В июньский полдень

1 ноября 1893 года Казалось, ничто не способно изменить тот застой и ту царившую там вялую атмосферу, но в это утро выпал снег. Для меня это было удивительно, ведь день назад светило солнце, стояла сухая, слегка прохладная погода, а потом небо заволокло тяжелыми серыми тучами, в общем стало очень мрачно, а на утро все было белое от снега. С одной стороны меня это обрадовало, можно было не прятаться от назойливых солнечных лучей, я даже до полудня вышел на улицу. Хоть и снег был сильный, но я выбрал именно это время для прогулок. Запахнувшись в свое утепленное пальто, я побрел по расчищенным дорожкам, ступая в мягкий легкий снег. Настроение у меня было приподнятое, этим же утром я отправил письмо с отчетом, подробно и красочно описывая те порядки, какие царят здесь. От этого я чувствовал облегчение, словно сделал и закончил не большое и важное дело. Это было даже торжественно и блестяще. На моих губах была довольная улыбка и я вдыхал полной грудью тот высокогорный воздух, наполненный морозом и свежестью. Обернувшись, я взглянул на санаторий «Haus auf dem Berg», он возвышался величественно среди этих снегов, верхние этажи были окутаны снежной дымкой. Но ощущение отстраненности и чужеродности в этом месте не покидало меня, я отчетливо чувствовал, что мне и половины еще не известно из того, что царит здесь. И это огромное здание хранит в себе немало потаенного, и в эти тайны я должен быть посвящен, иначе и быть не могло. Это являлось моей целью, я был этим ослеплен, словно делаю какое-то благо. Но кроме снега, я в этот же день заметил еще изменения, а проявились они совсем неожиданно и не свойственно. Я зашел достаточно далеко от санатория, по узкой заснеженной дороге кто-то шел на встречу ко мне. Этот парень нес в голых руках какую-то коробку, ветер дул, развевая полы его длинного черного пальто. Тропинка была такой узкой, что разминуться тут было очень трудно, а он шел прямо на меня, опустив голову. Мне казалось он остановиться, но он чуть ли не налетел, вероятнее всего просто не заметив, от чего я невольно ступил в снег, сойдя с тропы. Он прошел мимо и задел меня плечом, но не обернулся даже. Это меня ужасно возмутило, что и заставило меня крикнуть ему в след. - К чему такая спешка? – голос мой был очень раздраженный, я так и продолжил стоять чуть ли не по колено в сугробе. – Вам следовало бы извиниться! Он, услышав мой голос, остановился и посмотрел на меня несколько удивленно. Только сейчас я заметил, что этот субъект был ко всему прочему без шляпы, снег налип на его темные волосы. Он поднял брови вверх, подбирая слова, потом, посиневшие от холода губы изогнулись в подобии улыбки. - Простите меня, достопочтенный господин! – крикнул он, но в его голосе было столько насмешки, от чего меня покоробило, и сдаваться совсем не хотелось. И тут меня осенило! - Погодите, что вы тут делаете? Пациентам запрещено выходить в такую погоду! – я впился в него глазами, чуть щурясь, крупные снежинки летели прямо в лицо. - Но вы не мой врач! – бросил он, покачав головой, и отворачиваясь. Он ушел, оставив меня в полном недоумении. Неужели до сих пор не перевелись такие наглецы. Да что он себе позволил! Так налетел на меня, что если бы я не сделал шаг в сторону, то мы бы лежали в снегу, а у него не было даже перчаток. Я от чего-то хорошо запомнил эти покрасневшие от ветра руки. Немного придя в себя, я отряхнулся и побрел дальше, но гулять расхотелось, постояв немного, я повернулся лицом к ветру и направился обратно. Скорее всего, он спускался в долину, в ближайший поселок, куда приходят все письма и посылки для жителей «Haus auf dem Berg», их обычно доставляли сюда наверх по пятницам, но сегодня была среда. *** 4 ноября 1893 года Я заметил знакомую фигуру в одинокой гостиной на первом этаже. Он сидел в мягком кресле, раскидав на журнальном столике письма, распечатывая их