Глава 4. Каждой звезде - свой неба кусок
24 апреля 2018 г., 21:59
Примечания:
Отогакуре, если кто не помнит, — это, в каноне, Деревня Звука, в которой, в свою очередь, Отокаге являлся Орочимару.
Каждой звезде — свой неба кусок, Каждому морю — дождя глоток. Каждому яблоку — место упасть, Каждому вору — возможность украсть, Каждой собаке — палку и кость, И каждому волку — зубы и злость. Снова за окнами белый день, День вызывает меня на бой. Я чувствую, закрывая глаза, — Весь мир идет на меня войной. © Кино (Виктор Цой) — Песня без слов
Какие-то циферки в пятибалльной шкале. Коридоры в блевотной фисташковой штукатурке с аляпистыми мультипликационными рисунками на стенах. Сквозь толщу бурлящего шума отдаленной беготни, ребяческих вскриков и ругани учителей еле-еле доносился откуда-то знакомый женский голос в темноте. — Ты ещё так молод… ты пожалеешь об этом, Итачи. «Заткнитесь», — он устал от того, насколько она назойлива… все назойливы. — Просто смоешь всё, прости, в унитаз? Мне, как твоему преподавателю, больно на это смотреть. «Больно? Не смешите…» — несуществующие губы прорезала несуществующая усмешка над ними над всеми, над взрослыми детьми, что пытаются самоутвердиться за счет детей настоящих. Своими бестолковыми попытками вмешаться, расставить всё по своему личному фэн-шую и чувствовать себя хозяином чьей-то, казалось бы, маленькой жизни. Но его жизнь вовсе не маленькая, и никто в ней не разберется, кроме него самого. Лишь потопчут всё и разобьют, как слон в посудной лавке… — О семье должны заботиться родители. Если же твои не выполняют своих обязанностей, я свяжусь с органами опеки… Красные глаза. Из-за этого дети всегда шутили над ней и называли наркоманкой. Особенно остроумными считались вскользь брошенные фразы насчет того, что именно у неё бы стоило спросить, где лучше брать травку или мет. Итачи никогда не было смешно. У него было своё особое чувство юмора. Утомительно слушать её. Читать названия бесполезных ларечных книжонок на её столе и то интереснее: «Гипноз: психология цикличного восприятия», «10 способов борьбы с энергетическими вампирами», «Львица: история одной учительницы»… Раздражающее барахло из Турции и Таиланда разбросано там и тут. Сплошная душная пелена молочной мглы вокруг. Сон?.. — Хотя бы попробовать… — Хорошо, — собственный голос вдруг смыл мощной волной всю мутную пелену, в секунду преображая кабинет в предельно реалистичный, ясный, и даже плакаты на стенах отчетливо виделись Итачи. — Хорошо, Куренай-сенсей, я попробую. Я схожу на день открытых дверей и запишусь на их подготовительные курсы. Никаких проблем в моей семье нет. Нескрываемый бесстыдный вздох облегчения. «Спасибо, спасибо тебе, мальчик, что ты сказал эти слова, и мне не придется тратить время на то, чтобы звонить твоим родителям-алкашам домой и ещё заполнять кучу утомительных скучных бумажек для органов опеки!». Взрослые такие простые. — Точно? — всё-таки спросила она, опомнившись. А в глазах запросто читалась изо всех сил скрываемая даже от самой себя мольба: «Скажи, скажи, соври, соври…». И хочется сказать «нет», только бы разбить ей это блаженное облегчение. — Точно. Наконец-то, всё ещё сохраняя внешний облик зрелой и заботливой преподавательницы, выпустила — и он вылетел из кабинета пулей. Другой кабинет. Глобусы, карты, породы камней. Шум перемены. Вальяжные образы развалившихся на стульях одноклассников прямо перед его носом. — …и там, короче, это… учебный план у них такой, или типа того, сечешь? Чем больше учится студентов, тем больше правительство отстегивает бюджет. А если учится мало — то закрывают это ПТУ нахуй. Поэтому там, в общем, держат всех… Братан мой говорит, ходит раз в неделю, и заебись — не выгнали до сих пор, а на сессии тройки рисуют всем. — Что за ПТУ? — вдруг разрушил мирный ритм монолога четкий, неожиданный вопрос. Голосом, что звучит в их кругу слишком редко. Сперва его, казалось, даже не услышали. — Итачи? — одноклассник надул удивленно губы и выгнул выразительно бровь. — Тебе зачем, штукатурщиком быть собрался? Открыл в себе творческие таланты на покраску стен? Или потянуло в ЖКХ, ибо думаешь, что любого сантехника ждёт немецкая блондинка с буферами? Все в классе загоготали, откидываясь кто назад, кто вперед, пока по кабинету не прошло ёмкое, хорошо слышимое «да». И так же резко, как прекратился басистый хохот искривленных в ехидстве лиц, исчезло и все остальное, все, кроме надоедливого рингтона будильника на телефоне. Итачи лениво нащупал маленький металлический корпус с большой зеленой «горошинкой» фирмы на обратной стороне. В глаза заслепил цветной экран. Мало у кого такие имелись… на нём была даже камера на два мегапикселя. Учиха смутно представлял, во сколько зеленых обошёлся этот телефон дамочке в мехах, что додумалась прогуляться ночью по парку, но его это мало волновало. Больше его волновали эти узенькие кнопочки на корпусе, по которым хрен попадешь. Так начался новый день. И сегодня он, наконец, вынудил себя подняться к первой паре, что, с одной стороны, очень его радовало облегчением души, а с другой, он предвещал комментарии… которые, если подумать, были в принципе всегда. Если Итачи приходил рано утром, вся группа гудела и пердела во главе с преподавателем, что, надо же, его высочество соизволило — аж к первой паре! — почтить своим светлейшим обликом сие скопище грубых неотёсанных автомехаников, это событие надо срочно внести в государственные праздники их страны! Как остроумно. А если Итачи в очередной раз приходил ко второй или третьей, то начинался бубнеж из разряда: «Мы вас выгоним, будьте уверены, ещё хоть раз, ещё хоть раз, что за безобразие, что за неуважение, что за инфантильность, вы же будущий специалист!..», а Итачи с равнодушным, отсутствующим видом поддакивал, извинялся, говорил какие-то размытые фразы и выискивал взглядом местечко, где сесть. Всё же, слухи его не обманули — из этого прелестного учебного заведения не выгоняют даже Хидана и Дейдару, а уж тихого Итачи и вовсе особо не замечают. В первую очередь его план на учебу здесь включал в себя главный пункт: не раскрывать свои интеллектуальные и прочие способности окружению. Он знал, что в отличника преподаватели вцепятся руками и ногами. А выходки посредственного студента стерпятся молча… Почти. Сегодняшний день, кажется, всё же обещал быть чуть дерьмовее обычного. Он увидел в дверях ПТУ преподавателя и осознал, что непростым выдастся утро за порогом этого небольшого здания с виднеющимися красными кирпичами за облезшей желтой краской, которую по углам скрашивали разнообразные надписи, самой любопытной из которых была: «892357I55II — Дейдара 500 р», в которой, очевидно, 500 р подразумевалось за грамм чего-нибудь, а не то, что думают те, кто все-таки ему звонит. Веко Итачи дрогнуло, когда он подошёл чуть ближе к училищу и заметил, что надпись немного видоизменилась, и слово «Дейдара» зачеркнули красным маркером и дописали крайне знакомым почерком (кажется, Сасори) слово «Бревно». Губы болезненно искривила ухмылка, и резко стало как-то душно — легкие стягивало внутри странным голодом. Душно от того, какие все вокруг веселые, беспечные и тупые. Дети. И сейчас на пороге его ждала унылая, никчемная и раздражающая детская проблема в лице грузной женщины в возрасте, что линзами своих очков дотошно высматривала с хищным интересом всех, до кого бы доебаться, и прямо в тот момент, когда оптический прицел был наведен на его локацию, он выбрасывал в урну сигарету. Где-то в её голове щелкнул рубильник, и для обоих всё окрасилось в мигающие красные цвета тревоги. — У-ЧИ-ХА И-ТА-ЧИ! — зашипела она, сбегая по лестнице вниз. — НА ТЕРРИТОРИИ НАШЕГО УЧЕБНОГО ЗАВЕДЕНИЯ… — Извините, я забылся, — примирительно поднял руку Итачи. Он ненавидел, когда на него кричали. Отчего-то просто не мог этого терпеть. Напоминало что-то из детства всякий раз. — Задумался о предстоящих экзаменах… — Ох, вы