В июньский полдень

5 июня 1894 года - Эжен… Мой голос кажется каким-то неестественным в этой тишине, хотя нет, он дышал с трудом. Его бледный лоб, темные локоны, совсем измученный вид. Он, наверное, не слышал моих слов, я и сам бы не захотел слушать такой жалобный голос. Эжен был не таким, он не любил жалости. Я облизнул пересохшие губы, после, с некой странной лихорадочной дрожью в руках, снимаю с его лба уже горячее полотенце, и иду смочить его ледяной водой. Это монотонное действие я повторяю уже сутки. Вчера в обед у него пошла горлом кровь, но кто бы мог подумать, это было более чем дурным знаком. До этого мгновения я и не думал на сколько он болен. Не то чтобы я был невнимателен к нему, просто совсем забыл, что он такой как все, такой же больной. Он так не любил говорить о болезни, никогда не делился результатами своих осмотров, хоть я и был среди врачей, я мог бы узнать, но от чего-то я этого не делал. Конечно, я думал об этом, но подсознательно оставлял этот момент на потом. Словно это помогло бы сгладить всю ситуацию. Я не знал, что приехав сюда, я смогу ощутить такие сильные переживания. Хотя нет, не верно… Послышался тихий кашель, неприятный и влажный, словно закапало с крыши, я опомнился и по телу пробежал холод. Меня охватил прежний лихорадочный озноб, смочив полотенце, я вернул в спальню. Он открыл глаза и лежал, глядя вверх, куда-то перед собой. - Эжен… - снова мой жалобный шепот. Он, наконец, обращает на меня внимание, покрасневший глаза впиваются в меня. Я по прежнему дрожащей рукой кладу на его лоб ледяное полотенце. Холодные капельки скатываются по его лицу и волнистым темным волосам. Он долго смотрит на меня, потом, видимо, узнает, рот его кривится в подобии улыбки. Я так же не отрываю от него взгляда, не знаю, что и говорить… слова просто не идут. Утешать его нет смысла, глядя на него сейчас, внутри все сжимается, он оказывается совсем худой, совсем не высокий. Такой хрупкий под большим белым одеялом, но глаза его по-прежнему слегка насмехаются надо мной. Он не сдался. Ему не знакомо это понятие. И вот так мы долго смотрим друг на друга, я и не замечал какие у него чистые, голубые глаза, напоминают льдинки. От них веет морозным холодом, как с пик высоких гор у нас за окном. - Ужасное недоразумение… - его голос очень глухой и тихий, можно услышать, на сколько трудно ему это дается. – Какая-то нелепость… - И правда, глупо вышло, - начал я, перехватывая его тонкую, безжизненную руку. Голос мой отвратительно дрожал от волнения, его взгляд оживился, он понял, я струсил. – Но разве можно захлебываться в собственной крови после обеда? Он тут же хрипло рассмеялся, на сколько позволяли остатки его легких. - Если бы ты уехал раньше, то не застал бы меня таким… - снова его голос, напоминающий скорее шелест осенних листьев. Смотрит на меня, чуть лукаво улыбаясь. Но губы его застыли неестественно и болезненно. - Эжен… - снова повторяю его имя, поглаживаю его руку, узловатые суставы его длинных пальцев, сухую кожу. – Я не знаю, что ты сделал со мной… Щеки его пылали, на бледном лице это выглядело лихорадочно, у него правда был жар. Он долго смотрит на меня, словно изучает каждую черточку на моем лице, каждую морщинку, пытается уловить тень сомнения в моих глазах. Увиденное приводит его в негодование, черные брови хмурятся, он недоволен. Я догадываюсь, о чем он думает сейчас, он думает, что я обезумел, влюбился, как мальчишка, а еще совсем эгоистичен в своих чувствах, ведь он не может ничего мне дать. Но Эжен не берет в расчет то, что он уже для меня сделал. - Какой же ты гадкий… - его шепот. Я улыбаюсь, не в силах выпустить его руку. Сегодня утром, при осмотре Эжена Моро, врач не дал никаких утешительных ответов. Состояние у него было плачевным. Два года назад над ним колдовали врачи в операционной, лишив его одного легкого. Эта процедура продлила его существование ровно на два года. Сейчас, чтобы облегчить его страдания, он будет дышать кислородом, а потом, вероятнее всего, умрет. Этот факт должен был известен и самому молодому человеку, он это прекрасно осознавал. Но Эжен совершенно не думал, что последние его дни, а в лучшем случае недели, пройдут не в одиночестве. От этого он ощущал дискомфорт и волнение, ему было максимально не удобно, а может он просто злился, что я вижу его таким. В эти дни я полностью заменил ему сиделку: ворочал его, поправлял подушку, кутал в одеяло, надевал маску с кислородом, сбивал жар, а еще иногда читал, когда он был в сознании. Еще он попросил разобрать его почту, я делал это при нем. Принес целую кипу конвертов разной величины, почтовые открытки, векселя, счета. Там было пару писем от каких-то дальних родственников, несколько больших плотных конвертов из разных издательств, вырезки из газет, в маленьком желтом конверте с множеством марок был месячный отчет его бухгалтера. Оказывается, Эжен сдавал в аренду родительский дом у моря. - Ты и представить