без какого-то определенного порядка. В бледных руках блестел ножичек для разрезания конвертов, такой блестящий, отполированный, с маленьким рубином на конце. Никто в эту гостиную не решался заходить, хотя она и была пуста, просто один вид этого парня, распространял на все помещение некую тяжелую ауру. Он был так сосредоточен и занят, казалось, даже стук двери мог бы все испортить. Черные брови тогда бы сошлись, а далее последовал бы укоризненный взгляд, строгие уголки губ даже бы не разомкнулись для приветствия. Такой я видел для себя эту картину, наблюдая из холла за Эженом, через стеклянную дверцу. Я уже понял, что он на лечении достаточно давно. Многие знали его тяжелый характер, как говорили некоторые, с ним совершенно невозможно нормально вести диалог. Он порой по долгу молчал, обращенный куда-то в свои размышления, мог говорить несколько резко, мог открыто сказать, что не хочет поддерживать беседу прямо при всех. При этом он не думал, что подобное отношение выставляет собеседника в дурном свете. Одним словом, манеры были им напрочь позабыты, а может он специально отверг это для себя. Но в глубине души я не считал, что он так плох, каким его сделало живущее тут общество. Хотелось сломать это впечатление, развеять эти мифы о строгом журналисте. Я бы долго пялился на него через стеклянную дверь, но решил действовать прямо сейчас, а не рассуждать о всяческом исходе этого знакомства. Его имя я узнал от врача, но друг другу мы не были представлены. И вот теперь внутри меня росла непомерная решительность, стараясь не упускать момента, я отворил дверь, та недовольно задребезжала стеклами, а после я так же ее прикрыл. Он еще некоторое время читал письмо, а после оторвал свой взгляд и посмотрел на меня. Да это был он, тот парень в снежной буре, несущий таинственную посылку. Из какого уголка этого мира она была? Неужели в ней таилась та самая важность, ради которой он позволил себе тогда выйти в метель, нарушив уставы«Haus auf dem Berg»? Теперь я мог рассмотреть его, на нем не было непомерно огромного пальто, волосы его были не в снегу, он сидел, закинув ногу на ногу, чуть качая носком своих черных, немного поношенных ботинок. Его образ не был «с иголочки», в нем читалась небрежность и естественность одновременно. Волосы у него были темные, густые, волнистые, не собранные в хвост или косу. Черные раскосые брови и выразительные глаза, немного навыкате. Типичный южанин. Среднее телосложение, расслабленная поза и длинные пальцы с узловатыми костяшками и не стрижеными ногтями. В одной руке он еще держал ножик, а второй рукой держал недочитанное письмо. Рядом с ним на столике лежала его истрепанная записная книга, стянутая резинкой, на книге лежало вечное перо, поодаль пенсне. Трудно было вообразить, что молодой человек, пользовался таким атрибутом как пенсне, но видимо оно так и было. На мизинце красовалось тонкое золотое колечко с печаткой. Взгляд этих серых глаз выражал вопрос, и тут я понял, сто мне следовало бы заговорить и хоть как-то оправдать такое пристальное внимание. Но он заговорил первый. - Будущий доктор Гофман, - раздался его не громкий голос с легкой хрипотцой. – Вам что-то угодно? Вы очень целенаправленно вошли. - Вам известно мое имя? – я был несколько поражен. - Доктор Фишер о вас рассказывал, мол, очень талантливый будущий специалист, - Эжен чуть улыбнулся уголками губ и вернулся к чтению письма. – Он намерен продержать вас здесь как можно дольше, чтобы вы набрались опыта, а ведь именно этого и не хватает по его мнению. У вас хорошие задатки врача, вы идеально знаете теорию, но практики у вас не хватает… Так он мне и сказал, а потом я подумал, а не о том ли глупце идет речь, который решил прогуляться в снежную бурю? И теперь я в этом окончательно убедился. Я медленно сел в кресло напротив, не сводя с него удивленного взгляда. Он назвал меня глупцом, или это мне