Кровь от крови

Осенние вечера вдруг стали для Саши, теперь же Санечки, нежными, полудетскими, приторно сладкими, сопровождающимися розовой ватой, которая при высокой влажности воздуха сильно таяла. Чего стоило Олегу открывать пустой, никому в эти простуженные дни не нужный парк аттракционов ежедневно, оставалось за кадром этой маленькой, ретроспективной фотокарточки их счастья. - Я в юности это чёртово колесо обожал, - город маленький, домики крошечные, словно игрушечные, а далеко-далеко – последние грозовые тучи уходящей осени, облетающей листвы. У Сашки мысли, что он – это отколовшийся от неё осколок, с такими же вкусами, увлечениями и желаниями, внезапно найденный, когда не ожидала. - Колесо обозрения, - невзначай упираясь своими голыми, острыми коленками в его ноги. - Мне чёртово привычнее. А что такого? - Не упоминайте имя нечистого всуе, - выдает она с сарказмом, кладет голову на облупившуюся зеленой краской стенку кабинки, смотрит вдаль, он же - только на неё. Маленькое безумие с острым, режущим язык привкусом, в несуразном, опять же невозможно коротком платье. Её бы в Dior обрядить, тонкокостную, без дешевой косметики – удивительно кукольную. Хотя нет, ей бы не подошло. Красивее всего смотрится на белоснежных простынях, в его крепких объятиях, зацелованная до румянца. Вечера – полудетские, ночи – взрослые, громкие. Количество рук, лапавших её ранее, мужчин и мальчишек, побывавших внутри - отходит на второй, а то и третий план. Вроде грязно должно быть, совестно, любовница – маленькая шлюшка, подобранная возле бара, а всё с ней не так. Даже губы, собранные при оргазме сначала в крошечную букву О, позже шепчущие его имя, смотрятся так, будто у них все впервые. А после – пицца руками, у Санечки глаза горят, как звёздочки, даже этого у неё никогда не было. Денежные проблемы исчезнуть не могут, как бы он не старался, а тряпки ей не нужны вдруг оказались. Когда после третьей купленной куртки она вновь явилась в тоненьком плаще, еле греющем по такой погоде, Олег чуть ли не силой её в своё теплое пальто укутывал. Продавала все подарки, складывала в свою тканевую копилку. После просьбы о переводе отношений в денежный эквивалент, даже у неё, более чем опытной, ужасно болела внутренняя сторона бедра и ещё чуть-чуть – слишком сильно сдавленное им от возмущения запястье. Отдавать на руки – пошлятина и гадство, лучше складывать самостоятельно в её рюкзачок, если уж у Санечки такой пунктик. Ради неё все, и даже чуточку больше.

***

Мать сидит на кухне, мнёт платочек с отвратительными синими цветами, блуждает по засаленной скатерти потухшим взглядом. Саша ненавидит её растрепанные, вечно неубранные и недорасчесанные светлые волосы, ненавидит каждый сантиметр этого гадюшника. И лицемерие она тоже ненавидит, у неё всегда, всё и со всеми было честно. - И где ты ночами пропадаешь? – когда Саша прыгала по гнилым тачкам за мелочь, мать это не волновало, она делала вид, что все нормально, дочурка просто гуляет, ничего страшного. Когда у дочурки появилась сладкая вата и белые простыни вместо грязных, замасленных сидений – это стало обращать на себя пристальное родительское внимание. - Это уже давно только моё дело, - словами остро режет, интонация четкая, ровная. Она теперь и стрелки умеет так же рисовать, красиво и аккуратно, так, чтобы едва заметно было. Вдруг захотелось научиться ради широкой спины и сильных рук, берущих за ночь её не раз, и не два. - Как ты смеешь, я твоя мать, - даже обвинения получаются несобранными, будто расползшимися по краю из-за слабых ниточек материнского голоса. Вздохнуть, вылить половину кружки чая в проржавевшую раковину, потому что больше помои напоминает, одернуть рукава кашемирового свитера – единственного подарка Олега, который она решила сохранить. В нём она себя чувствует уютно, тепло, будто в объятиях.

***

По верхним этажам дома гуляет ветер, скрипит натуральными половицами, будто ветками дуба. Теперь, когда Олег перестал ночевать с ней в одной постели, Анна это заметила. Он же замечать перестал и тонкое кружево белья, и халаты узорчатого китайского шелка. - У него любовница, дорогая, - цвет расширенных глаз, участливых, жалостливых, притворных, сливается с зелеными чаинками на дне чашки. - Гуляют в центре каждый вечер, никакой совести, - серебряная ложечка звякает по краям, отдавая кружением в голову, оставляет микроскопические трещины на фарфоре и идеальной картине счастливой семьи. - А ведь девчонка молодая совсем, благо, если чуть старше Варьки, - была дочь общая, а стала только её. Лабораторный отчёт автоматически аннулировал ответственность и все моральные ограничения. Кожа на ладонях сухая и тонкая, как пергамент, ни от одного крема эффекта нет. Но Анна продолжает педантично наносить вытяжку из какого-то чуть ли не краснокнижного растения на руки каждый вечер, ни во что не веря, ни на что не надеясь, только думая о том, что всё не так, сверяя сроки и доставая календари восемнадцатилетней давности.

***

Немного коньяка в горячий, обжигающий обветренные губы чай, оседающий на них же приторной липкой сладостью. Олег рассматривает Сашу, осторожно поглаживает волосы девушки, остриженные на концах неровно, так удивительно сливающиеся оттенком с его собственными. В нем – непоколебимая нежность, бережная страсть. Огонь полыхает в камине, потрескивает поленьями, отбрасывает тени – углубляет и без того широкую морщину на его лбу. Руки у Санечки тёплые, покоятся под его футболкой, блуждают пальцами по торсу. Глаза озорные, с плавающим в глубине швейцарским шоколадом и крепким дорогим алкоголем, будто его собственные. -Мы единое целое, солнышко.