не можешь какое это чудесное место, - шептал он, мечтательно вскинув брови, стараясь состроить гримасу. – Столько много моря, теплого песка, кипарисы, крики чаек. Это все мое. Весной там особенно уютно, море темное и холодное, над ним вдалеке проносятся тучи, воздух в те дни оттепели очень сырой и влажный. Пахнет солью. Иногда идет дождь, а после выходит теплое солнце, согревая мокрый песок и хилые поросли прибрежных кустарников. Не далеко есть песчаный карьер, там строят гнезда береговые ласточки, громко пищат и кружатся, отгоняя хищных чаек. А когда становиться совсем тепло, то можно ходить босиком, песок правда еще совсем ледяной, но я бы все отдал чтобы ощутить это вновь. Расцветают первоцветы и море не такое мрачное и мутное после зимы. Рыбаки начинают чаще и дольше выходить на лодке, из окна верхней спальни можно следить как медленно движутся их суда, где-то на краю горизонта. Ты бывал на море? Хотя нет, можешь не отвечать, я вижу по глазам, что все это тебе чуждо. Ты никогда не вдыхал полной грудью морской воздух, не выходил ночью на лодке, не видел, как серебряной дорожкой отражается в воде луна, не просыпался, вслушиваясь в беспокойные всплески волн. Такие длинные диалоги давались ему с трудом, поэтому он отводил глаза и, прикрыв рукой рот, жутко и по долгу кашлял. В такие моменты я понимал, что совсем ничего не знаю о его жизни, и о том где он вырос. Эжен никогда не говорил про море, никогда я еще не видел у него такого взгляда. Я бы все на свете отдал за то, чтобы отвезти его к туда, домой, дать надышаться этим влажным губительным воздухом, побегать по холодному мягкому песку. Он прав, это все было чуждо мне, и почему-то мне становилось стыдно. Он и представить не мог какая борьба творилась у меня внутри. Я думал об этом каждый день, каждую ночь. Я очень хотел его спасти. Но если бы Эжен узнал об этом, он бы меня возненавидел, поэтому я бережно взращивал этот план, от этого сердце мое испуганно дрожало. Я очень надеялся, что веду себя непринужденно и ничто не выдаст моего лихорадочного волнения. Я правда, словно обезумел, но было бы справедливо вспомнить как вся эта история начиналась. *** 13 октября 1893 года Мое имя Франц Гофман. Пролетел первый месяц пребывания в санатории, для больных туберкулезом. На удивление, сейчас эта болезнь не представляла ничего необычного, она встречалась часто, но не все могли себе позволить дорогое лечение. Здесь, в горах, был первоклассный курорт, если можно было бы так выразиться, и я здесь находился в качестве практиканта и стороннего наблюдателя, высланного из столичного университета. На самом деле и это была ложь. Не смотря на особый талант к медицине, я был совсем из другого теста, чем все эти врачи и пациенты. Я был вампиром, и миссия моя несла здесь совсем не научный характер. Я здесь был в поиске чего-то по-настоящему важного и ценного, а прикрытие под ассистента-практиканта давало мне доступ не только к крови, но и к новейшим методикам здешнего врача, господина Фишера. Я и правда прибыл сюда очень увлеченный этой идеей, со мной был мой немногочисленный багаж, состоявший почти из книг по медицине и анатомии. Пейзажи здесь по истине были умопомрачительные, воздух сухой и морозный. Был октябрь, но солнце тут выжигало глаза, а тяжелые тучи стелились где-то в низинах и далеких равнинах. Я никогда и не думал, что Хельгеберг обладал такими высокогорьями, впервые мне довелось взобраться на такую высоту, где кислорода было меньше. От этого горели щеки, и моя бледность имела лихорадочный вид. От солнца тут почти ничего не спасало, оно было ярче и ближе, атмосфера тоньше и лучше пропускала солнечные ультрафиолетовые лучи, такие губительные для меня. Солнце меня раздражало и в первые дни было трудно привыкнуть, на небе было ни облачка, и это единственное, что так меня заботило тогда. Но у меня с собой была широкополая шляпа, темные солнечные очки в тонкой оправе, шейные платки, длинное пальто и пара перчаток. Хоть во всем этом наборе я выглядел как минимум странно, но отказаться от этого я не мог. Многие пациенты радовались такой теплой погоде, они выходили на улицу на прогулки, грелись на солнце, подставив лица. С самого начала я ощутил на сколько я инородный в этом обществе, в котором сформировались свои правила и порядки. Я их не знал. Но мне и не хотелось вникать в особенности этой атмосферы, хотелось поскорее закончить все дела и уехать. От всего веяло размеренность и скукой, это можно было прочесть в большинстве лиц, которые проходили по коридорам, сидели на лавках, или лежали на балконах. Для некоторых это было конечно не характерно, многие смеялись, улыбались, кто-то кокетничал, и находил это уместным. Было множество лиц, которые каждый день собирались в столовой, несколько раз в день, чтобы разделить трапезу. Я прибыл сюда совсем никого не зная, конечно я познакомился с врачами, меня поселили в уютную комнату на четвертом этаже. Вид оттуда