померещилось? В это мгновение его лицо было таким спокойным, ни одна жилка не дрогнула, ни одна мышца на лице, выдавшая бы волнение, или же смех. - Так вы пациент доктора Фишера? – я откинулся на мягкую спинку сиденья и вытянул перед собой ноги, стараясь расслабиться, приняв удобную позу. – Что ж, тогда должно быть, вы трудный случай. У него нет пациентов с легким очажком воспаления в легких, обычно он берется за самых не простых больных. Можно ли узнать, как долго вы находитесь в «Haus auf dem Berg»? По началу он несколько долго смотрел на меня, потом уткнулся в письмо, а потом видимо понял, что это занятие ему не поможет, и, оставив все положил руки себе на колени. С него было трудно прочитать истинные эмоции, иногда в глазах отражалось полное замешательство, это, наверное, единственное настоящее, что проскальзывало у него на лице. После Эжен, словно брал себя в руки и глаза его становились внимательными на столько, что по спине пробегали холодные неприятные мурашки. - Шесть лет, - ответил он, немного напряженно хмуря брови. Хотя я догадался от чего он хмурился, я нарушил его личное пространство, пришел в по праву занятую им гостиную, в которой он может уже шесть лет распаковывает письма этим самым ножичком. Поэтому он смотрел на меня даже несколько обиженно. Я хотел было раскрыть рот, чтобы ответить, но он меня поспешно перебил. - Если вы пришли поговорить на интимные темы, то вы ошибаетесь, - голос его звучал крайне строго, предостерегающе. – Я не скажу ни слова о своем прошлом, о настоящем, а тем более будущем. Моя болезнь – это моя болезнь. Это мои годы, и не вам размышлять о потраченном впустую времени, в конце концов, гостем быть очень удобно. Неужели он меня упрекал? Меня это смутило и пришлось опустить глаза. Повисло молчание, в это время Эжен перестал качать ногой и смотрел на меня очень грозно. Мне нужно было что-то сказать, дабы выйти из этого мерзкого положения, в которое сам себя и бросил с головой. Но он снова не дал мне ничего сказать. - На сколько мне известно, вы приехали давно, странно, что до сих пор сохранили бледность лица с нашим солнцем, - он бросил на меня последний взгляд, слова эти были небрежны, словно ему хотелось поскорее отделаться от меня. – С нашим солнцем очень легко сгораешь. - А вы отчаянный, - сказал я, не обращая внимания на его язвительную болтовню. – Столько тщетных попыток для того, чтобы я наконец оставил вас в покое. Очень похвально, но к сожалению, на меня они не действуют. Увы, я вижу вас насквозь и знаю, что вы представляете из себя на самом деле. Так озлобленно защищать свою неприкосновенность – очень отчаянный ход. Неужели я похож на человека, которого способны отпугнуть ваши словесные шалости? Неужели он смотрел на меня с испугом? Нет, мне это не казалось! Его глаза впились в меня и румянец спал с его впалых щек. Трудно было представить, что он серьезно болен, неизлечимо болен, и никогда больше не доведется ему уехать от сюда, уехать туда от куда ему писали столько писем. В серых глазах отражалось большой грустный зимний океан, мне так показалось в тот момент. - Можно узнать, что было в той посылке? – спросил я невозмутимо, но он так вздрогнул от моего голоса, что я испугался. - Печатная машинка… - раздался его сдавленный голос, он явно обиделся на мою наглость еще больше, хотя чего это я? Я сам понимал, что надавил на него, мне стало от этого совестно. Захотелось извиниться. Но он поспешно собрал свои письма, записную книжку, ножичек положил в карман, и быстро покинул гостиную, хлопнув стеклянной дверью так, что стекла чуть не повылетали со звоном. Проводив его фигуру взглядом, обозначил внутри победу в сегодняшней битве, хотя я не хотел с ним ссориться. Вовсе нет! Сам не знаю, как так вышло, но мне показалось, что я его серьезно задел. Но сердце в груди так бешено колотилось, словно меня оторвали от земли и бросили о