить в Рохан послов. Не то чтобы кто-то из синдар или нандор хотел поселиться в тех землях, но выразить надежды на союз и заключить договор о помощи стоило как можно скорее.       — Я слышал, они разводят лошадей, — сказал Синголло. — И большую часть их армии составляют всадники.       — Эти воины явно не привыкли к битве в лесу, — усмехнулся Трандуил. — Пользы от них в наших землях будет мало, но они смогут прикрыть границу, вздумай армия из Мордора идти на Лихолесье.       — Думаешь, такое возможно? — невольно вырвалось у Сварна. Трандуил вздохнул и молча покачал головой. В этом мире возможно всё, даже самое невероятное. И худшие опасения могут сбываться, поэтому расслабляться никогда нельзя.       — Подарим им пару меарас, — наконец решил он. — У нас их сколько сейчас? Около трёх десятков? Если эти эдайн и в самом деле умеют ценить хороших коней, они примут подарок с благодарностью.       — Это поистине королевский дар, — протянул Леголас. — Не жалко расставаться?       — Нет, — отрезал Трандуил. — К тому же этот, как ты выразился, королевский подарок и в самом деле сможет расположить к нам рохиррим. К чему жалеть о том, что может принести пользу в будущем, пусть даже далёком?       — Они забудут об этом, — вздохнул Сварн. — Два-три поколения, и никто не вспомнит, откуда в их табунах появились такие кони.       — Зато не забудем мы, и этого будет достаточно, — Король тонко улыбнулся. — Пусть забудут, — добавил он, — я готов подарить их просто так: за крепкий сон, что принесли мне вести об их победе.       — Ты становишься сентиментальным, — заметил Синголло, когда они остались одни. Трандуил неразборчиво хмыкнул и покрутил кубок в руке.       — А ты — жадным, — откликнулся он.       — Я не жадный, я — бережливый, — обиженно ответил Синголло, но, задумавшись, улыбнулся. — Хотя ты прав, мне просто жаль отдавать хороших коней в руки непонятных эдайн.       — Вот и поезжай к ним и передай сам, из рук в руки.       — Я? — Синголло даже привстал, поражённо глядя на друга. — Ты сейчас серьёзно? Посылаешь меня в новую страну, не зная даже, как меня там примут? Сознайся, ты решил от меня избавиться! — Он с трагичным вздохом упал обратно в кресло и закатил глаза.       — Избавишься от тебя, как же, — с насмешливой теплотой проговорил Трандуил. — А если серьёзно, я хочу, чтобы ты посмотрел на них, изучил и сказал, стоят ли они доверия. Ведь у жителей Гондора, как мы знаем, от нуменорцев осталась лишь храбрость и гордость, а мудрость и долголетие утекли сквозь пальцы. Насколько рохиррим отличаются от них?       — Ты же всегда говорил, что эдайн одинаковы! — Синголло насмешливо смотрел на своего короля.       — Некоторые суждения иногда требуется пересматривать. Чтобы убедиться в собственной правоте, или честно признать, что был неправ, — наставительно заметил Трандуил и потянулся к графину, наполненному светлым янтарным вином. — Ты вот научился делать вино, а я некогда говорил, что не сможешь.       — Не могу поверить своим ушам, — потрясённо прошептал Синголло, — неужели на седьмой тысяче лет ты начал мудреть?       — Я родился мудрым, — надменно произнёс Владыка, но под взглядом друга не выдержал и весело фыркнул. — Ладно, признаю, некоторые вещи приходят лишь со временем. Умение признавать свои ошибки, например.       — Ты всегда умел их признавать.       — Не всегда в душе, порой только на словах.       — Значит ли это, что некоторые суждения о некоторых эллет ты тоже решил сгладить?       — Ты опять? — тяжело вздохнул Трандуил. — Даже если это было бы так, ехать в Имладрис я не собираюсь.       — Я даже не сомневался, — еле слышно пробормотал Синголло и тут же невинно улыбнулся, стоило Владыке метнуть в него предостерегающий взгляд.       