у нас, значит, задумчивый, — поставила руки на пояс эта преподавательница электротехники, кривя ярко-малиновые губы в широкой самоуверенной ухмылке. — Так задумались, что снова потерялись на три дня. Неужто так мало ума в головушке? — Я болел. — Справка! — Принесу потом. — Пройдемте со мной в кабинет, — угрюмо приказала преподавательница. — Держим тут… быдло, иждивенцев… — брезгливо замычала она себе под нос, ведя Итачи в корпус, — в наше бы время… Рассматривая полноватый силуэт в вязаной розовой кофте перед собой, Итачи думал об удушении и о том, что её бы душить не стал. Всё же душить — это что-то слишком интимное, что-то для личного счета, дающее прочувствовать другого человека и его боль и страх всеми своими рецепторами… А эту… не хочется даже резать — было бы похоже на разделывание свиньи. Может… отравить. Отравить было бы лучшим вариантом. Чтобы вообще не касаться её плоти, но смотреть, как она корчится в муках. — Давайте-ка глянем ведомость, — кривя нос, хмыкнула она, присаживаясь за свой стол в кабинете с кучей фотографий с разнообразными физиками и плакатов с формулами и изображениями пока ещё строящегося Большого Адронного Коллайдера, в запуск которого никто особо не верил, а эта самая учительница и вовсе твердила, что европейцы ни на что не способны, и проект — выброс миллиардов в пустоту. — У-у-у, да-а… Вы, Итачи, я смотрю, учиться не любите. Оно и понятно. Это, знаете, становится сложно для организма, когда он вынужден справляться с нагрузками иного рода, например, с наркотическими отравлениями… — Не было у меня никаких отравлений, — нахмурился студент. — Каждая выкуренная сигарета — это мини-отравление ядом под названием никотин, Учиха, — самодовольно высказалась преподаватель, чувствуя себя так, словно произнесла нечто воистину остроумное. «Каждая встреча с вами и вовсе радиоактивное заражение…» — угрюмо сощурился Итачи. — Тут вопрос об отчислении на педсовете будет однозначно, — прикрыла накрашенные голубыми тенями веки женщина. — И я замолвлю слово в его пользу. Мне надоело за вас отчитываться. Красавчики с пустой головушкой пускай идут в стилисты, а не на мужские профессии. Боже правый, когда вы уже подстрижете ваши волосы? И эти крашенные ногти… — Спасибо за комплимент, — холодно высказался Итачи. — Буду знать, что вы ко мне относитесь предвзято из-за внешности. — Можете барахтаться и ёрничать сколько влезет, шуму не больше, чем от маленькой собачки. Кто хочет отчисления — будет отчислен. — А кто не хочет? — склонил голову вбок Учиха. — Тот пускай исправно посещает занятия, — заявила преподавательница и открыла какую-то тетрадь. — И приносит практические работы. — Я принес, — Итачи полез в свой черный пакет-майку и достал оттуда файловую папку с чертежами электроцепей, которые он делал пару часов вчерашним вечером. Очень сложно было не реагировать на провокации этой женщины и быть покладистым. Но он внушал себе, что терпеливость по отношению к вышестоящим — проявление его зрелости, и так делают все взрослые (на самом деле нет — вот что он понял на работе: многие взрослые всё равно не теряют глупой гордости до последнего, но зато теряют деньги и место). — Неправильное оформление, я её не приму, — брезгливо фыркнула преподавательница и своими окольцованными кучей золота пальцами отодвинула папку назад. — Я объясняла, как правильно оформлять мои практические самостоятельные работы. Но вас, как обычно, не было на паре. Вот и выкручивайтесь. Срок вам до завтра. Механический карандаш на столе мог бы так удобно лечь в руку. Острый кончик и крепкий пластиковый корпус. Так он выколол бы глаз ей в одну секунду. Но мешали очки. Судя по всему, иногда терпеливость демонстрирует другим людям зависимость и слабость. Стоило ей сказать, что он напишет на неё докладную за оскорбления сам. Хотя он и правда был слишком зависим от этой пожилой змеи. — Эбису! — позвал Итачи слишком непривычно нервным голосом, оборачиваясь к заполняющимся студентами партам. В сощуренных холодных глазах рябило от ярости на весь мир вокруг. — Показывай мне электроцепи…***
Наконец-то этот дерьмовый день подошёл к тому самому моменту, когда с учебы можно было утекать и валить в автосервис. Правда, Итачи слишком непривычно трясло от целого микса разнообразных неприятных осадков язвительности каждого преподавателя, одногруппников и друзей. Да, люди затыкаются, стоит послать им полный пренебрежения и отвращения взгляд, но до этого они всё равно не могут не пристать, улыбаясь и щурясь, со своими «безобидными» подъебами, «остроумными» замечаниями и многими другими жалкими попытками вступить с ним хоть в какой-то контакт. Их, судя по всему, в самое сердце задевала его отчужденность от коллектива, молчаливость и непохожесть на остальных. Но какая-то явно ощутимая темная и мрачная жила внутри него не давала им сделать его вовсе изгоем. Работа была его отдушиной. Но отвратное настроение имеет свойство липкими ворсинками притягивать к себе как можно больше грязи. — Итачи, послушай, — натянуто улыбаясь и почесывая затылок, обратился к Учихе Какаши, пока он заполнял бланк осмотра автомобиля. — Я, конечно, понимаю, ты по большей части работаешь с машинами… но ты ещё и работаешь с людьми. А они приходят не только починиться — они приходят поболтать, получить приятное обслуживание, улыбку. Улыбайся, пожалуйста, Итачи. Не надо своими тучами разгонять нам клиентов. Крутись. Все личные проблемы мы оставляем дома. Итачи ненадолго замер, задерживая дыхание и кусая губу. Всё тело и мысли сосредоточились одной обособленной точкой вокруг сжатого в пальцах гаечного ключа. Даже здесь. Даже здесь он кого-то не устраивает, даже здесь считают своим долгом рассматривать его под лупой и искать хоть один изъян. Лишь бы найти повод. Он. Чинит. Машины. Люди. Приходят. Чинить. Машины. Итачи медленно, но с колоссальным нажимом откручивал гайку одними пальцами и беспрестанно думал о том, к чему в этой элементарной замечательной системе лизание задниц. Он говорит вежливо? Вежливо. Он здоровается, задает все вопросы по инструктированному алгоритму работы с клиентами, прощается напоследок? Почти всегда. Что. Ещё. Им. Нужно. Чтобы он — автомеханик — рассказывал им шутки и анекдоты? Ведь автомеханик — это всегда полубухой веселый мужик в комбинезоне, а не студент! — так они думают? Черт возьми! …при этом Итачи, откровенно говоря, забывал, что сам ненавидит неприветливый сервис, и когда ему в магазине не улыбаются. Он был слишком зол для объективности и мыслей о том, что между предприятиями малого бизнеса кипит огромная конкуренция, на которой именно сервис — ключевое боевое орудие. Всё, чего он хотел — чтобы эти руки сейчас откручивали не гайки, а чьи-то пальцы. Постепенно к нему приходило осознание, что нужно держаться. Держаться. Вдох-выдох. «Ты Учиха Итачи. Тебе плевать на всех. Пусть думают, что самоутвердились за твой счет, пусть вытирают о тебя ноги. Тебе платят за это. Ты потом получишь диплом за это. Всё. В конце концов, они всего лишь люди. Из плоти и крови. Из одного и того же дерьма. Способные запросто умереть, если надолго оставить заведенный автомобиль в непроветриваемой мастерской», — успокаивал он себя, попивая чай в подсобке. И это помогало. Не успокоить — удержать, захоронить. Поглубже, подальше, ведь невозмутимость — его кредо по жизни. С работы он ускользнул даже чуть раньше положенного — Какаши с каким-то сочувственным виноватым вздохом отпустил его сам. И ноги странным, неожиданным образом понесли Итачи по темным улицам непривычным маршрутом. К набережной реки Накано. Он вспомнил, как шутил над ним Шисуи в далеком прошлом: что где-то в глубине его — Итачи — души живет маленькая ванильная девочка, которая любит сидеть у воды, думать и грустить. Но если раньше он с пресным видом глядел на воду и думал о действительно каких-то глупых, бессмысленных вещах, типа «Почему я родился именно в этой