Признак несовпадения пределов

Некоторые люди, которым ампутировали ногу или руку, утверждают, что продолжают чувствовать недостающую конечность. Тело не согласно смириться с утратой важного для себя компонента. Это психологический феномен, но от этого не легче. Но время идет, и даже к фантомным болям привыкаешь. Ко всему можно привыкнуть, знаете ли. Вот и для Брина шло время – сначала Лекс звонил, практически ночевал у его дома, но постепенно его интерес утихал. Брин мог бы предположить, что Лексу надоело, но, увы, теперь они были связанны. Организму не может просто надоесть какая-то его часть. И даже если ее ампутируют, ты все еще чувствуешь, помнишь и осознаешь – ты утратил что-то важное. И утратил безвозвратно. Полгода – именно столько времени потребовалось Брину, чтобы впервые за все это время не видеть во сне Лекса, не думать о нем каждую минуту и не решать, что важнее: поступки или животное влечение. Но сегодня был именно такой день – на улице уже пахло весной, из шкафов доставались легкие куртки и футболки, а настроение было приподнятым. Брин сделал себе чай, несколько бутербродов и, заглянув в родительскую спальню и не обнаружив там родителей, довольно улыбнулся и пошел к телевизору. Нет, ну а что сделается со школой без него – все равно проспал первый урок. Последнее время увлечения стали довольно однообразными – книги, сериалы, иногда кино. Самое верное решение по жизни – создать свой собственный мир, со своими законами, тем самым не давая себе возможности на страдания. Основной закон своего мира – не страдать. Несамостоятельно, через персонажей – да, но не самому. Телевизор крутил рекламу, чай остывал на столике перед диваном и идиллия момента просто зашкаливала, когда раздался дверной звонок. Ирония того, что за дверью оказался именно Лекс, даже заставила усмехнуться. Полгода же прошло, а казалось, что они и не переставали видеться. Брин ничего не говорил, просто смотрел. И Лекс просто смотрел, но в этом взгляде было все. Хотя нет – не все, только желание смотреть, убедиться, что рядом. – Ну, ты продержался полгода, похвально, – несмотря на всю гамму чувств, голос Брина звучал спокойно, с ноткой цинизма даже. – И не говори, сам в шоке, – Лекс скопировал интонацию, но обожание во взгляде не исчезло. Брин пропустил его вовнутрь квартиры и прошел в гостиную, где до сих пор был включен телевизор. – Не спросишь, зачем я пришел? – Лекс садится на кресло, Брин на диван. Этакое вынужденное соблюдение приличий – один все же впускает в дом, хотя этого не хочет, другой не садится рядом, хотя хочет этого безумно. – Почему – спрошу. Зачем ты пришел, Лекс? – Ну, я попробовал изменить свою жизнь – ну, так чтоб вообще не думать. Ни о тебе, ни о нас, – Лекс замолчал, ожидая реакции Брина. – И как успехи? – Я же тут, – резонно заключил Лекс. – Да, ты тут, – согласился Брин. – И вот мы снова вернулись к вопросу – зачем ты тут? – Ты обижен… – начал Лекс. – Нет, нет, нет, – замотал головой Брин. – За полгода все обиды прошли... – Брин видит огонек надежды в глазах Лекса, и сердце больно сжимается, но он все же заканчивает: – Осталось разочарование. – Ну, должен же быть второй шанс или что-то в этом духе? – уже как-то совсем без эмоций уточнил Лекс, и Брин пригляделся к нему внимательнее. Лекс был красив, и это не могло испортить ничего – но сейчас под глазами залегли тени, губы обветрились, и он упорно не знал, куда деть руки, то сцепляя их замком, то расслабленно опуская на подлокотники кресла. – Чаю хочешь? – Брин не собирался давать никаких вторых шансов, не собирался ничего менять, не собирался кидаться на шею. Он просто предложил гостю чай. – Да, – едва заметно улыбается Лекс. Вот и все – это не прощение, не второй шанс. Это необходимость – гостей нужно угощать чаем. Инстинкт, если хотите, быть вежливым, соблюдать догмы и правила. Даже если человек неприятен, даже если неприятны его поступки – индульгенция чаем, вот ответ. По отношению к гостю нужно быть вежливым. Инстинкты – они никогда не подводят. Они подсказывают, как действовать: проснуться, понять, что хватит, и вылететь первым же рейсом, чтобы попить чаю. *** Дик сидел и смотрел в окно – чем ближе были роды, тем чаще случались такие приступы меланхолии. Настроение менялось по несколько раз на дню, он уставал очень быстро, и постепенно учеба сошла на нет. Все делалось, лишь бы закончить год. А было довольно сложно поверхностно выполнять задания один на один с преподавателем. Это и заставляло уходить полностью в себя, когда от занятий давалась передышка. А Мэл старался – быть рядом, терпеть капризы. Но у него это с каждым днем все хуже получалось – он тоже уставал, от учебы, от попыток разобраться в бизнесе отца, который очень настаивал теперь на этом. – Спускайся, ужин готов, – сегодня был какой-то совсем дебильный день. Мэл даже не стал переодеваться – просто поест и сразу спать. Но Дик ведь и не вспомнит про еду, его тоже нужно постоянно контролировать. – Не хочу. Мэл сжал губы, но все же продолжил так же спокойно: – Сказать, чтобы принесли сюда? – Я вообще не хочу, так сложно понять? – Дик чувствовал, как внутри закипало раздражение. Мэл всегда заставлял Дика есть как следует. Он знал – это раздражение утихнет, стоит лишь немного подождать. Но сегодня ждать не хотелось. – Как знаешь, – равнодушно отвечает Мэл. Он ужинает один, потом, не пожелав Дику спокойной ночи, ложится спать. Их отношения за полгода никак не продвинулись, и сейчас это было особенно обидно. От усталости болела голова, и Мэл засыпает практически сразу – сегодня просто нет сил любить за двоих. *** Лекс выпил чай и практически сразу ушел. Они ни о чем толком не разговаривали, но стоило ему уйти, Брин почувствовал облегчение. Нет, не от ухода, а оттого, что Лекс был здесь. Хоть недолго. Не было ни злости, ни разочарования – не было даже мысли о том, чтобы ненавидеть, как не было и мысли о том, чтобы простить. Было просто чувство гармонии с окружающим миром. И только полуулыбка, когда на экране телефона вечером высветилось: «Спокойной ночи!»