Он не мог не признать, что думает о Нарэлен чаще, чем хотелось бы. А воспоминания, связанные с ней, касались в основном последних встреч, а не далёкого прошлого. Он не лгал, когда говорил, что простил её, и жизнь, та жизнь, что была прежде, в Первую Эпоху, казалась давно забытой, почти беззаботной сказкой. То, что пережил он после её ухода, вспоминать и вовсе не хотелось. Но последние встречи отдавались в груди лёгкой тоской и сожалением, причины которых Трандуил не спешил себе объяснять. А может, попросту не хотел: признавать, что он действительно сожалеет и хочет видеть её подле себя, оказалось мучительно больно. Чувство вины перед Тинвен не утихало, но её больше не было рядом, а меч, что висел на поясе, напоминал о его создательнице всякий раз, когда ладонь касалась рукояти. Даже сейчас он неспешно поглаживал её, сам не замечая, что делает это. Но от Синголло не укрылось это движение, впрочем, он промолчал, решив не заострять на этом внимание. Это и вправду было не его дело, и хотя Синголло всё ещё мечтал рассказать Нарэлен обо всём, что пришлось пережить Трандуилу по её вине, злости на неё он больше не чувствовал. Быть может, недобрые чувства сгладило время; быть может — то, что Синголло узнал про клятву. Для разведчика всё было просто: вы либо вместе, либо нет.       Но у Синголло, благодарение Валар, была лишь одна жена, любимая и единственная. Трандуила связывали с Тинвен необычайно прочные узы: нежная любовь и теплая дружба, любимый сын, общие радости и совместно пережитые горести, помощь, понимание и поддержка. Эти узы были несравнимо прочнее, чем те, что существовали когда-то между нынешним Владыкой Великой Пущи и его первой женой… И понять колебания друга Синголло мог.       Комната озарилась яркой, мертвенно-белой вспышкой, лес притих, а в следующее мгновение небо затрещало, раскололось пополам с оглушительным грохотом, и на землю обрушились потоки воды. Приоткрытое окно распахнулось, шторы взметнулись к потолку, надуваясь парусами, а ветер принёс обжигающе свежий воздух, наполненный дождём. Трандуил глубоко вздохнул и поднялся, собираясь закрыть окно, но вдруг остановился и, помедлив, шагнул наружу, под тугие тёплые струи летнего ливня. Синголло молча проследил за ним взглядом, но в этот раз разделять желание промокнуть насквозь не стал, просто наполнил оба кубка и принялся ждать, когда Владыка, отряхиваясь и фыркая, вернётся обратно.       Вновь сверкнула молния, и в последовавшем за ней громе потонул стук в дверь. Когда он повторился, то был гораздо громче и настойчивей, чем обычно принято стучать в покои короля. Синголло нахмурился, бросил быстрый взгляд на Трандуила, что всё ещё стоял на балконе, и крикнул:       — Войдите!       На пороге возник стражник, огляделся, и, не заметив Владыку, с поклоном доложил:       — К его величеству прибыли. Просят принять как можно скорее.       — Кто прибыл? — нахмурился Синголло, ненавидевший весь этот придворный церемониал и привычку говорить издалека, вместо того, чтобы прямо доложить о госте.       — Нарэлен, — быстро проговорил стражник, заметив раздражение на лице Синголло.       На лице разведчика расплылась широкая улыбка, и он кивнул, позволяя нолдиэ войти. В широком плаще, с капюшона которого на пол всё ещё лилась вода, она замерла, напряжённая, прямая, словно стрела.       — Не буду вам мешать, — почти промурлыкал Синголло, огибая Нарэлен и останавливаясь за её спиной. — На балконе, — шепнул он и тихо прикрыл за собой дверь.       Гроза разошлась не на шутку, но шум дождя не мог перекрыть оглушительный стук сердца. Нарэлен сделала несколько шагов и остановилась, чувствуя, как тает ее решимость. А вдруг он вовсе не хочет её видеть? Ведь тишина, продлившаяся почти пять десятков лет, о многом говорит. Но даже если это не так, она должна была услышать это от него, потому что чувствовала всё это время, как сильно ему необходима. О том, что творится в Лихолесье, вестей почти не доходило, но Нарэлен словно нитью незримой, но прочной, связало с мрачным лесом, и по этой нити, постоянно дрожащей, волнение и страх передавались ей; гнездились в душе, сворачиваясь мрачным коконом. Но в последнее время эта связь начала слабеть, будто истончаться, и тогда Нарэлен стало по-настоящему страшно. Оставив короткую записку брату, она покинула Имладрис на закате, никому ничего не сказав; зная, что и Маглор и Элронд станут отговаривать ее от безрассудной затеи, и воинов в сопровождение не выделят. Но Нарэлен не нуждалась в защите. В три дня миновав ущелья Хитаэглира, она молнией понеслась в Лихолесье, и только гроза обгоняла её, чёрной птицей мчась над головой. И вот она здесь. А что сказать — не знает, потому что все слова разом испарились, затмившись волнением.       