семье, и что бы было, если бы родился в другой?» или «А что, если я персонаж книги, всего лишь плод чьего-то больного воображения, набор множества букв?», то теперь его голову занимали другие, нетипичные мысли о построенной на этой реке ГЭС и том факте, что только благодаря ей этот город и появился. «У города, который выполнил свою задачу, нет будущего, — решил сам для себя он, опускаясь на бетонные плиты дамбы и разглядывая блики желтых фонарей в черной воде. — Остается только сгнить. В этом мире больше нет для нас места. И ради чего я живу? Чтобы чинить машины день ото дня? Чинить машины всю жизнь… — Учиха неторопливо достал сигарету и покрутил её в пальцах, прежде чем раскурить. — Если бы я не родился, Саске бы был единственным ребенком в семье, как он всегда мечтал. Может, он даже не был бы маленькой истеричкой, — уголок губ болезненно дрогнул в полуусмешке. — Но раз уж я здесь… — Итачи в неясном ленивом порыве вынул сигарету изо рта и всмотрелся в оранжевый огонек сквозь прикрытые веки, — то это моя реальность». Под кожанку скользко пробирался влажный холодный ветер, заставляя содрогаться и отчего-то то и дело оглядываться. Он так устал сегодня. Казалось, закрой на секунду глаза, и ты вовсе не на улице, а в теплой кроватке, и так клонило в сон. Но хотелось хоть как-то повлиять на привычный цикл существования: дом-учеба-работа-дом. Казалось, приди на набережную ночью, сядь да подумай — и жизнь вдруг исправится; мрачная чернильная вода и сверкающие на ней желтые блики нашепчут ответы на все вопросы. Он так нуждался в этих самых ответах, даже если и вопроса сформулировать не мог. Но Итачи окружала только лишь отчужденная и безразличная к нему тишина да редкий шум автострады позади. Даже какая-то группа шумных, пьяных подростков проплыла мимо него в своем качающемся темпе, не обратив на него никакого внимания и не попытавшись даже покуситься на его сияющий голубым экраном Сони Эриксон. А вышел бы такой забавный круговорот воровства в природе… По-другому Итачи бы не смог. С самого рождения его путь был в это ПТУ, в этот автосервис, к этой набережной. Все манящие развилки были лишь насмешливой, раздражающей попыткой жизни сбить его с толку. Эти развилки были не для него, и хорошо, что он на них не купился и не сделал лишнего круга. Они для Саске. Ему подготовительные курсы, ему институт. Он так решил. А потом пусть хоть небеса падают — он только кинет в них иссушенный своими губами догорающий окурок.***
Идея погулять оказалась удачной — к приходу Итачи домой все уже спали. Лишний раз общаться ещё и с домашним коллективом у него желания точно не было. С ними ведь тоже нужен особый сервис, особое лицо и правильные слова по другой инструкции. Но хотя бы дома он хотел не работать. Он зашёл, по привычке, на кухню, и сразу же в глазах блеснула стеклянная бутылка водки на столе. Выпить её ему, что ли?.. Но ему нужно было переоформить самостоятельную работу про электроцепи. Ещё и вставать через шесть часов. А необходимо ему было сейчас, по ощущениям, сна на пару суток. К черту эту водку. И электроцепи к черту — сделает утром. Когда он открыл холодильник и озарил кухню небольшим источником света, с губ слетел несдерживаемый смешок. Спящий блаженным сном Саске в прямом смысле повернулся ко всему миру задом в облегающих синих боксерах, демонстративно выпячивая его в позе эмбриона, пока на полу покоилось сброшенное одеяло. Итачи, кстати говоря, спал так же, но об этом никто не был в курсе — он ведь запирал свою комнату. Поставив на плиту мамин суп, старший Учиха присел рядом со спиной лежащего на диване младшего брата, после чего собрал с пола одеяло и накрыл им всё самое интересное. — Н-н… — кажется, Саске проснулся и повернул немного голову в сторону брата. — Нии-сан? — Спи. — З-втр с-ббота, ты помнишь? — промямлил он, мучительно выдавливая каждый слог. «Бля», — честно высказался внутри себя Итачи, который, естественно, и думать об этом не имел сил. Очевидно, он совсем забыл об их уговоре. — Конечно, помню, — невозмутимо хмыкнул старший брат. — Спи. Сняв суп с плиты и поставив перед собой тарелку, Итачи приступил к долгожданной трапезе, и ему, откровенно говоря, казалось, что даже ест он с каким-то удушающим отчаянием… и откуда только это чувство отчаяния бралось? В его жизни всё нормально. Всё правильно.***
Сон. Какое маленькое слово, и как много в нём блаженного, трепетного, жизненно-важного смысла. Как его всегда мало было для Итачи. И как ему не хотелось с ним прощаться. Итачи даже не взглянул на экран телефона, нажимая кнопку выключения наощупь. Плевать он хотел на эту учебу. На эти электроцепи. На эти кривые улыбки, пустые глаза. На то, кто что скажет. Пусть хоть тычут ему в лицо дулом пистолета или чьим-то мерзким половым органом — он не встанет. Он уже спит. И, Господи, как же он счастлив, как же он до безумия счастлив забить на всё и спать, спать, спать — ещё минуту, ещё час, и ещё час… С этой эйфорией не сравнится ни секс, ни хоть один наркотик в мире.***
Проснулся Итачи от шума новостных телепередач за стеной. Отец, как обычно бывает на выходных, предпочитает начинать день в объятиях телевизора. — Пап, давай посмотрим кино, — взмолился усталый юношеский голос из гостиной. Значит, Саске уже вернулся с учебы. Суббота — сокращенный день. — Сын, важно знать, что происходит в мире, — пробасил поучительно Фугаку, и Итачи понял, что сейчас начнется лекция от отца для Саске, и он точно не имеет шансов ещё поспать. Хотя, куда уж спать дальше. — Политическая грамотность — основа жизни любого уважающего себя гражданина страны… Как назло именно в такие моменты, когда из комнаты не желательно выходить категорически, хочется и пить, и в туалет, и просто выйти мышцы размять. «Может, получится вытечь из своей комнаты незаметно для всех?» — молился Итачи, с некой повседневной беззаботностью выходя из своей комнаты и стараясь делать это столь беспечно и естественно, чтобы никто даже не обратил на него внимания, как не обращают внимания на все привычные глазу вещи. — Нии-сан! Вот. Же. Маленький. Кидалово. — Доброе у… день, — лениво отозвался Итачи. — Когда мы поедем?! — глаза его уже горели. — Саске, не ори, — шикнул Фугаку. К счастью, новостной заголовок «Если не мы — то нас!» уже завладел им полностью. — Куда поедем? — нахмурился старший. — В автосервис! — с явным негодованием напомнил Саске. — На чем поедем? — всё ещё не просыпаясь до конца и думая о туалете, тупо спросил Итачи вновь. — На твоём байке! — мечтательно и просто дико ухмыльнулся младший брат. — А… — потирая глаза и зевая, протянул старший. — Ну это… возьми железную канистру и дуй на заправку. Он пустой. На, — он протянул младшему деньги, только что вытащенные из кармана. — Чек и сдачу мне. — М-м-м, — Саске сперва надулся, беря в руки деньги, но, за пару секунд взвесив все «за» и «против», вновь воссиял и побежал одеваться. — Не забивай ему голову лишними вещами, — буркнул Фугаку, переключая канал. — Его будущее не в автосервисе. Итачи смерил отца холодным взглядом, после чего опустил глаза в пол. — Знаю. Конечно, он знал — не просто знал, он так решил, и так будет. — Как-никак, — вдруг с беспечной веселостью продолжил Фугаку, — руки у Саске растут из жопы! «Блядь», — вздохнул Итачи внутри себя, постукивая себя по голове за то, что чуть было не воспринял диалог с отцом всерьез.***