открывался прелестный, как на открытках, но все же я никак не мог избавиться от ощущения чуждости в этих местах. В голове я четко представлял на сколько больны некоторые жившие тут люди, и для меня было непонятно, как они могут получать хоть какие-то удовольствия. Первый месяц прошел для меня совсем незаметно, тут время имело какой-то иной характер, оно шло гораздо быстрее, дни были похожи один на другой. Единственным разнообразием, отвлекающим от работы, были обеды и ужины. За едой можно было услышать занятные разговоры, и украдкой наблюдать за некоторыми личностями. Столовая была большой и за одним столом помещалось по восемь человек, некоторые места были пусты, на столах стояли вазочки с цветами. Все было более чем чинно и прилично. Кормили здесь досыта, поэтому не было чем-то странным задержаться за столом, разговаривая с соседом. За этот месяц я обменивался любезностями с пациентами этого заведения, за обеденным столом напротив меня сидел один музыкант, как выяснилось позднее он играл в оркестре и был первой скрипкой. У него был уникальный слух, но из-за болезни он потерял целый год. Глядя на него у меня невольно возникала улыбка, он обладал отчаянной харизмой и часто он был недоволен даже самой изысканной едой. Но внутри он был добряк с чистой душой, скрывать это ему не удавалось, даже такое глубокое отчаяние не могло это скрыть. Именно он посвятил меня во многие нюансы этого общества, рассказывал за завтраком о тяжести болезни тех или иных пациентов, какие попадали в поле нашего зрения. С его слов это звучало не так трагично, в этом была своя живость, каждый человек, как персонаж книги, наделялся какими-то своими чертами и особенностями. Этого парня звали Колин, он был высокий, стройный, глаза его всегда были чуть влажные, словно от слез, но на самом деле он плохо переносил этот климат, но совершенно никому не жаловался. Колин имел привычку широко жестикулировать, на что постоянно ворчали его соседи за столом, но если он увлекался в своем рассказе, то его ничто не могло остановить. Мне нравился этот Колин, он заметно оживлял все вокруг себя, но парень не догадывался о своей особенности, потому что для него это было чем-то обыденным и понятным. - Видите того господина с бледным как мел лицом? – говорил он полушепотом, улыбаясь глазами. – Он тут лежит всего два месяца, но при каждом осмотре, он закатывает неистовый скандал. Видите ли, у него нет времени тут лежать. Фишер категорически запретил ему покидать больницу, у него очень сложная форма туберкулеза, а он не воспринимает этого. Думает, что это на подобии простуды и лечиться должно так же эффективно и быстро. Я как-то встретился с ним в холле, у него был такой потерянный вид, все уши прожужжал о том, на сколько он несчастен. - Да тут все несчастны, - возразил в свою очередь я. – Я уверен, что каждый бы хотел забыть пребывание здесь, как страшный сон. - Не все, увы, - отозвался Колин, качнув головой со светлыми рыжеватыми кудрями. – Кто-то здесь словно в своей тарелке. Вы только взгляните на того джентльмена в сером, видите, как он улыбается? И поверьте, это не напускное веселье. Он лежит полгода, с легким воспалением, наверняка, таким же легким, как и его отношение к этой болезни. Но в этом что-то есть… хотел бы я так же легко проводить здесь время. - А вам здесь трудно? - Еще как! – выпалил он, кивая головой, от чего его мелкие кудри слегка подпрыгнули. – Иногда я вспоминаю, как хорошо в моем родном доме, как там тепло и уютно. Тут царит вечный холод и слишком ярко светит солнце. При этих словах Колин опустил глаза, от чего стали видны густые рыжие ресницы, помешав ложечкой кофе, он вздохнул. Может он и вправду тосковал, по крайней мере, мне казалось ему здесь не место. Он был слишком хорош, чтобы его так просто сломила болезнь. Больше за столом он ни про кого сегодня не рассказывал, наверное, мысли его обратились в меланхоличное русло, и он затосковал. Он был первым, с кем мне довелось тесно познакомиться, я был ему благодарен. Большую часть времени я проводил в кабинете доктора Фишера, при осмотре больных. Это был уже взрослый мужчина, у него пробивалась седина, он часто хмурился и отпускал черные шутки, порой пугая окружающих. Хотя он тоже был добр ко всем, но как врач, присвоил себе такую черту, как строгость. По началу мне было трудно, только из-за того, что кабинет Фишера располагался на солнечной стороне санатория. Поэтому я садился в дальний угол со своей записной книжкой и делал нужные мне пометки. У меня хорошо получалось играть роль практиканта, врач охотно мне верил, ему нравилось меня наставлять и поучать, показывая снимки больных, на их легкие, пораженные болезнью. Одним словом мне доводилось изо дня в день изображать бурную деятельность, задавать вопросы, заинтересованно кивать, и вести беспрерывные записи в записной книге. Именно таким образом пролетел целый месяц, я и сам поразился такой скоротечности времени.