Высокая фигура была едва различима за пеленой дождя. День давно прогорел, и на лес опустились сумерки, которые гроза лишь ускорила и сгустила. Трандуил стоял спиной к ней, опустив голову, и сердце Нарэлен защемило внезапно и остро: она не привыкла видеть его поникшие плечи. Не теперь, когда он стал королём. Отчего ей всё время казалось, что он — ледяная неприступная глыба, способная вынести всё, и несущая на себе всё без сомнений, тяжести и сожалений? Сейчас он больше всего напоминал усталого растерянного синда, нуждающегося в поддержке. Вот только этому синда больше не от кого было её получить. И от понимания этого, — его полного одиночества и потерянности — перехватило дыхание.       Нарэлен подошла к открытым дверям, не решаясь ступить под дождь. А Трандуил словно почувствовал: обернулся резко, взметнув облако из брызг, и распахнул глаза, окидывая взглядом ее — всю и сразу. Губы беззвучно шевельнулись, но он не произнёс ни слова, пытаясь понять: явь это или сон, очередная игра измученного сознания. Сколько они простояли так, на границе света и тьмы, тепла и холода — и общих отчаянных надежд?.. Но вот Трандуил сделал шаг, встал почти вплотную, глядя на неё нечитаемым взглядом прозрачно-льдистых глаз. Она всегда была с ним почти вровень, вот и сейчас задирать голову и смотреть сверху вниз не пришлось. И впервые за долгое время у Нарэлен не возникло чувства, что она стоит перед королём.       — Я нужна тебе.       Это был не вопрос. Трандуил всё еще молчал, скользя взглядом по ее лицу, по влажным прядям, прилипшим к вискам и лбу, по ресницам, скулам, чувствуя, как с грохотом — оглушительней, чем гроза за спиной — ломается что-то внутри, трещит, осыпаясь к ногам ледяной коркой. Ему хотелось сказать: нет. Не сказать, выкрикнуть даже. Но в горле пересохло, только ком внутри рос, мешая вздохнуть.       — Я нужна тебе… — тише повторила Нарэлен, и её уверенность пошатнулась. Быть может, она всё придумала? И нет никакой нити, нет пустоты и отчаяния, а она просто вошла не вовремя. От её тела исходил жар, опалявший кожу. Трандуилу казалось, что этот жар проникает в него, вскипает внутри, выступая испариной на лбу. А Нарэлен знобило от холода, что источал Трандуил, а глубоко внутри таяла надежда, щекоча в носу предвестием слёз.       — Я нужна тебе? — робко спросила она, не ожидая услышать ответ. Потому что его не могло быть, сейчас она поняла это с особенной ясностью. Правда, ложь, предательство, прощение — всё это больше не было важно. И это поражение, последнее и особенно горькое, выбило почву из-под ног. Нарэлен моргнула, прикусила губу и сделала шаг назад, собираясь уйти, когда его руки крепко ухватили за плечи и резко притянули к себе. Коротким выдохом прошелестело: «Да», и всё снова стало неважно. Только в этот раз маятник качнулся в обратную сторону, наполняя ее, будто пустой сосуд, покоем и светом. Нарэлен коротко всхлипнула и прижалась всем телом, обняв, вцепившись в мокрую рубашку. Нет, он был не холодным — обжигающе горячим, и она чувствовала, как отогревается сердце, как в голове полыхает простое, чистое: нужна. В любой роли, хоть незримой тенью. Потому что она не может больше спокойно ходить по земле, зная, что ему плохо…       Нехотя отстранившись, Трандуил нахмурился:       — Ты вся дрожишь.       Решительно отвёл ее к камину, в котором едва тлели угли; коротким движением стащил промокший плащ, отшвырнув в сторону, и быстро растёр её плечи, почти насильно усаживая к кресло. Наполнил кубок, перелив немного через край, вложил в озябшие руки и подошёл к камину, подбрасывая дрова. А после направился к двери, чтобы закрыть, но Нарэлен вдруг окликнула:       — Не надо.       Он обернулся, с удивлением посмотрел, словно не ждал, что она заговорит, а Нарэлен повторила: — Не надо, этот дождь он… — она замялась, не зная, как объяснить, что отныне она полюбит летний дождь, как напоминание о том, что произошло только что. Но Трандуил понял без слов. Кивнул и сел в кресло напротив, как когда-то давно, когда предлагал ей стать любовницей. Воспоминание промелькнуло в голове у обоих, заставило одновременно опустить глаза, отвести взгляд. Они не знали, что изменилось теперь, но чувствовали: изменилось. Будто встретились впервые, не зная друг о друге ничего. И говорить пока не о чем, а смотреть, впитывая чужой образ — хочется непрерывно.       