Уже через час Итачи и Саске в шлемах усаживались на мотоцикл, и Саске сиял, как девочка, правда девочки с такой звериной дикостью обычно не скалятся в экстазе предвкушения. Откровенно говоря, Итачи вновь ловил себя на мысли, что такое лицо Саске его… заводит. Да, действительно, было в нём что-то эдакое. То, чего нет в девочках. И в других парнях. Вся эта бьющая через край агрессивная энергия. Такое ощущение, что Саске не только в драку лезет агрессивно при любом случае задетого ЧСВ, но и агрессивно радуется, даже в некотором роде агрессивно смеется (эти пародирующие Итачи самодовольные ухмылочки — его отдельный вид искусства), может, и агрессивно учится, и, главное, при всём при этом остается его маленькой сучкой. Итачи мог поклясться, что в постели Саске будет маленьким плаксивым котенком, ибо именно эту сущность младший так остервенело пытается скрыть от всех вокруг. — Свалиться хочешь? — холодно бросил Итачи, явно намекая на то, что Саске его никак не держит и предпочел ухватиться просто за сидение. — Обхвати меня. — Угу, — кивнул младший Учиха, и от невинной отстраненности не осталось и следа — прижался к брату, как возлюбленная. Итачи не сдержал смешка. Эти объятия — будто поиск какой-то защиты, будто попытка схватить соломинку — какие-то умоляющие… Они вызывали в нём странный теплый трепет. Хотелось большего. Намного большего. Сейчас он прокатит его с ветерком. — Уа-а-а! Нии-сан!!! — Саске не мог не заверещать, когда Итачи выехал из двора, обогнул пару улиц и рванул по автостраде. Старшему казалось, что братишка вот-вот раздавит ему ребра, ибо тот вцепился в него совсем уж безжалостно и прижался головой в шлеме к его спине. — Ты с ума сошё-ёл?!!! — Ха-ха-ха-ха! — Итачи, казалось, смеялся впервые за много лет, ещё и так открыто, даже злобно. — А ты трусишка, Саске? — НЕТ!!! — резко заявил обиженный младший. — Но у меня есть здоровый инстинкт самосохранения!.. — Как насчет сброситься со скалы и посмотреть, что будет? — Итачи не мог удержаться от первого приходящего в голову примитивного троллинга. Страх Саске и полный контроль над ситуацией заводили его до дрожи и питали блаженным оазисом. — Не-е-ет!!! — взмолился едва ли не ревущий младший, впиваясь ещё крепче. Он слишком паниковал, чтобы распознать очевидную шутку. Перед глазами всё плыло, а сердце болезненно било по ребрам. — Мы же умрем! — И на учебу не надо будет ходить! — Я лучше буду на учебу ходить!!! — ломающимся голосом вскрикнул Саске, панически глядя на едущие впереди машины, к которым они приближались на какой-то космической скорости. — Саске, ты меня любишь? — перекрикивая шум ветра, громко спросил Итачи вдруг, всё ещё пребывая на своей властной волне. — Нет! Ты урод, Итачи! Псих! Мудак! — в панике заорал младший, когда его старший брат, нарушая все правила дорожного движения, как истинный мотоциклист-коллекционер-боковых-зеркал-автомобилей или, по-простому, самоубийца, проскользнул меж двумя иномарками. — Ну тогда мне терять нечего! — ЛЮБЛЮ! — завопил, жмурясь и едва не переходя на писк, Саске. — Ты самый лучший в мире брат! — Ла-адно-ладно, — довольно промурлыкал Итачи, снисходительно сбавляя скорость. — Так уж и быть, позволю тебе почувствовать кайф ветра свободы. Как тебе шестьдесят? Саске помолчал немного, привыкая к уменьшенной скорости и глядя на то, как плавно, но быстро скользит дорога под ногами, как потоки воздуха приятно ласкают одежду, несмотря на то, что это немного холодило. Как радостно затрепетало сердце. Это воистину напоминало странное чувство свободы. Правда, парадоксальной свободы в полном контроле Итачи. Но он доверял ему в эту секунду целиком, так, что этой свободой был полностью доволен, и отчего-то и не думал сесть за руль сам. — Классно! Вечно бы катался! — забывая все прежние переживания, воскликнул младший, и Итачи, ухмыляясь в своём великолепии, прильнул немного к нему, распрямляя спину. До работы ещё оставалось много времени, и Итачи беспечно ехал всё дальше и дальше, чуть за город, к реке. Недалеко от места, куда они ездили с Цунаде, но он об этом даже не думал. Вечернее тусклое солнце еле-еле бликовало сероватым цветом на воде в мелькающих прорезях пролетающих мимо деревьев. — Нии-сан! Давай у Накано притормозим! — Угу. Честно говоря, он тоже об этом подумал. Всё же, река Накано ему никогда не надоест. Было в ней что-то такое… стоическое. И горы вокруг, такие высокие, зеленые, простирающиеся на многие километры ввысь за рекой и отражающиеся в ней — это завораживало его разум, утягивало внутрь этого безгранично глубокого, мертво-спокойного образа. Он съехал с главной дороги на выстеленную гравием второстепенную и, сильно сбавляя скорость, доехал до вымощенного острой галькой и круглыми камнями пляжа. На песочек тут не было и намека. Отдых у Накано этим и был прекрасен — слишком естественный, настоящий, без доли искусственного гламурного комфорта курортов. Тихо, безлюдно. Только Итачи, Саске, урчащий четырехтактный Ямаха, Накано и лес. И острая галька в кроссовке, черт бы её побрал. Итачи с блаженством глядел на выбежавшего на берег брата, что оглядывался вокруг и впитывал всё серое небо, воду и камни, бледно-желтое тусклое солнце и хвойно-зеленые деревья. Впитав до предела возможностей всю эту красоту, он зажмурился в наслаждении и сцепил руки в замок, потягиваясь ими к небу в довольном урчании. А Итачи только лишь неподвижно опирался задом на бок сидения байка, уже покуривая сигарету. В такие моменты Саске казался ему особенно красивым… в этих поношенных джинсах, беспечно расстегнутой синей ветровке и белой футболке, которую младший донашивал за старшим. Хотя известно было (всей семье), что Саске уже который год ждал, когда Итачи надоест его черная кожанка, и он, наконец, скинет её Саске со своего барского плеча, и тогда, как Саске воображал, он будет ходить по району столь важный и суровый, что вокруг него весь мир будет трепетать. Однако Итачи считал, что ветровки идут Саске больше брутальных кожанок. Может быть, когда он станет студентом, когда станет совсем взрослым, тогда — да, это будет, вероятно, очень и очень горячо, но сейчас — нелепо. Саске нагнулся к гравию, рассматривая камушки под ногами и выискивая, вероятно, что мог бы метнуть в реку. Зачем-то взял в руки какой-то зеленый осколок стекла. — Саске, не трогай всякую дрянь, — строго приказал Итачи, застегивая свою черную кожаную куртку. Младший виновато встрепенулся и выбросил непотребный предмет из рук. — Да я так… круглые камни ищу… — Собрался блинчики пускать? — Ага! — широко ухмыльнулся Саске в манере «всех победю!». — Хм, — Итачи молчаливо затянулся сигаретным дымом. В то время Саске уже чего-то откопал и, замахнувшись, сделал бросок. Камешек один раз оттолкнулся от поверхности реки и издал жалостливый «бульк», погребенный в толщах холодной воды. — Как я и думал, — проворковал с самодовольной ухмылкой Итачи, туша бычок носком кроссовка и рывком вставая с байка. Конечно, теперь он просто мечтал, горел и рдел стремлением показать младшенькому класс. У того же уже на лице было усталое пренебрежение, мол, ну давай, Итачи, начни выёбываться, ты же всегда у нас такой распиздатый. Довольно быстро Итачи выцепил взглядом подходящий плоский камешек, и, присев на корточки, взял его, сощурился и метнул мастерски, оттренированно — не зря он воздвиг себя в ранг искусных мастеров грустить у речки по вечерам. «Цок, цок, цок, цок, цок, цок, цок», — легко касаясь воды и пролетая над ней стремительной птицей, наделал множество кругов камень, прежде чем, наконец, утонуть. — Годы тренировок, — усмехнулся Итачи, просовывая руки в карманы. Саске нахмурился и взял в руку новый камень. — Стой, — мягко прервал его Итачи и, громко шелестя гравием под ногами, подошёл к сидящему на корточках брату совсем близко, после чего тоже присел. — Ты даже держишь его как-то не так… — старший аккуратно взял изящную кисть младшего в свои грубоватые, натруженные руки с чудовищно ловкими и — на постоянное удивление Саске — сильными пальцами, которые в этот редчайший момент не сжимали его где-нибудь до хрустящей боли, а нежно, едва касаясь шершавой кожей, играли с его ладонью, располагая в ней камешек по-своему. — Прямая параллель поверхности воды, по которой ты запустишь камень, должна быть как бы продолжением твоей руки… — говоря эти слова, Итачи чуть не засмеялся в голос с самого себя. Ему не хватало только фразочек вроде «думай как камень, будь камнем, прочувствуй