стену. Именно такие ощущения пришли ко мне, после разговора с ним. Так от куда мне известно его имя? Эжен Моро – пациент доктора Альберта Фишера, главного врача этого заведения. Доктору Фишеру достаются самые сложные пациенты, чаще неизлечимые, и он продлевает их жизнь на столько, на сколько это возможно. Я прохожу у него «обучение», все же моя роль тут, это роль практиканта медицинского университета. Так от куда я знаю имя этого больного? После той встречи на узкой заснеженной дорожке, я вернулся в главный корпус, решил посидеть в кабинете Фишера, поприсутствовать на ежедневном осмотре больных. Обычно это приходилось на время с полудня до двух. Я как всегда забился в угол с записной книжкой и следил оттуда глазами за всеми. Фишер уже не молодой мужчина по очереди просил каждого вошедшего раздеться, после брал свой стетоскоп и прослушивал легкие, иногда он стучал пальцами по грудной клетке больного, иногда хмурился и кивал, назначал сделать просвечивание грудной клетки, где поселилась болезнь. Его ассистент записывал под диктовку все то, что он говорил, иногда Фишер попросил меня подняться и самолично установить тяжесть повреждения легких. И тогда мой тончайший слух с точностью помогал мне определить пустоты и воспаления, что не могло не поражать не молодого врача. - У вас талант, мой друг! - любил он повторять, а потом позволял мне возвращаться на место. «У меня талант врать таким врачам, как ты» - думал я про себя и продолжал делать заметки. Но тут в белый кабинет вошел тот самый парень из снежной бури, он был встревоженный, хмурый, ничего не замечал, в том числе и меня. Пришлось вжаться в кресло, мне казалось, что я даже забыл дышать на тот момент. Он вошел и принялся быстро раздеваться, снял пиджак, рубашку, и все это было проделано с крайним раздражением на лице. - Так-так! – Фишер подошел к нему, придержав за подбородок, чуть оттянул нижнее веко, проверяя слизистую глаз. – Ваше упрямство, способно загнать вас в могилу раньше, чем вы этого заслуживаете. Целый месяц постельного режима прошел для вас впустую! А знаете от чего? От того, что вы крайне небрежно к этому относитесь! Я знаю, что вы пишите ночами, стук вашей печатной машинки не дает спать вашим соседям! Как вы прикажите мне вас лечить, если вы не соблюдаете элементарных правил? Я застыл не моргая, никогда я еще не видел главного врача в настоящем гневе, при этом его лицо побагровело, все эти слова были только малой толикой его претензий. Эжен растерянно моргнул, тогда это выглядело очень наивно. - Но редакция не может ждать месяц! – начал было парировать пациент. – Мне нужно было сдать статью вовремя! Но Фишер его гневно одернул: - Какая еще статья?! Вы должны позабыть об этом раз и навсегда! В прошлом месяце мы хотели провести еще одну операцию, но видимо бог вас любит, и вы отделались постельным режимом и температурой, но и этого вы выполнить не смогли! Не смогли спокойно полежать месяц! Эжен, это не шутки… я прекрасно понимаю ваше рвение к нормальной полноценной жизни, но если так пойдет и дальше, я просто отказываюсь вас лечить. Из всего этого сумбура меня вырывает странное ощущение, словно дежавю, взгляд мой скользит по обнаженным сутулым плечам Эжена, по его сжатым обиженным аккуратным губам, по темным завиткам волос, лежащих на бледных плечах. На худой груди шрам, видимо от прошлой операции, темно-красной полоской, не ровной линией лежит на этой груди, вздымающейся от взволнованного дыхания. В какой-то момент он глубоко вдыхает, от этого сквозь бледную, словно полупрозрачную кожу, проступают ребра. Ровная спина, он поворачивается к Фишеру спиной, давая прослушать легкие. Курчавые темные волосы лежал в два ряда, показывая длинную открытую шею, взгляд мой спускается вниз, проступают изломы лопаток, он поводит плечами, явно раздражен. И тут до меня дошло – я пропал. Именно тогда я узнал, кто такой Эжен Моро.