И они сидели. Молчали, сверкая взглядами, словно вели безмолвный диалог, делясь всем, что накопилось, собралось в душе. Может быть, потом найдется время для слов, а может, давние обиды, печали и страсти так и останутся неозвученными, но сейчас обоим казалось, что можно прочесть в чужом сердце всё и найти там зеркальное отражение собственных мыслей. К утру дождь стих. Нарэлен уснула, склонив голову на плечо, и Трандуил осторожно поднялся и вышел в коридор, подзывая стражу.       — Позови Кутэгила, — окликнул он ближайшего стражника, и вновь вернулся в кабинет. Он ощущал тянущую, почти физическую потребность смотреть на неё, знать, что она никуда не денется, не исчезнет с первым лучом солнца. Секретарь нашёл Владыку в глубокой задумчивости замершим над креслом. Оглянувшись, он сделал Кутэгилу знак и вышел в спальню, не желая тревожить сон гостьи.       — Распорядись приготовить покои для Нарэлен, — тихо сказал он.       — Прежние покои? — уточнил Кутэгил, размышляя, не могло ли это подождать до утра, раз эллет и так провела ночь с королём.       К его удивлению, Трандуил замялся, сам не зная, чего ждёт от нынешних отношений с Нарэлен. Несомненно, он хотел бы оставить её у себя, но отчего-то понимал, что возврата к прежнему больше не будет, а то, что ждёт в будущем, скрыто в тумане.       — Нет, — наконец решился он, — на моём этаже.       — Но здесь только ваши комнаты и покои государыни Тинвен, — осторожно начал Кутэгил, и сам оборвал себя, испугавшись своего предположения.       — Пусть будут они, — решился Трандуил. Покои пустовали более полутора тысяч лет, есть ли смысл хранить их и дальше в неприкосновенности, если память всё равно останется при нём? Секретарь отчаянно пытался сохранить невозмутимое выражение лица, но брови всё равно приподнялись, а рот слегка приоткрылся. Сделав вид, что не замечает его изумления, Трандуил сухо кивнул, безмолвно подгоняя. — Сообщи, когда они будут готовы, — сказал он быстро, словно боялся передумать. Кутэгил быстро кивнул и поспешил уйти: непривычно было видеть Владыку сомневающимся и даже… смятенным? У него уже не возникало вопросов, отчего Трандуил позвал его ни свет, ни заря. Кому ещё можно поручить дело столь деликатное и в то же время важное? Изнывая от любопытства, Кутэгил меж тем быстро и чётко выполнил все указания, пресекая любые вопросы и слухи. Пару раз даже резко окликнул слуг, обсуждавших, зачем королю понадобилось приводить в порядок покои королевы, и кто их займёт. Так или иначе, новость разлетится по дворцу с быстротой лесного пожара, но прикладывать руку к распространению сплетен Кутэгил не собирался.       Не прошло и часа, как он доложил Трандуилу, что его приказ выполнен, и второй раз за короткое время был поражён до глубины души, когда Владыка тихо подошёл к креслу, склонился над ним и бережно поднял на руки спящую Нарэлен. Она не проснулась, только зарылась лицом в его рубашку и тихо вздохнула. Слегка растрепавшаяся рыжая коса почти мазнула по коленям Трандуила, и он, подхватив крепче, вынес ее из кабинета, подходя к дверям, в которые не заходил столько лет. Сердце ухнуло, забилось в горле, стоило переступить порог, но, как оказалось, тревожился он зря: Тинвен здесь не было. Совсем. И даже дух её успел выветриться, а воздух казался сухим и неживым, застывшим. Знакомые предметы, мелочи, цвета — всё это задело край сознания, в то время как все мысли были сосредоточены на одном: осторожно положить Нарэлен на кровать и набросить предусмотрительно сдвинутое в сторону одеяло. Постояв над спящей несколько мгновений, Трандуил кивнул сам себе и стремительно вышел, прикрыв дверь.       Оказавшись у себя, он недоумённо покосился на тёмное пятно у кресла, и только подойдя ближе, понял, что это всё ещё влажный плащ Нарэлен. Рядом нашлись и сапоги, которые она скинула посреди ночи, с ногами забираясь в кресло. Губы тронула улыбка, Трандуил покачал головой, вздохнул и отправился в спальню. Через несколько минут он уже крепко спал, не думая ни о чём. А меч остался лежать на столе, матово поблескивая в свете зарождающегося дня.