камень…». Всё же педагогика — не слишком его конек. Или всё же его?.. — Ага! — воссиял Саске, теперь уверенный, что всё точно получится, и свершил бросок. «Цок, цок, цок… бульк». — Ну, уже прогресс, — пожал плечами Итачи, на что Саске только фыркнул и, в ненависти ко всему человечеству, угрюмо скрестил руки на груди, что делало его искусственно взрослее и нелепее. Он явно хотел обскакать Итачи с первого (фактически: второго) раза. — Да ладно тебе. Будто умение пускать блинчики по воде тебе когда-нибудь в жизни пригодится, — закатил глаза Итачи. Тут впору было бы заехать мелкому по выпяченной наглой жопе, как с самим Итачи не раз делал в детстве отец в подобных ситуациях. Может, тогда Саске не вырос бы такой сучкой. Но раз Итачи воспитывал его столь баловно, то, вероятно, именно маленькую сучку себе и хотел. — Давай, пора на работу ехать. Приехав, наконец, в автосервис, Итачи понял, что как-то уже устал — аж до начала рабочего дня. И что всё это его достало. Благо, хотя бы против его братика тут никто ничего не имел. — Как похож, ай как похож!.. — ворковали все кругом, хотя Итачи не видел между ними особого сходства. Всё-таки Саске гораздо симпатичнее, чем он. Уродился без этих странных скул, которые оттеняют щёки полосками. Да и в общем и целом он такой… черненький. Но при этом с такой белой кожей. Котеночек. Вроде взрослый уже, а в его глазах всё ещё именно он — котеночек и не больше. — Главное мне не мешай, — с настойчивой угрозой изгибая бровь, предупредил Итачи брата, застегивая комбинезон. — Конечно! Уже скоро они копались под капотом иномарки среднего класса, и Итачи, что греха таить, не мог упустить ни одного повода, чтобы лишний раз не потрепать братца по голове, не хлопнуть по плечу и не прижаться поближе, пока тот, мучительно хмурясь и пыхтя, дрожащими от страха накосячить руками что-нибудь выделывал. И больше всего Итачи обожал всяческие растяжимые понятия того, как стоит держать гаечный ключ или шестигранник — лишний повод коснуться рук Саске на ровном месте. — Нии-сан, нормально? — опасливо спрашивал Саске в очередной раз, завершив одно из заданий. «Нет, — вздыхал внутри себя Итачи, глядя на слабо закрученные гайки и кривые детали, — кажется, эти руки созданы только для того, чтобы перебирать бумажки в офисе и жать кнопочку на принтере — отец был прав. Хотя… Это ведь только самое начало». — Для первого раза неплохо. — Итачи! — крикнул Какаши из приемной. — Клиент! — Иду! — громко гаркнул тот в ответ, вынимая тряпку из кармана и вытирая руки. — Я с тобой! — настойчиво заявил Саске и поплелся за братом. В мастерскую уже была закатана явно знакомая им обоим оранжевая машина. Такая точно стояла у них во дворе у соседнего дома. Саске угрюмо сощурился в размышлениях, совершенно так же, как Итачи, и, глядя на их одинаковые «суровые» лица, Ямато и Какаши уже похихикивали и что-то шутили. Правда, на самом деле, так просто выглядела учиховская задумчивость по своей натуре — внешне мрачно, но за этим ничего не таилось. — Итачи! — прозвучал удивленный женский голос от той, что только вышла из салона автомобиля. Это была внешне очень опрятная и аккуратная девушка, неловко прижимающая к торсу маленькую сумочку и стучащая каблучками по бетону мастерской. — Изуми, — задумчиво хмыкнул он, склоняя голову вбок. Вроде они живут близко, но он, кажется, уже года три её не видел. — Я слышала, что ты работаешь где-то здесь, но и не думала, что тебя встречу! — радостно воскликнула она, звякнув брелоком ключей в руках. — А это, неужели… — она перевела удивленный взгляд на Саске, — твой маленький братишка? — Здравствуйте, — смущенно поздоровался Саске. Он всегда очень неловко чувствовал себя рядом с друзьями Итачи. Откровенно говоря, он при них лишний раз и вздохнуть боялся — это же друзья Итачи, а что они подумают! И всё такое. Поэтому встречи такие он терпеть не мог. Хотя окружение брата всегда было ему до чертиков интересно. — Хы-ы, — вдруг совсем не по-девичьи протянула она с широкой улыбкой, — да, я по-омню тебя! Ты меня явно ненавидел, — засмеялась она, и Саске хмуро покраснел ещё больше. — И-извините, ну… — он не знал, что на это ответить. — Да ладно, ты же был маленький! — А что с машиной? — прервал спектакль Итачи, деловито доставая блокнот и карандаш. — А. Ну… — казалось, от резкой смены темы у Изуми вылетели все мысли из головы. — Шины менять пора. И ещё у меня багажник заедает. — Угу, — кивнул Итачи, записывая что-то в блокнот. — Комплексную диагностику дополнительно не желаете? — на автомате вопросил он, даже не изменяя шаблонный вопрос в более дружественный формат, будто перед ним и правда стоял незнакомый человек. — Хм-м, не думаю, — прокручивая в пальцах локон волос, задумчиво ответила она. — У нас в этом месяце акция на полугодовое хранение шин, — безэмоциональным, отточенным на одну и ту же фразу голосом оповестил Итачи, записывая в блокнот что-то ещё. — Скидка 20%. — Да я у Шисуи в гараже храню, — пожала девушка плечами, в то время как Саске с любопытством встрепенулся, услышав знакомое имя. Судя по всему, Шисуи он помнил гораздо лучше. — Также на этой неделе скидка на покраску элемента 30%, — беспечно добавил Итачи вновь в своей роботообразной сервисной манере. — Да она совсем новая, — усмехнулась Изуми, которой эти бесконечные навязывания уже надоели, но она понимала, что Итачи действует по инструкции и это его работа — пытаться впихнуть всего побольше, ведь на них смотрит его начальник. — Хорошо, тогда пройдем к стойке и оформим договор… — Итачи, — обратилась Изуми к старшему Учихе, пока тот выискивал какие-то бланки за стойкой, — а ты где сейчас учишься? Мы с Шисуи о тебе уже совсем ничего не знаем… По её глазам была видна какая-то томительная ностальгия по детству, когда они дружили всем двором и были как одна семья, и ей казалось, что она вырастет и обязательно выйдет за Итачи замуж. Сейчас она смотрела на него, уже взрослого, работающего, в потертом комбинезоне и с масляной сажей на кончиках пальцев, и понимала, как это было глупо. И как хорошо, что это осталось лишь глупостями детства, и она не стала цепляться за такого вечно хмурого и мрачного друга. Хотя где-то в глубине души что-то болезненно сжималось остатками воспоминаний и наивных светлых чувств… Она тогда никогда бы не подумала, что в итоге Итачи вырастет таким. Что-то внутри цепко стягивало и царапало по ещё живому. — В сорок пятом, — повседневным тоном ответил Итачи на этот обыкновенный вопрос, и глаза Изуми расширились в ужасе. — В-в… — она чуть не сказала «этой шараге», «ПТУ» и прочие пренебрежительные эпитеты, которые студенты этих заведений с удовольствием использовали сами, но били рожи за их использование другими, — училище? — Угу. — Но, Итачи! Ты же был отличником! — Сейчас я здесь, — Учиха красноречиво указал на стойку. — Работаю. Изуми, посерев и как-то потеряв духу, прислонилась к стойке, пока Саске бегал по ним обоим недоуменным взглядом. — Но ведь люди и в институте работают, Итачи, — как бы ненавязчиво вдохнула она, опуская веки. — Не на той ставке, на какой работаю я, — отрицательно покрутил головой Учиха. — Понятно… дело твоё… — пожала плечами Изуми и перевела взгляд на младшего. — А ты, Саске, как? Как учеба? — А, я? — встрепенулся Саске, вновь чувствуя себя неловко. — Хорошо. — М-м-м, — довольно улыбнулась девушка. — Молодец. А кем хочешь стать? И куда поступать? — Я… хм… — Саске глубоко задумался, — не знаю ещё… Нии-сан говорит, я пойду в институт, а уж куда и как… Я бы хотел, как он, разбираться в машинах, — дрогнув уголками губ, признался подросток. — Саске, — устало и раздраженно шмякнув какую-то кипу бумаг о стол, обратился Итачи, — ты получишь престижную профессию. А тут ты развиваешь ум и мелкую моторику — это всё. — Но, Нии-сан, мне нравится… — робко начал младший брат. — Тебе нравится развлекаться со старшим братом, а не сам автосервис, — отрезал Итачи. — Не обманывай себя. — Итачи… — неловко вымолвила Изуми. — С вас две тысячи триста, — объявил он деловым тоном и сунул ей какую-то бумажку. Его уволят… Хотя… Изуми вряд ли станет писать на него жалобу. Да и как бы она выглядела? «Ваш сотрудник мало лизал мой зад»? Слабый повод для увольнения — Итачи знает свои конституционные права. — Хорошо, — нервно дрогнув и опустив в раздражении веки, ответила она и принялась искать кошелек в сумочке. Лучше бы сгладить ситуацию каким-нибудь вопросом… вроде бы так делают нормальные люди? — А как там Шисуи? — Получил красный диплом, — улыбнулась Изуми в облегчении от того, что Итачи сам решил разрядить обстановку. — Устроился в корпорацию, в городе. Каждый день на работу ездить тяжело, пускай у нас у обоих свои машины… переедем, наверное, ближе. «Ну и слава Богу», — хмыкнул внутри себя Итачи. — Саске тоже будет поступать в город. — О, это замечательно. Только надо бы ему скорее решать, на кого. — У нас скоро экскурсии будут, — неловко вмешался в диалог про самого себя Саске, — дни открытых дверей, всё такое… — Тебе же до поступления ещё учиться и учиться, — хмуро выгнул бровь Итачи. — Ну, если поступать в Отогакуре, то надо записываться к ним на подготовительные курсы за пару-тройку лет до поступления. Те, кто ходили к ним на курсы, в итоге точно поступают, и потом, даже если у кого-то баллы выше, бюджетных мест на них не остается. Отогакуре — самый престижный институт же. А по остальным нас уже только в следующем году повезут. — Хм-м-м, — протянул Итачи в откровенном охуевании со всех этих новостей. А хотя, смысл лишний раз напрягать свой охуевательный аппарат? Итачи было прекрасно известно, что даже семьи среднего класса тянут стоимость подготовительных в Отогакуре с трудом. Так что смысла и думать об этом нет. — Саске, я тебя предупреждаю, что их цены мы не потянем. — Да я понимаю, — уныло вздохнул Саске. — Просто хотя бы факультеты посмотрю, чего там расскажут, на что вдохновят… — Это верно, — согласился Итачи, и вдруг в кармане у него запиликал телефон. У Саске сразу же, стоило увидеть объект вожделения, как у собаки Павлова, загорелись глаза и потекла слюна. Он так и видел в замедленной съемке, как Итачи изящно нажимает на кнопки этой крутейшей мобилы… завидно! Затем состоялся краткий диалог, в ходе которого друзья Итачи выяснили, что у него завтра выходной, и, в связи с этим, настойчиво тащили его сегодня к Хидану в гости, ибо у того обнаружилось дома «кое-что, гы-гы-гы, типа». Итачи имел лишь смутные догадки относительно объекта интриги, и ему было плевать, но в итоге его всё же заманили бесплатным бухлом. Ох, напиться в хлам, как свинья, он был бы сейчас и правда не прочь — от чистого сердца «да»! — О, — удивленно подняла брови Изуми, когда Итачи сбросил звонок, — Шисуи недавно с зарплаты купил телефон такой же! Нет, ну он серьезно сегодня напьётся. В стельку. И никак иначе.***
Кое-чем «гы-гы-гы» оказалась обыкновенная кассета с немецким порно, поэтому Конан на вписку целесообразно решили не приглашать. Мало того, что кино ей вряд ли понравится, так ещё и накинутся на неё после просмотра всей гурьбой (за исключением Итачи и некоторых других, кто уснет), вместо того, чтобы интеллигентно пообсуждать мнения. Родители Хидана свалили в какой-то религиозный лагерь на природу, а он, как «прилежный» студент училища, остался на этот период дома, и оттого несколько дней трехкомнатная хата была только его. Ребята собрались всей толпой в гостиной — кто на полу, кто на диване — с пивом и чипсами. Итачи, на самом деле, любил всякого рода образовательное просвещение, если бы только ради этого не нужно было вставать по утрам. Оттого идею полночи смотреть порнуху он воспринял ровно, тем более известно было, что, когда парни собирались целой кучей смотреть еле как откопанную где-то кассету, делалось сие не с целью удовлетвориться, а с целью просто поржать друг над другом. Ещё и чувство запретного плода щекотало что-то внутри. — Итак, фрау ничего, — хмыкнул Хидан, глядя на блондинку с огромной грудью, выпирающей из прозрачного пеньюара. Та, по законам жанра, набирала какой-то номер и мило «шпрэхала» по телефону «зи дойч». — Надеюсь, садовника или сантехника ты оценивать не будешь? — не удержался от ехидного комментария Итачи. — Ну это по вашей с Дейдарой части, я так думаю, — отразил оппонент, весело прыгая бровями и делая неопределенный жест рукой. — Педики. — Пфы! — насмешливо фыркнул упомянутый блондин, раскуривая косячок. — Ты вообще мир неправильно видишь, Хидан… тебе необходимо прозрение… — он вальяжно растянулся в меру свободного места на старом диване, покрытым сверху похожим на красный ковер узорчатым покрывалом. — Ну давай, торчок, залечи мне про прозрение, — с нескрываемым пренебрежением высказался Хидан, покрутив в руках зеленую бутылку. — Гитлер трахнул тебя в зад во время очередного прихода? — Вот это, — Дейдара достал из кармана какой-то порошок с неясным варевом, — истинный секс, а не ебля в жопу. Знаете чё… — блондин с какой-то блаженно-ядовитой улыбкой поднял голову к потолку, — мне на всех смотреть смешно… прыгают чего-то, носятся за такими пресными, бессмысленными вещами, не представляя даже, что бегают за обыкновенными фантиками по сравнению с тем, что можно получить элементарным химическим путем за деньги. — Ты считаешь, твоя наркота лучше секса? — брезгливо усомнился Хидан. — Ты даже не представляешь насколько, — улыбка Дейдары стала широкой, нечеловеческой, пугающей. — Это взрыв. — Это иллюзия жизни, — угрюмо вставил своё Пейн. — Иллюзия счастья. За которой на самом деле кроется умирание. — Это из вашей реальности я кажусь вам умирающим, — наклонил запрокинутую голову вбок Дейдара. — А я из своей реальности вижу умирающими вас… Тонете в безвкусной пресной жиже социального днища. Итачи нервно повел плечами, будто сгоняя с них комара. Ему показалось, будто кто-то изучил его голышом под лупой и сейчас зачитывал ему вслух всю неловкую правду, которую он никак не мог скрыть. Чувствовал, будто упускает что-то из рук, будто растрачивает жизнь зря, пока на самом деле можно было бы жить иначе… Пока на самом деле можно было жить. Серовато-мутный калейдоскоп дней его жизни медленно переливал пьяные узоры перед глазами, из картинки в картинку, и этот мирок казался ему, сидящему на ковру в обнимку с зеленой бутылкой, столь обособленным, будто все вокруг жили по-настоящему, а он один — не жил. Будто он сейчас был на суде, и ему зачитали приговор. Но на самом деле на него никто и не обратил внимания, и слова были обращены вовсе не ему. Почему он воспринял их так близко к сердцу? На экране, наконец, началась ебля. — А он кто всё-таки — сантехник или ремонтник? — вдруг спросил Кисаме, прерывая зарождающийся спор друзей. — Хы, — Хидан сощурил глаза и расплылся в ехидной улыбке, — в любом случае — трубочист, — и все загоготали с его шутки, кроме Нагато и Итачи. — Бля… — протянул вдруг вновь студент, прерывая монотонные вздохи и ахи, — пялит прямо в жопу. Вот че, интересно, надо сделать, чтобы телка дала аж в жопу… — В нашем великолепном училище можно обучиться приворотным обрядам и приобрести необходимые зелья, — хмыкнул Хошигаки, после чего важно отрыгнул с пивасика и посмеялся. — Любую хрень у Дейдары из карманов взять, плюс водочка или лучше шампанское — оно газированное и градус высокий, убьёт быстро. Если бы в мире не существовало всего этого дерьма, я бы до сих пор ходил девственником со своим преступным ебалом. — Прямо любая? — вдруг усомнился Какузу. — Любая, кроме самого Дейдары — у него уже иммунитет к этому дерьму, — загоготал Кисаме, и все заржали вместе с ним. — Это ты зря, — прикрывая улыбку ладошкой, вставил Сасори. — Дейдара тоже даст в обмен на своё торчалово в любую дырку своего тела. — О, расфантазировался, — кривя губы в злой и натянутой ухмылке, заговорил блондин. — Поди днями и ночами мечтаешь, что я приползу к тебе за дозой, готовый на всё… я читаю это по твоим глазам. — Я просто знаю, что это вопрос времени, — самодовольно усмехнулся красноволосый и прижался губами к зеленому горлышку бутылки. — И знай, ты всегда можешь на меня положиться — я уже откладываю на твою дозу денежки… А ты пока поучись классу у этой фройляйн, кстати, вы чем-то похожи, но ты даже симпатичнее. — Ох, флирт! — прижал якобы смущенно ладошку ко рту Хидан. — Сасори влюбился в торчка, какая мелодрама! — Я просто хочу увидеть его унижение… — пожал плечами Акасуна. — Неужто ты не трахнул бы Дейдару за какие-нибудь гроши, а, Хидан? Наступит время, и он и за полтаху будет давать в зад… — Я не пидор, простите, девочки, — вскинул руки Хидан. — Я б трахнул только фройляйн. — И я, — усмехнулся Кисаме. — Жопы у всех одинаковые, — фыркнул зло Сасори, вновь прикладываясь к бутылке. — Прицепились к этим жопам, будто жизнь — порнуха, — пренебрежительно пробасил Какузу откуда-то из тени. — В реальности этим местом люди срут, нахуй вам это надо? В дерьме пачкаться. Воцарилась тишина на фоне немецких охов и ахов за мутно-зеленым экраном. Кажется, Какузу сломал всем присутствующим их прекрасные влажные иллюзии, горячие мечты, жизнь, и даже Итачи как-то сильнее взгрустнул (просто от унылости всей этой никчемной беседы). Правда вряд ли кто-нибудь догадывался, чей нежный маленький зад он представлял сейчас на месте этих широких бедер на экране… — Зато узко, — наконец, выискал аргумент Хидан, подняв поучительно указательный палец. — А на прочие вещи можно, так сказать, закрыть глаза — они станут видны уже после того, как ты кончил. — И останутся на гандоне или на твоём члене, — фыркнул оппонент. — Нормальные люди перед этим клизму делают, — скрестил руки на груди Сасори. — Деревня. — Это не вариант, если ты кого-то споил у бати в гараже, — противопоставил Какузу. — Блядь, — закатил глаза Хидан, и у Акасуны уже тоже явно под красной челкой рдело раздражение. — Кто не рискует, тот не трахается! — заключил Дейдара где-то на своей астральной волне и свистнул. — Взрыв! — Как же хочется трахнуть кого-нибудь, — взмолился тихо Хидан. — Эй, Дейдара, может, ты дашь мне за сотку уже сейчас? — лениво предложил Сасори, у которого тоже колом стояло в штанах от происходящего на экране. Женщину уже имели сразу двое и всюду. — Могу дать тебе пару грамм, чтобы ты успокоился, — промурчал, расслабляясь в кайфе, Дейдара. Кажется, перед его взором всё уже распускалось благоухающими цветами, а голос Сасори был где-то вдали. — Иди нахуй… — А давайте в литрбол, пока не стало совсем уныло, м? — предложил Сасори, обращаясь уже ко всем. Парни, дабы забыть, наконец, про грусть, молчаливо кивнули и принялись бухать активнее. Особенно Итачи. Он, казалось, вообще не отлипал губами от горлышка бутылки, пока не высасывал оную до дна. Ни с кем не общаясь, почти не слушая бесед и не смотря увлекательное шоу, он лишь пытался утопить себя на дне зеленого стекла. Оттого и в сон его сморило раньше всех. Кисаме заботливо уступил ему своё место на диване, видя, что Итачи уже почти не живой, и только лишь смотрит в одну точку и бурчит сам себе что-то про сервисное обслуживание и алгоритмическое лизание задниц. И, стоило Итачи приземлиться пятой точкой на мягкую мебель, он сразу же уснул, несмотря на яркий свет, гогот друзей, стоны немки и всё на свете. Алкоголь принес ему мало радости или избавления, но хотя бы спать было воистину приятно. Проснулся Итачи от жуткого желания пить. Он обнаружил себя, лежащим на расправленном диване в окружении Хидана, Нагато, Какузу и Пейна. Кисаме дрых, сидя в кресле. За окном чирикали утренние птички. Пять утра. Все уснули только-только. Итачи пропустил, вероятно, всё веселье, и слава богу. Когда он, стараясь быть как можно тише, бесшумно поднялся и прошёл в коридор (годы тренировок бесшумного проникновения в свою комнату через проходную гостиную родителей не прошли даром), то поймал ушами какие-то странные звуки. Вернее, стоны. Из приоткрытой белой двери ванной в темный коридор шла желтая полоска света, и, подойдя ближе к ней, чтобы попасть, наконец, на кухню, Итачи разглядел происходящее без особого труда. — М-м-н… ах… — тихо постанывал Дейдара, который лежал туловищем на стиральной машине, животом вниз и головой, повернутой набок. По нему было прекрасно видно, что он совершенно не в адеквате, скорее, совсем в астрале. Тело полностью расслабленное, как желе, как податливая марионетка — свисающие с машинки жилистые, совершенно неженственные, но изящные руки качались в такт каждому новому толчку, который совершал Сасори. Дейдара вряд ли понимал, что происходит. Вернее, понимал — было что-то в глазах, какая-то болезненная, тягучая томность, но тело его было неспособно на сопротивление. Он был просто куклой в сильных руках Акасуны. Красноволосый весь вечер спаивал его, как мог, и, судя по всему, своего добился. — Хва… тит… — хрипло, даже как-то шипяще, попросил он на выдохе, явно не особо веря, что ему это поможет. Сасори провел рукой по его спине, после чего зарылся кистью в светлые волосы, поблескивающие от утреннего солнца в маленьком банном окошке, и наклонился к затылку, вдыхая носом аромат. — Прости… — совсем тихо, едва слышно прошептал он, не останавливая движения бёдер. — Не могу… Итачи сощурился и скривил губы в непонятную то ли улыбку, то ли гримасу. Неужели где-то глубоко внутри Сасори жил парадоксально заботливый и нежный человек? А сейчас — ещё и довольный до блаженного трепета, ведь Итачи отчетливо видел на его профиле диковатую, животную ухмылку одними уголками губ — упоение чувством обладания. Сасори было хорошо. Дейдаре, вероятно, не очень, но это мало кого волновало. Итачи завидовал Акасуне. Сейчас он был похож на живого человека. Может, не слишком человека, но очень даже слишком живого. Он взял то, что было ему не положено. Он взял то, что, он знал, причинит ему боль, отчуждение, ненависть — Сасори будет страдать от этой дурной одержимости дурным человеком, наркоманом, и главное, наркоманом его пола, одногруппником. Ещё и взял он его насильно — долго охотясь, подступаясь, разглядывая, заманивая в ловушку. Остаётся лишь пожелать ему удачи. Может, ему удастся приручить зверька к ноге. Итачи выпил воды, вернулся в коридор, и, всё ещё пьяно шатаясь и глядя на мир вокруг мутным взглядом, натянул кроссовки, кожанку и вышел за дверь, в холодные объятия утреннего тусклого солнца. Он ненавидел спать в гостях. Его тянуло домой даже в таком ужасном состоянии. К счастью, автобусы уже ходили, и он доехал до дома быстро. Ему казалось, что он бесшумный, как ниндзя, однако, по факту, грохотом ключей в замке и топотом подошв он разбудил весь дом. Воскресное утро. Уснули обратно все быстро. Теперь он хотел поесть. Но как он мог забыть, что на кухне его ждёт нечто более аппетитное, чем мамин плов? Саске снова спал с бесстыдно выпяченной задницей без одеяла. И почему он вечно носит такие идеально облегающие его ягодицы боксеры? — Са-аске-е, — пьяным и развязным, но тихим, вполне ласковым голосом протянул Итачи, закрыв кухонную дверь и опёршись на неё. — М-гх… — недовольно пробурчал тот в ответ, даже не проснувшись и не обернувшись. Итачи лишь шире усмехнулся и принялся ласково ворковать дальше: — Са-аске… мой маленький глупый братик… — он подошёл к нему совсем близко, рассматривая его выпирающие из-под донашиваемой за старшим братом серой майки позвонки. К стене был направлен изящный профиль. Явно большая младшему майка открывала вид на ключицы и даже немного соски, которые Итачи смог разглядеть, присев к брату поближе. — Н-н… — ресницы Саске в муке затрепетали, а брови нахмурились, но всё же он смог разлепить глаза. — Нии-сан… — хрипло выдавил он, и Итачи довольно запустил руку в мягкий ёжик немного влажных, но очень теплых волос. Кое-кто за ночь весь вспотел. Вот и сбросил одеяло на пол. Плотоядная ухмылка на губах Итачи становилась всё шире. Всё более дикой. А в голове что-то пульсировало дымкой возбуждения. Он наклонился к самому уху подростка и прошептал: — Не боишься простудиться, глупый братишка? — после чего демонстративно провел жестковатыми, мозолистыми пальцами по нежной и бледной коже плеч, а затем спустился к обтянутым боксерами мягким ягодицам, и, бесстыдно пройдясь по ним, отчего Саске сразу вздрогнул, двинулся рукой ниже к бедрам, куда мог дотянуться. — Ты весь холодный, — от его шёпота Саске, казалось, затрепетал ещё больше. — Н-нии-сан, ты пьяный? — опасливо спросил очевидное он, и Итачи блаженно потерся о его ухо и щёку носом. — Чуть-чуть, — томным, низким голосом ответил старший, правда, такая оценка была далека от истины. Скорее, он был очень сильно пьян. — Надо согреть тебя, не думаешь? Итачи взял одеяло с пола и, потянув его на себя, лег с Саске рядом, прижимаясь грудью к его спине. И полувозбужденным членом к его ягодицам. После чего приобнял его, положив руку на его плоский, немного подкачанный пресс, которому, правда, всё равно было очень далеко до мускулатуры брата. Он ухмыльнулся вновь, вдыхая хвойный запах волос, и уткнулся в нежную, горячую шею: — Почему ты дрожишь, Саске? — прошептал он с какой-то сладостной тягучестью. — Нии-сан… ты странный, — обнимая себя руками, заговорил Саске уже совершенно проснувшимся, немного паникующим голосом. — Я тебя боюсь. Нии-сан, иди спать. — Я с радостью посплю с тобой, — хищно улыбнулся Итачи. — Не надо меня бояться, — губы еле коснулись бархатной кожи, пуская по спине младшего ощутимые мурашки. — Просто я по тебе так соскучился, знаешь… Почему ты меня так ненавидишь, Саске? — Нии-сан… — задыхаясь, обратился Саске, оглушённый грохотом собственного сердца, который Итачи прекрасно чувствовал. — Я-я т-тебя вовсе не ненавижу… — Не ври… я знаю, ты меня терпеть не можешь, — речь Итачи лилась с его губ горько-сладким сиропом, который он будто бы размазывал под майкой брата своей ладонью, отчего тот прогибался в спине и дергался. — Иначе ты бы так не сопротивлялся и не боялся… я ведь даже не делаю ничего плохого. — Не надо, — пискляво прошептал еле-еле Саске, безуспешно цепляясь за литое запястье блуждающей по его торсу и груди руки. — Брат, не надо… Ты пьяный… Тебе надо спать… пожалуйста, Нии-сан… хватит. — Что не надо? — глумливо усмехнулся Итачи. — Что я делаю? — Не надо… трогать меня… — А с каких пор мне вдруг стало нельзя тебя трогать? Я же твой старший брат, — довольно проворковал он и сжал брата крепко, потираясь лицом о его шею и затылок. — На работе… — вдруг задумчиво, пьяно заговорил он, опаляя горячим дыханием брату позвонки, — мне говорят, я слишком холодный, действую не по инструкции… а тебе я улыбаюсь, но тебе это не нравится… маленький… ц… — Итачи глотнул воздух, полый и пресный, ни капли не избавляющий его от удушения, и в раздраженном порыве подмял Саске под себя, хватая его кисти и пропуская мимо ушей жалобный вскрик. Под его тяжелым весом сейчас располагалось худощавое, угловатое и костистое тело брата, которое так и хотелось вдавливать в диван всё сильней, чувствовать, чувствовать с трепетом наслаждения, как его мягкие косточки впиваются в Итачи всюду, пока он упирается твердым членом ему в живот. — Просто признай это, м? — с нервной, болезненной усмешкой на грани безумия, прошептал он, ласково кладя ладонь на щёку брата и, нежно поглаживая её большим пальцем, глядя в его дрожащие, влажные глаза, расширенные в непонимании и ужасе, кричащие ему что-то своим черным огнем. — Признай, ты ненавидишь меня… — Н-н… — Саске всхлипнул, давясь воздухом и теряясь, — нет… это не так… — Саске-Саске, глупый… мне не нужна твоя ложь. Я хочу твоих искренних чувств. Признай это, — продолжил с мрачным хрипом шептать старший и, нежно проводя большим пальцем по губам младшего брата, сместил ладонь ему на шею, постепенно усиливая хватку. Тот вздрогнул в панике и вцепился свободной от хватки рукой в, казалось, чугунное запястье Итачи, но тот будто и не ощущал сопротивления вовсе, наступая безжалостной, стоической стихией на беспомощного брата. — Пусть лучше так… ненавидь меня, Саске… Давай, скажи мне это. Ненависть честнее любви. Ненависть никогда не врет. Ненависть никогда не уйдет и не предаст… Ненависть — самое преданное, глубокое, самое сильное чувство в мире, и я хочу его, дай мне его, Саске… — Кха! — тот задыхался в кашле, хватая еле-еле поступающий, пронизанный спертым запахом пива воздух, царапая сжимающую его шею руку, брыкаясь под каменно-тяжелым телом брата и рыдая от страха, что он умрет, что сейчас Итачи — пьяный, совершено пьяный! — убьёт его, просто убьёт, потому что он сошёл с ума, потому что этот человек — не его брат, кто угодно, но не его брат… — Не… навиш… жу, — прохрипел он, давясь горькими слезами и глядя в холодные, совершенно безжизненные глаза Итачи, — ненавижу тебя, — тихонько всхлипнул он ещё раз, чтобы брат, наконец, отпустил его. Тот ухмыльнулся, прикрывая веки, и, играючи, будто всё происходящее — лишь шутка, убрал руку с шеи и заботливо стер влажные дорожки с мокрых щёк. Вероятно, это был самый странный механизм психологической защиты, который могла изобрести психика Итачи, но он работал на удивление эффективно. Он рушил всё вокруг, но зато ему, Итачи, было не так больно. Он научил себя питаться этим, упиваться этим, проглатывать все солёные слёзы и крики ярости обожаемого им существа с удовольствием. Потому что слов любви он не понимал. А то, чего он не понимал, его не интересовало. Оно просто пролетало мимо, будто не существовало, и оттого не могло его насытить, не могло хоть как-то взбудоражить его засыпающую, усталую, умирающую суть. Итачи смотрел на дрожащего, бесконечно потирающего саднящую шею брата с кривоватой, болезненной улыбкой; от всего выпитого алкоголя его заклинило в петле непонятных отчаянных мыслей. Оглушенные стуком своих сердец, они даже не услышали родительских шагов, и, лишь когда на кухне включился свет, обратили на них внимание. — О, разбесились опять с утра пораньше, — проворчал Фугаку, проходя в дверной проём и ища глазами пульт от маленького кухонного телевизора. — Итачи, у тебя там всё ещё детство, что ли, в жопе играет? Слезь с Саске. — Итачи, где ты был? — спросила обеспокоенным тоном вошедшая на кухню вслед за мужем мать. — Ма-ама, — с дымчатым полуотчаянным ехидством протянул Итачи, вставая с Саске, который, казалось, одеревенел. Шатаясь широкой амплитудой маятника, он с трудом поднялся на ноги, и, пройдя пару шагов, устремился в сторону Микото, что смотрела на него удивленно и прятала вспотевшие ладони в карманы домашнего синего халата. — Мама, — улыбчиво повторил он и навалился свинцовыми объятиями на женщину, которая скорее поставила ноги шире, чтобы не свалиться на пол вместе с сыном. — Мам… — Итачи, — испуганно прошептала она, глядя в пустоту из-за его плеча. — Итачи, как же ты напился… ужас… — Мам, ты тоже меня не любишь… ненавидишь меня… — Ну что ты, что ты, — залепетала она, обняв Итачи в ответ и начав хлопать его по лопаткам, — ты же мой сын, я тебя очень люблю, я горжусь тобой… — Нет, если бы ты любила… — устало ухмыльнулся он, но прервал себя, — впрочем, неважно. Он хотел сказать: «Ты бы ушла, наконец, от нашего отца». Но даже будучи пьяным, он не смог сказать этого. Не хотел. Пошло оно всё… устал. — Мам, — снова обратился Итачи, уже как-то влажно, тоскливо. Вдыхая розовый аромат её духов, — мам… — Да, сынок, — натягивая кривую улыбку, проговорила мягко Микото, поглаживая сына по спине, чтобы скорее его успокоить, ведь она видела его таким впервые в жизни, и сейчас её душу раздирал панический ужас. — Я здесь, я здесь… Что такое? — Ничего, мам… Мимо торопливыми, резкими шажками пробежал Саске, закрывающий челкой покрасневшие глаза. Послышался щелчок в ванной комнате. — М-да, — брезгливо пробасил Фугаку, ставя чайник на плиту. — Вот в наше-то время…
